Жесткая экономия в кризис не помогает

Результаты европейского эксперимента с затягиванием поясов - налицо, и они предельно ясны и понятны: режим самоограничения не работает. Но почему столь ошибочная идея стала стандартным ответом Запада на финансовый кризис?

Будучи не в состоянии предпринять конструктивные действия, способные привести к какому-то результату, Конгресс США недавно дошел до того, что просто начал играть с экономикой страны в игру "кто круче".  Катастрофа с предельной суммой долга уступила место "фискальному обрыву", который превратился в масштабные сокращения оборонного бюджета и в ограничение расходов, известное под названием "секвестирование". Что бы дальше ни происходило в налоговой сфере, дальнейшее сокращение государственных расходов вполне вероятно.

Таким образом, меры жесткой экономии, которые были характерны для политики европейских стран, начиная с 2010 года, в несколько измененном виде пришли и в США. Единственный вопрос заключается в том, насколько серьезными и болезненными будут результаты такой встряски, и кто примет на себя главный удар. Но все это – полный абсурд, так как опыт Европы в очередной раз показывает: принятие мер жесткой экономии в стране, сталкивающейся с экономическими трудностями - это совершенно неправильно.

Страны еврозоны, Великобритания и государства Балтии добровольно стали участниками большого эксперимента, целью которого является выяснение того, способна ли находящаяся в экономической стагнации страна добиться благополучия. Меры экономии, подразумевающие целенаправленное снижение зарплат и цен за счет сокращения государственных расходов, направлены на уменьшение государственных долгов и дефицита, на рост экономической конкурентоспособности и восстановление малопонятного "доверия бизнеса".

Последний аспект является ключевым: сторонники мер экономии считают, что урезание государственных расходов подстегнет частные инвестиции, поскольку это является сигналом к тому, что государство не будет ни вытеснять на рынке частные инвестиции своими инструментами по  стимулированию, ни увеличивать долговое бремя. Если все будет так, потребители и производители почувствуют уверенность в завтрашнем дне и начнут тратить больше, что позволит экономике страны вновь расти.

Руководствуясь такой логикой и стремясь выбраться из полосы последнего финансового кризиса, в результате которого резко вырос государственный долг, Европа вот уже четыре года старательно затягивает пояса. Результаты этого эксперимента сейчас уже ясны, и они весьма убедительны: меры жесткой экономии не работают.

Леваки и марксисты побеждают в Европе

Большинство экономик периферийных стран еврозоны с 2009 года находятся в состоянии свободного падения, а в четвертом квартале этого года впервые в истории произошло сокращение в экономике еврозоны в целом. Экономика Португалии просела на 1,8%, Италии - на 0,9%. Даже считавшаяся локомотивом региона экономика Германии отметила снижение на 0,6%. Великобритании, несмотря на то, что она не входит в еврозону, с трудом удалось избежать участи первой из развитых стран мира, где наблюдалась тройная рецессия.

Единственная неожиданность заключается в том, что такие события сами по себе стали неожиданностью. Еще в июле Международный валютный фонд выступил с предупреждением о том, что единовременное сокращение государственных расходов взаимосвязанных экономик в период рецессии, когда процентные ставки уже и так были низкими, неизбежно подорвет перспективы роста. Это предупреждение прозвучало на фоне уже имевшихся многочисленных данных о том, что в каждой стране, принявшей меры жесткой экономии, объем долга существенно вырос по сравнению с докризисным периодом.

Соотношение долга к ВВП в Португалии выросло с 62% в 2006 году до 108%. В Ирландии этот показатель вырос более чем в 4 раза: с 24,8% в 2007 году до 106,4%. Соотношение долга к ВВП в Греции подскочило со 106% в 2007 году до 170%. Долг Латвии по отношению в ВВП вырос с 10,7% в 2007 году до 42%. Все эти статистические данные еще не начали оказывать влияние на социальные издержки мер экономии, включающие небывалый с 1930 года уровень безработицы в странах, входящих сейчас в еврозону.  Так почему же власти стран продолжают идти по этому пути?

Европа экономика

Структура 500 основных компаний Европы

Политика экономии была и остается для еврозоны стандартным ответом на финансовый кризис как по экономическим, так и по идеологическим причинам. Экономическая причина в том, что других доступных вариантов было очень мало. В отличие от США, которые смогли в 2008 году спасти свои банки, поскольку их Министерство финансов и центральный банк были в состоянии принимать любые дополнительные обеспечения и гарантии, какие хотели, странам Евросоюза пришлось субсидировать свою неплатежеспособную банковскую систему (которая была в три раза крупнее, имела вдвое большую долю заемных средств по сравнению с американской банковской системой) просто дополнительной ликвидностью.

Они были вынуждены сокращать расходы и клясться в "незыблемой приверженности евро". Американская банковская система сократила свой долг, провела рекапитализацию и теперь готова развиваться. В Евросоюзе из-за его медлительной бюрократии даже не приступили к этому процессу. В итоге экономики стран еврозоны продолжают сокращаться, несмотря на все более сомнительные обещания о якобы возвращающейся уверенности.

В идеологическом плане интуитивно-понятная привлекательность мер строгой экономии (не тратить больше, чем имеешь) сегодня производит свое гипнотическое воздействие. Если понять, как режим жесткой экономии превратился в стандартное направление либерального экономического мышления в момент, когда государства находятся в беде, это покажет нам, почему такой курс столь соблазнителен и опасен.

