На «Социальном компасе» интересная статья, посвященная ситуации в Венесуэле. Пересказывать ее нет смысла, можно только сказать, что она представляет собой ответы венесуэльского врача на задаваемые русским журналистом вопросы. В связи с этим, кстати, определенные моменты, связанные с медициной, следует воспринимать критически – понятно, что полностью объективным в подобном случае человек быть не может (особенно это касается отношения к кубинским врачам – понятно, почему). Однако в целом картина показана достаточно неприглядная. Причем, самое плохое в происходящем в данной стране вовсе не указанная проблема с продовольствием – ведь в реальности подобные проблемы существуют для 2/3 всего человечества, просто они обычно маскируются нехваткой денег. Более того, настоящего голода в Венесуэле нет, не говоря уж о голодной смерти.

Но при этом в стране происходят вещи, которые, в реальности, являются как бы не хуже голода. Речь идет о резком «поправении» населения, о «правом повороте», которые испытывает данная страна. На самом деле Латинская Америка сегодня ценна именно тому, что представляет собой наиболее «левый» регион –если так можно говорить. Именно тут сейчас реализуются те модели поведения, которые можно назвать наиболее прогрессивными – начиная с пресловутой «теологии освобождения» и заканчивая реальной партизанской борьбой за решение социальных проблем (а не за возможность резать «чужаков», как это принято во всем мире).

Можно сравнивать все это с Европой, где былое господство левых настроений давно сменилось на апатию, «приправленную» безопасным активизмом – а теперь все более актуальными становятся откровенно правые организации (вроде пресловутых «Истинных финнов» в Финляндии или «Национального фронта» во Франции). (О странах Восточной Европы и, особенно, бывшего СССР и говорить нечего – тут вопрос стоит не столько о правых, сколько об ультраправых силах, способных, как это случилось на той же Украине, к прямому захвату власти…)

Однако чем дальше, тем больше в современной Венесуэле вместо привычной «левой волны» среди национальной интеллигенции стала преобладать правая. Вплоть до того, что, как написано в указанной статье:

«Знаменитый в прежние годы своими левыми лидерами, как среди преподавателей, так и среди студентов, Центральный Университет Венесуэлы, исторгает из себя фактически фашиствующих молодчиков, которые участвуют в нападениях на левых студентов, поджигают университетские автобусы и поддерживают крайне правого руководство университета.»

Ультраправые студенты, при этом