Франкфуртская школа, марксизм и толерантность

ИДЕЯ С ИЗЪЯНОМ

Экономия является весьма соблазнительной идеей, учитывая простоту ее главного принципа - долг нельзя покрыть новым долгом. С течением времени верность этого тезиса подтверждается, однако долго так продолжаться не может. Имеются еще три менее очевидных фактора, подрывающих простое утверждение о том, что испытывающим финансовые трудности странам следует отказаться от расходов. Первый фактор дистрибутивный. Его суть заключается в том, что воздействие мер экономии на разных уровнях общества ощущается по-разному. Находящиеся в нижней части схемы распределения доходов в пропорциональном отношении теряют больше, чем те, кто находится в верхней части.

Это объясняется их большей зависимостью от государственных услуг и меньшим объемом имеющихся у них богатств, способных смягчить последствия потрясений. 400 самых богатых американцев владеют большим объемом активов, чем 150 миллионов самых бедных из них. Самые бедные 15% американцев, что составляет примерно 46 миллионов человек, живут в семьях с доходом менее 22050 долларов в год. Попытки заставить путем сокращения государственных расходов нести бремя мер жесткой экономии население, на долю которого приходится самая малая часть распределенных доходов, были бы жестокими и трудно осуществимыми математически. Те, кто могут заплатить, делать этого не хотят, а от тех, кто не может заплатить, это требуют.

Второй фактор композиционный. Все не могут одновременно обеспечить свой рост. Если говорить  о странах Евросоюза, то несмотря на то, что для любого государства разумной мерой было бы снижение долга, если все страны валютного союза, являющиеся друг для друга торговыми партнерами, одновременно сократят свои расходы, это может привести лишь к сокращению региональной экономики в целом. Сторонники затягивания поясов не видят этой опасности, поскольку они рассматривают взаимосвязь между экономией и тратами в обратной последовательности.  Они считают, что бережливость со стороны государственного сектора в конечном счете подстегнет расходы частного сектора.

Однако, чтобы кто-то мог сэкономить, кому-то другому нужно потратиться, иначе у того, кто экономит, не останется дохода, за который он может держаться. Аналогичная ситуация наблюдается на уровне государств. Если какая-то страна стремится извлечь выгоду из сокращения внутреннего финансирования с тем, чтобы быть более конкурентоспособной в плане издержек, то для этого должна существовать другая страна, которая намерена тратить деньги на производимую первой страной продукцию.  Если же все страны одновременно будут сокращать расходы или экономить, как это происходит в настоящее время в еврозоне, не останется никого, чтобы нести расходы, необходимые для стимулирования роста.

Третий фактор связан с логикой. Представление о том, что урезание государственных расходов увеличивает доверие инвесторов, не поверку оказывается несостоятельным. По утверждению экономиста Пола Кругмана (Paul Krugman) и ряда других экспертов, это предположение подразумевает, что потребители предвидят и учитывают все изменения государственной политики в подсчетах своих бюджетов на всю жизнь. Когда государство дает сигнал о том, что оно намерено существенно сократить свои расходы, согласно этому утверждению, потребители понимают, что в перспективе их налоговое бремя сократится.

Это позволяет им тратить сегодня больше, чем они тратили бы при отсутствии сокращений. Такая ситуация позволяет покончить с рецессией, несмотря на продолжающееся на этом фоне обрушение экономики. Предположение о том, что финансово неподкованные потребители, боящиеся потерять свою работу в условиях вызванной политическими решениями рецессии, в реальной жизни будут себя вести именно так, по меньшей мере смелое, а то и вовсе глупое.

Таким образом, меры экономии представляются опасными, поскольку  при этом не учитываются порождаемые ими внешние факторы, воздействие выбора одного человека на выбор другого, а также не берется во внимание низкая вероятность того, что люди будут действовать так, как того требует теория. Для того, чтобы понять, почему эти заезженные идеи стали стандартным ответом стран западного мира на вопрос о путях выхода из рецессии, необходимо проконсультироваться с  несколькими англичанами, двумя шотландцам и тремя австрийцами.

ПРОТИВОРЕЧИЕ В ЛИБЕРАЛЬНОЙ ШКОЛЕ

Происхождение мер строгой экономии связано со спорами о роли государства в рядах представителей либеральной экономической школы. Во второй книге "Двух трактатов о государственном правлении" английский политический теоретик Джон Локк (John Locke) соглашается с тем, что с момента изобретения денег и появления частной собственности понятие неравенства стало неизбежным. Однако при этом он также признавал, что государство должно регулировать создаваемую рынком несправедливость. Тем не менее, любое государство, успешно с этим справившееся, станет достаточно сильным, и будет представлять угрозу владельцам частной собственности, которых оно призвано защищать.

В результате в либеральной школе возникло противоречие: невозможно жить с государством, которое может ограбить тебя, однако без него жить также невозможно, потому что тогда тебя может уничтожить толпа. Позднее шотландские экономисты 18-го века Дэвид Юм (David Hume) и Адам Смит (Adam Smith) обратили внимание на это противоречие. Тогда оно обрело иное измерение: как платить за государство, которого боишься, но, тем не менее, в котором нуждаешься. В качестве возможного решения виделся государственный долг, однако ни Юму, ни Смиту этот подход не нравился.

Как подчеркивали Юм и Смит, государство могло бы занимать деньги, давая предпринимателям возможность осуществлять менее рисковые инвестиции с таким же или более высоким уровнем вознаграждения за счет инструмента государственного долга. Для этих инвесторов покупка такого долга стала бы удобным механизмом финансирования того государства, в котором они нуждались, и при этом им не нужно было платить налоги. Само государство выплачивало бы им деньги, чтобы те, в свою очередь, финансировали его.

Однако проблема такого варианта свободных действий заключается в том, что по сути они не являются по-настоящему свободными. Для поиска лиц, готовых выкупить его долг, государство должно обеспечить лучшую отдачу, чем по другим инвестициям, и определить такие условия, в рамках которых деньги, не участвуя в регулируемых рынком инвестициях, направляются на изначально убыточные государственные расходы. Этот процесс приводит к сокращению роста, увеличению процентных ставок и втягивает государство в долги  сперва перед местными предпринимателями, а затем перед иностранными.

Вместо решения вопроса о том, как заплатить за государство, этот процесс приводит к постоянному росту налогов и, как предостерегал Смит, к неизбежному краху кредитора, поскольку "праздный и расточительный получатель кредита [получает доход] за счет усердно трудящегося и экономного кредитора, … направляющего значительную часть национального капитала … тем лицам, которые, скорее всего, растратят и уничтожат его". С учетом этого Юм и Смит пришли к выводу о том, что тлетворному воздействию государственного долга следует всячески сопротивляться, даже если он представляется в качестве решения вопроса финансирования государства в краткосрочной перспективе.

Британские представители либеральной школы 19-го века пытались найти выход из этого противоречия двумя различными способами. Некоторые из них, например, Давид Рикардо (David Ricardo) хотели вообще отстранить государство от участия в экономике, расценивая его действия как контрпродуктивное вмешательство в систему, которая без его участия была бы самоуравновешенной. Однако другие экономисты, такие как Джон Стюарт Милль (John Stuart Mill), увидели роль государства не просто в устранении неравенства.

Милль даже пришел к выводу о том, что государственный долг не только не ведет к банкротству страны, но и может использоваться для финансирования важных социальных инвестиций. Милль и его собратья по идеологии считали, что капитализм не может нормально функционировать в современном мире без усиленного государственного вмешательства. Они считали, что предсказываемое Рикардо самоуравновешивание маловероятно, объясняя это, среди прочего, такими факторами как нестабильность рынка труда, изменчивость деловых циклов, потребность в вынесении вопросов на голосование и рост безработицы и бедности во всем мире на фоне благополучия богачей.

Таким образом, в 19-м веке либеральная школа разделилась на два лагеря. В первый по стопам Рикардо вошли некоторые австрийские экономисты, в том числе Йозеф Шумпетер (Joseph Schumpeter), Людвиг фон Мизес (Ludwig von Mises) и Фридрих Хайек  (Friedrich Hayek). Они выступали резко против любого участия государства в экономике, отвергая его интервенции и долги. В другой лагерь, видевший необходимость в существовании более активного, а  когда это необходимо, залезающего в долги государства, помимо Милля вошли несколько британских экономистов, в том числе Джон Хобсон (John Hobson), Уильям Беверидж (William Beveridge) и, наконец, Джон Мейнард Кейнс (John Maynard Keynes).

ЗАПАДНЯ ЛИКВИДАЦИОНИЗМА

Хотя опасения относительно государства и его долгов были присущи  либерализму с самого его зарождения, неприятие государственного долга стало излюбленным политическим пунктиком только после того, как появились достаточно крупные государства, чтобы можно было урезать их расходы и сокращать степень их участия в экономике. В 1920-х и 1930-х годах, особенно в Австрии и США, все большее число экономистов стало искать ответ на вопрос о том, почему реальные экономики, несмотря на предположение об их способности к самоуравновешиванию, двигались по орбите "подъем-кризис-спад", причем делали это весьма наглядно. Представители этой школы видели ответ в том, что банки давали взаймы слишком много денег, а это приводило к нерациональному размещению капитала и к сомнительным инвестициям.

В итоге направляемые на финансирование этих инвестиций дешевые деньги неизбежно заканчивались, процентные ставки росли, и запускался механизм банкротства. Вывод, к которому пришел министр финансов при президенте Герберте Гувере (Herbert Hoover) Эндрю Меллон (Andrew Mellon), заключался в том, что подобные меры "очистят нашу систему от гнили... Люди... будут все больше жить по правилам морали... а предприниматели будут помогать оправиться от краха экономически менее грамотным людям".

Если обобщить позиции австрийских экономистов, то они говорили о том, что от чрезмерного финансирования долга могут спасти лишь упорядоченные меры экономии. От государства требовалось не вмешиваться и дать процессу осуществляться самому. Эта игра носила название "ликвидационизма". Она заключалась в том, что для решения экономических проблем обанкротившиеся предприятия ликвидировались. Именно такую игру попробовал вести Вашингтон в эпоху Великой депрессии.

Причина военной слабости Европы

В итоге, как и в современной еврозоне, это ничего не дало. В Великобритании подобный метод получил название "подход казначейства". Он подразумевал, что расходы государства, направленные на остановку падения экономики, лишь увеличат долг и вытеснят частных инвесторов. Этот подход также был претворен в жизнь, и он также оказался несостоятельным, что привело к еще более существенному спаду в британской экономике.

В 1930-х годах серия неудачных попыток спасти обрушающиеся экономки за счет мер экономии, а также появление "Общей теории занятости, процента и денег" Джона Кейнса окончательно убили веру в состоятельность идеи затягивания поясов. Решающее значение сыграли все те же три фактора, о которых говорилось выше - дистрибутивный, композиционный фактор и логика. В совокупности с практическими результатами политических экспериментов 1930-х и 1940-х годов все эти доводы изменили отношение к мерам экономии, и они потерпели неудачу.

Это было связано в том числе и со Второй Мировой войной, которая доказала необходимость и эффективность обширного государственного вмешательства в экономику. Почему же меры экономии вновь так активно набирают силу спустя 60 лет? Для ответа на этот вопрос нам необходимо снова вернуться в США, где постулируемое австрийской моделью циклическое развитие "подъем-спад" нашло неожиданный отклик в ходе финансового кризиса 2008 года. После этого мы отправимся в послевоенную Германию, где благодаря мерам экономии удалось пережить долгую кейнсианскую зиму и произвести на свет меры реагирования на кризис, которые используются в еврозоне в настоящее время.

КАК ЭТО ДЕЛАЛИ НЕМЦЫ

Одна из странностей аспирантских программ по экономике после 1970-х годов, когда стагфляция содрала, наконец, внешний глянец с кейнсианства, состояла в том, что аспирант мог заниматься и писать диссертацию в лучших вузах США и при этом никак не изучать такие темы как деньги, банковское дело и кредиты. Все дело в том, что в неоклассической концепции, которая появилась после расцвета кейнсианства, деньги по их долгосрочным последствиям считали инструментом нейтральным (у них не менялись ни предпочтения, ни возможности), а ожидания их проповедников – дальновидными и рациональными.

В таком счастливом мире, где сохранение равновесия обеспечивалось автоматически, кредит это просто отсроченный доход одного человека, передаваемый другому человеку, а банки это просто каналы для прохождения инвестиций. Финансовый кризис, обнаживший реальный мир с его чрезмерным кредитованием за счет привлеченных средств, чрезмерными заимствованиями и сознательной слепотой перед риском у тех, кто по идее должен быть разумен и рационален, стал настоящим потрясением для такого мировоззрения. Но он не был потрясением для тех, кто еще читал этих аскетичных австрийцев.

Кризис разразился точно в соответствии с моделью спада Мизеса и Хайека: банки ссужали слишком много денег, государства оказывали им в этом содействие, потребители брали слишком много кредитов, и капитал оказался распределенным неправильно и нерационально, что в период с 2000 по 2007 годы надувало колоссальный пузырь ипотечного кредитования. Но в этой модели было четкое предписание: не спасать банки. Но поскольку это уже было сделано, и частный долг банковской системы перешел на государственный баланс, единственное, что оставалось (как и говорили австрийцы в 1920-е и 1930-е годы) – это урезать бюджет, сокращать долг, ускорять банкротство тонущих компаний и людей, и "пусть люди предприимчивые берут на себя бремя людей менее компетентных".

Ликвидационизм вернулся, но лишь из-за того, что экономисты и политические руководители за тридцать лет неолиберального междуцарствия забыли прежние аргументы против него. В мире эффективных рынков и рациональных потребителей тот тип кризиса, с которым сталкивается сегодня государство, казался теоретически невозможным. Так что когда он нанес свой удар, единственным действующим подходом, в котором банки, спады и подъемы воспринимались серьезно, оказался австрийский подход – за что отчасти мы можем благодарить немцев.

Поскольку Германия в 1920-е и 1930-е годы пережила волны инфляции и дефляции, в послевоенный период девизом немецкой экономики стала финансовая стабильность. Но что особо выделяло германское экономическое мышление, это его отказ от кейнсианства. Объясняется это тем, что теория никогда не имела особого смысла и значения для творцов немецкой политики, учитывая то, как на самом деле функционирует экономика Германии.

Экономический рост в этой стране всегда обеспечивался экспортом. Поэтому после Второй мировой войны главным приоритетом Германии стало вложение средств в восстановление основных производственных фондов (это одновременно означало сдерживание внутреннего потребления) и возвращение на экспортные рынки (а это требовало ограничения издержек и, следовательно, зарплат). А поскольку внешний спрос был важнее внутреннего, рост определялся конкурентоспособностью и устойчивостью валютного курса, а не внутренним потреблением. Все, что делали государственные программы стимулирования в такой системе, это увеличение стоимости производства и уменьшение экспортного спроса.

Это великолепная экономическая модель для предложения, экспортно-ориентированной экономики с прочным авторитетом валюты и сверхконкурентоспособных продуктов. Но проблема в том, что все страны такими быть не могут. Не каждая европейская страна может быть Германией и иметь профицит, у кого-то должен быть дефицит. Кто-то должен откладывать, а кто-то должен тратить. К сожалению, Германии удалось спроектировать ключевые институты Евросоюза и еврозоны по собственному образцу, и в итоге возникла сильная система обеспечения конкурентоспособности и исключительно независимый и страшащийся инфляции центробанк. Так что в момент греческого кризиса возражения Германии против кейнсианства превратились в господствующую политическую позицию для всей региональной экономики. И результат оказался катастрофическим.

Германия могла себе позволить пробивать дорогу к росту, поскольку источники ее роста лежат за пределами немецких границ, ибо она является экспортным лидером. Но вся Европа в такие игры играть не может, особенно на фоне азиатских стран, где также положительное сальдо. Обозреватель Financial Times Мартин Вульф (Martin Wolf) в этой связи сказал: "Что, у всех должно быть активное сальдо текущего платежного баланса? Если так, то у кого будет дефицит – у марсиан?" Те идеи, которые легли в основу послевоенной схемы немецкой экономики и ЕС, в Германии, может, и хорошо работают, но на континенте в целом они работают ужасно, и он не может добиться профицита, как бы ни старался. Опять же, состав имеет значение.

Дабы понять, что будет дальше, нам достаточно вспомнить о том, как развивались события, когда такой эксперимент провели в крупных масштабах в последний раз. Было это в 1930-е годы, и тогда воцарился беспорядок и хаос. Но критики могут возразить, что такие доводы неуместны, поскольку в более позднее время, в 1980-х годах, в таких местах как Канада и Ирландия, а затем и в Восточной Европе все было как раз наоборот – затягивание поясов привело к росту. Однако критики молчат, так что стоит посмотреть и на них самих тоже.

СНАЧАЛА САМООГРАНИЧЕНИЕ, ПОТОМ БЕЗУМИЕ

В течение 1920-х – 1930-х годов США, Германия и Япония одновременно пытались добиться ускоренного роста. Однако этот проект не просто завершился провалом, он еще и спровоцировал начало Второй мировой войны. Американская экономика 1920-х годов была странным созданием. Цены не сельскохозяйственную продукцию обрушились, уровень безработицы увеличился, но рынок акций при этом находился в стадии бурного роста. Затем в 1929 году в экономике страны начался невероятный спад, что привело к потере налоговых поступлений и раздуванию пузыря дефицита. В этот момент инвесторы, опасаясь, что США повторят британскую модель и также откажутся от золотого стандарта, начали выводить свои деньги из страны. Это привело к скачку процентных ставок и дальнейшему снижению экономических показателей.

Тогда президент Гувер произнес классические для периода затягивания поясов слова, заявив, что страна "не может расточительно двигаться  к процветанию на горбу изнывающего налогоплательщика". В 1931 году он одновременно начал поднимать налоги и сокращать расходы. В течение двух следующих лет уровень безработицы в стране подскочил с 8% до 23%, и экономика обрушилась. Рынок США потерял также привлекательность для экспортируемой туда другими странами продукции. Американской экономике удалось полностью восстановиться лишь в военное время, когда за счет огромных расходов на армию безработица в 1944 году снизилась до 1,2%.

Ситуация в Великобритании едва ли была чем-то лучше. Страна вышла из Первой мировой войны в гораздо более плачевном состоянии. Для обеспечения роста после войны Лондону пришлось пойти на девальвацию фунта, чтобы повысить конкурентоспособность своей продукции. Однако с учетом того, что Великобритания была крупнейшей мировой финансовой державой и основным гарантом золотого стандарта, даже намек на девальвацию ее валюты был способен вызвать панику на биржах, спровоцировать гонку за фунтом и привести к серьезным потерям британских заморских активов. Находясь в такой ситуации, Великобритания установила высокий обменный курс в надежде вернуть доверие инвесторов. Однако эффект оказался обратным: эти меры подорвали британский экспорт и осложнили процесс послевоенного восстановления. Таким образом, в период 1920-х годов Великобритания переживала стагнацию, а уровень безработицы был крайне высоким.

Для Великобритании все стало еще хуже, когда США в 1929 году повысили процентные ставки для сдерживания бума на Уолл-стрит на фоне запущенного в 1930 году Плана Юнга по погашению германских репараций. Благодаря этому приоритет переходил к погашению государственного долга перед частным долгом. Это означало, что в случае краха власти США сперва должны погасить государственные долги Германии. Такие действия имели серьезное значение, поскольку ранее в Германии наблюдался наплыв американского частного капитала, и тогда гарантии по долгам частных лиц были первостепенными по отношению к государственным долгам. Когда в соответствии с Планом Юнга приоритет был изменен, капитал из Европы направился в США, что означало для Великобритании сохранение высоких процентных ставок и дальнейшую стагнацию.

Будущее НАТО в свете демографии

С учетом того, что Великобритания не могла допустить ни увеличение курса своей валюты, ни ее девальвацию, дефляция (то есть меры государственной экономии) оставалась единственным вариантом, даже несмотря на то, что она была сродни самоубийству. Несколько этапов сокращений государственных расходов и даже отказ от золотого стандарта не помогли Великобритании, чей долг по отношению к ВВП вырос со 170% в 1930 году до 190% в 1933 году. В 1938 году в реальном выражении уровень британской экономики был немногим выше показателя 1918 года. Получается, что две крупнейшие мировые экономики пытались ускоренными темпами одновременно достичь процветания, а это лишь добавляло им новые трудности. В Германии и Японии эти меры привели к расцвету фашизма.

Трудности Германии того периода зачастую объясняют гиперинфляцией 1923 года, ставшей главным экономическим кошмаром той эпохи. Никто не хотел, чтобы этот кошмар повторился вновь. Однако при этом не учитывается, что гиперинфляция была в большей степени целенаправленной государственной политикой, призванной избежать выплат репараций Франции, нежели неудачной попыткой повторить кейнсианскую модель стимулирования. После того, как Франция захватила в 1923 году Рур, немецкие власти начали выплачивать местным рабочим денежное вознаграждение в качестве поощряющей сопротивление меры. Это еще больше усугубило проблему дефицита. Рейхсбанк, или Центробанк Германии, начал печатать деньги для покрытия дефицита, что привело к падению курса немецкой марки. Это сделало невозможным выплату репараций и вынудило пересмотреть долг Германии. Однако вскоре инфляцию удалось удержать, и страна начала восстанавливаться.

Когда новый план выплаты долгов привел к оттоку из Германии денег американских частных лиц, Рейхсбанк решил повысить процентную ставку, чтобы противодействовать этому. Такие меры, в свою очередь, привели к снижению экономических показателей и к спаду. В тот момент получившая право на формирование правительства Центристская партия пыталась залатать налоговые дыры посредством жесткого сокращения государственных расходов. Однако чем больше правительство страны сокращало расходы, тем больше росло число сторонников нацистов. По итогам выборов 1930 года нацисты получили 18,3% голосов, став второй по величине партией в Рейхстаге. По сути дела, она была единственной партией, выступавшей против мер экономии. В 1933 году на фоне продолжавшихся сокращений государственных расходов нацисты получили 43,9% голосов. Именно меры экономии, а не инфляция зародили мировой национал-социализм.

Японское руководство осуществляло меры экономии более настойчиво и напористо, чем где бы то ни было. Последовавшие за обрушением фондового рынка в 1920 году несколько этапов сокращения государственных расходов усугубили и без того серьезную инфляцию. Самым крупным элементом расходной части бюджета Токио были военные траты, которые в течение последующего десятилетия уменьшились почти вдвое. Япония продолжила сокращение государственных расходов, чтобы вернуться к золотому стандарту. Это было сделано в 1930 году, в период, когда экономики США и стран Европы пошли на спад, что сделало осуществление японского экспорта в них невозможным. Темпы роста японской экономики в 1930 году снизились на 9,7%, а в 1931 году – на 9,5%. При этом процентные ставки продолжали расти. Несмотря на обрушение, в Токио активизировали сокращение государственных расходов, а основной удар пришелся на военную сферу. К концу 1930-х годов терпение японских военных лопнуло.

Евросоюз придуман при Гитлере

После состоявшейся в октябре 1930 года ратификации Лондонского морского договора, установившего ограничения на строительство военных кораблей, группа крайних националистов предприняла попытку покушения на премьер-министра страны Осаши Хамагучи (Osachi Hamaguchi) (в итоге он скончался он полученных ран). Затем в 1932 году был убит бывший японский министр финансов Юнносуке Инуе (Junnosuke Inoue), ставший архитектором политики экономии в 1920-х годах.

Министр финансов нового правительства Такахаси Корекие (Takahashi Korekiyo) отказался от мер экономии, и экономика страны быстро начала восстанавливаться, показывая в период с 1932 по 1936 года в среднем по 4% ежегодного прироста. В доказательство утверждения о том, что ни одно хорошее деяние не остается безнаказанным, Корекие вместе с еще несколькими другими гражданскими политическими деятелями в 1936 году был убит. К 1936 году гражданское правительство ушло в отставку, положив конец японским экспериментам с демократией и мерами экономии. В результате началась экспансия японского империализма.

ШОУ 1980-Х

Когда все четыре крупнейшие экономики мира одновременно в период между двумя мировыми войнами попытались ускорить достижение благополучия, результатом для всех стало сокращение экономики, протекционизм, рост насилия и появление фашизма. Ну и что, скажут некоторые. Примеры других стран преподносят нам другие уроки. Опыт Австралии, Канады, Дании и Ирландии 1980-х годов часто выдвигается в качестве примера "консолидации бюджета, направленной на стимулирование роста", в рамках которой, как предполагается, бюджетные сокращения привели к развитию экономики. К сожалению, факты говорят об обратном.

В период 1990-х годов появилось множество исследований, в которых утверждалось, что осуществлявшаяся в течение предыдущего десятилетия в Австралии, Канаде, Дании и Ирландии бюджетная консолидация подстегнула рост экономик этих стран. Во всех этих странах были осуществлены бюджетные сокращения, девальвированы национальные валюты и взят под контроль рост зарплат. Последовавшие за этим показатели роста впечатляли. Предполагается, что механизм обеспечения роста связан с ожиданиями потребителей на долгосрочную перспективу, иначе говоря, с эффектом доверия: в ожидании того, что сокращение государственных расходов сейчас приведет к снижению налогов позднее, потребители тратили деньги, заставляя экономику расти.

Тем не менее, проведенные совсем недавно исследования поставили под сомнения методику предыдущих работ, общепринятые выводы о том, что происходило в указанных странах, и ключевые уроки той эпохи. Во-первых, во всех этих случаях мы имели дело с небольшим государством, которое сокращало свои расходы в период пикового роста, когда другие, более крупные торговые партнеры увеличивали траты. Кроме того, это были скрытые от внимания меры, которые проводились в каждой из стран по отдельности. Это не было единовременным сокращением.

Во-вторых, во всех этих случаях в качестве главного инструмента экономии выступали существенная валютная девальвация и соглашения с профсоюзами о контроле цен с тем, чтобы эффект девальвации не был нивелирован инфляцией за счет импорта. Иначе говоря, если государство пытается добиться роста экономики за счет экспорта с использованием более дешевой валюты, оно не заинтересовано в том, чтобы полученное в результате девальвации ценовое преимущество было сведено на нет за счет увеличения зарплат. Именно с целью недопущения этого оно пошло на сделку с профсоюзами. Такое, разумеется, возможно только в тех странах, где значительная часть рабочей силы объединена в профсоюзы. С учетом этих обстоятельств сложно верить в то, что созданное мерами экономии доверие способно вызвать рост.

Европейская идея — фашистский интернационал

Более того, в случае с Австралией и Данией эта так называемая экспансионистская консолидация была лишь красивым фокусом, кратковременной, но иллюзорной мерой спасения. Через два года после сокращений (оказавшихся чрезмерными для того, чтобы вызывать доверие) экономики этих двух стран вступили в период серьезной рецессии. В то же время, в случае с Ирландией, как отмечает экономист Стивен Кинселла (Stephen Kinsella), произошедший в конце 1980-х годов рост реальных доходов был связан с бумом, ставшим возможным благодаря стандартным стимулирующим мерам, а не изменениям в ожиданиях потребителя. Канаде же в 1980-х годах удалось сократить государственные расходы и добиться роста лишь потому, что в США, являющихся ее главным торговым партнером, наблюдался серьезный экономический подъем, в то время как канадский доллар подешевел почти на 40%.

Все это не имеет никакого отношения к ожиданиям или к доверию. Как было верно подмечено, это – кейнсианская история о том, как девальвация и сокращение зарплат могут ускорить развитие экономики на фоне роста партнеров, а это ускорение, в свою очередь, создает возможность для бюджетной консолидации. Как писал Кейнс, "именно в период бума, а не спада наступает время для мер экономии". Сами по себе урезания в какой бы то ни было форме не ведут к росту; это может привести к результату только в небольших государствах, которые в состоянии экспортировать свои товары в крупные страны, чьи экономики растут. Равно как все страны, осуществляющие взаимные торговые операции, не могут одновременно оказаться в плюсе, взаимосвязанные экономики по этой же логике не могут одновременно проводить девальвацию и ожидать роста экспорта.

Китай Европа экономика инвестиции

ПОЧЕМУ АЛЬЯНС РЭБЛЛ НЕ МОЖЕТ ВЗОРВАТЬ ЗАДОЛЖАВШУЮ ЗВЕЗДУ

Подождите, это не все. Недавно сторонники мер экономии в качестве примера эффективных моделей говорили о странах Восточной Европы: о Румынии, Эстонии, Болгарии, Латвии и Литве. Они назвали их альянсом РЭБЛЛ. Эти страны в 2009 и 2010 годах сократили государственные расходы больше, чем любая другая европейская страна, и добились в 2011 и 2012 годах самого существенного в регионе роста. Может быть, это наконец-то доказывает, что сокращение расходов ведет к росту? Не спешите с выводами.

Во-первых, почему было так много сокращений расходов? Ответ очень интересный. Если вернуться в начало 21-го века, когда все эти страны готовились к вступлению в Евросоюз, их банковские активы были крайне недооцененными. Правительства этих стран, оправляясь от коммунистического прошлого и предвкушая капиталистическое будущее, решили создать экономические институты, которые были бы полностью открыты для потоков капиталов и поощряли иностранные инвестиции.

Совокупность этих двух факторов привела к тому, что от 80 до 100% местных банков были выкуплены иностранцами. В период кризиса ликвидности в 2008-2009 годах банки из Австрии, Германии и Швеции, ставшие новыми хозяевами капитала, решили взять необходимые для них дополнительные денежные средства из своих филиалов в этих странах Восточной Европы. Однако это означало, что восточноевропейским странам оставалось лишь беспомощно смотреть на то, как утекают в чужие руки их источники денежных средств.

Террор НАТО в Европе и США

Чтобы остановить кровопотерю, в 2009 году в Вене между банками было подписано соглашение. В число подписантов вошли Евросоюз, Международный валютный фонд, Еврокомиссия, Венгрия, Латвия и Румыния. Соглашением предусматривалось, что ведущие страны Евросоюза оставят свои средства в восточноевропейских банках в случае, если правительства стран Восточной Европы перейдут к политике затягивания поясов для стабилизации балансовой отчетности своих банков. Венское соглашение не допускало распространение кризиса ликвидности на остальные страны блока РЭБЛЛ в случае перехода к мерам экономии в какой-то из стран Евросоюза. Это соглашение привело к тому, что доходы латвийских учителей и румынских пенсионеров существенно снизились, поскольку странам было необходимо обеспечивать средства своих ключевых держателей из ведущих государств Евросоюза.

Однако если все это оставить в стороне, можно ли сказать, что активно производившиеся бюджетные сокращения имели успех? В Латвии в 2009 году индекс потребления снизился на 23%, а ВВП сократился на 7%. В Эстонии оба показателя снизились примерно на 15%. Двузначные сокращения зарплат бюджетников стали нормой для стран блока РЭБЛЛ, что было сокрушительным ударом для сфер здравоохранения, образования и программ социального обеспечения. Однако восстановительные меры дали существенный результат: странам блока удалось вернуть от 60 до 80% своих потерь, вызванных предыдущим спадом. Но эта игра все равно не стоила свеч.

Во-первых, если целью политики экономии является снижение долга, то всем этим странам, за исключением Эстонии, достичь данной цели не удалось: сегодня во всех этих государствах долг выше, чем в момент запуска мер экономии. Следует отметить, что в Латвии, Литве и Румынии на пике осуществляемых ими программ экономии в 2009-2010 годах дефицит бюджета был выше, чем в Греции и Испании в разгар проводимой там политики затягивания поясов.

Китай Европа экономика инвестиции

Во-вторых, даже по самым оптимистичным сценариям, достигнуть уровня 2009 года всем этим странам удастся неизвестно когда; а это значит, что безработица там в обозримой перспективе будет оставаться на уровне двузначных цифр.

В-третьих, в результате проведенных мер экономии этим странам не удалось вернуть доверие или улучшить ожидания частного сектора, на что эти меры были направлены. Согласно данным Европейского агентства по опросу общественного мнения Евробарометр, 79% из опрошенных в 2009 году латвийцев заявили, что недовольны экономической ситуацией в своей стране. В 2011 году, когда показатели экономического роста Латвии были самыми высокими в Евросоюзе, 91% латвийцев заявил о своем недовольстве экономической ситуацией, а 58% сказали, что худшие дни еще впереди.

Таким образом, как и в случае с проводившейся в 1980-х годах экспансионистской консолидацией, недавний опыт Восточной Европы нельзя занести в актив политики экономии. Блоку РЭБЛЛ не удалось вылезти из долговой ямы. По сути дела, они сделали эту яму еще глубже, потратив на это огромные средства.

ЗАВТРА ВСЕ БУДЕТ ИНАЧЕ

Если меры экономии не работают, то есть ли альтернатива? Необузданные траты уже находящихся в долгах правительств или серию дефолтов в ряде стран развитого мира едва ли можно считать привлекательными вариантами. Однако не стоит проявлять чрезмерные амбиции. Следует придерживаться простого правила Гиппократа: главное – не навредить.

Причины кризиса монетаристов

Страны еврозоны активно применяли меры экономии, а теперь их совокупные экономические показатели сокращаются. В отличие от Европы, в США не прибегали к затягиванию поясов, в результате чего властям удалось подчистить свои балансовые отчеты, и теперь экономика страны может расти. Да, долг США увеличился, однако, в конечном счете, рост излечивает долг. Сокращение расходов, если оно осуществляется одновременно и в значительных объемах, лишь усугубляет трудности.

Взаимосвязь между сокращением расходов и долгом лучше всего объясняется идеей рецессии балансового отчета экономиста Ричарда Ку (Richard Koo). Страны не могут одновременно сократить государственный долг и долг частного сектора, как все это время делает Европа. Вместо этого государство должно заставить частный сектор выплатить долги, сохраняя при этом государственные расходы. Ведь сбережения частного сектора не могут появиться из воздуха. После того как частный сектор восстановится, и вырастут налоговые сборы, появится возможность выплатить накопившиеся долги и покрыть дефицит. Как говорилось ранее, правильное осуществление этих мер зависит от композиционных факторов и верно выбранного времени.

США, в свою очередь, должны использовать свое преимущество, заключающееся в том, что у них нет таких бюрократических изъянов, какие существуют в еврозоне, и что американская экономика может занимать средства, по сути дела, даром. Сейчас для Вашингтона настало отличное время для осуществления эффективных инвестиций. Можно привести лишь один пример: около одной трети всех мостов США остро нуждаются в ремонте. Ремонт этих мостов повысил бы производительность американской экономики без каких бы то ни было побочных эффектов.

Китай Европа экономика инвестиции

В этом смысле меры экономии являются неоправданными не просто из-за проблем дистрибутивного, композиционного и логического характера, о которых говорилось выше. Эти меры несут также опасные издержки неиспользованных возможностей. Если США решат идти по пути затягивания поясов, ремонт дорог не будет произведен, в результате чего учащиеся недополучат знания, а навыки у безработных будут утрачены. Положение страны по отношению к другому государству, которое не применяло меры экономии, будет проигрышным. В итоге США могут оказаться как никогда бедной и всем задолжавшей страной. Кроме того, что самое важное, страна лишится возможностей, необходимых для создания роста в будущем.

Сторонники идей Шумпетера могут возразить, что пусть даже государственные расходы не ведут к  финансовым потерям, реальный источник роста это все же частные инновации. Однако, как объясняет в своей недавно вышедшей книге "Doing Capitalism in the Innovation Economy" ("Как функционирует капитализм в инновационной экономике") специалист по венчурным предприятиям Уильям Джейнуэй (William Janeway), возможность для реализации предложенного Шумпетером термина "креативного уничтожения" появляется только при наличии "кейнсианского мусора". Аэрокосмическая промышленность США ни за что не смогла бы зародиться без мощных государственных расходов на оборону. Недавние инновации в биотехнологии удалось получить благодаря созданным государством Национальным институтам здравоохранения. Даже интернет явился вторичным продуктом государственной исследовательской программы. Сырье для инноваций и роста зачастую поставляется государством, а не частным сектором.

Если США решат затягивать пояса, то неспособность государства создавать кейнсианский мусор подорвет потенциал роста страны. Снижение роли государства, особенно с учетом того, что другие страны мира пытаются ускоренными темпами достичь процветания за счет сокращений расходов, приведет американцев к более печальным последствиям, чем они когда-либо могли себе представить. Но не принимайте все это на веру. Просто спросите европейцев, как эти меры отразились на них.

Источник: https://vk.cc/7oijbA

Опубликовано 25 Ноя 2017 в 18:00. Рубрика: Международные дела. Вы можете следить за ответами к записи через RSS.
Вы можете оставить свой отзыв, пинг пока закрыт.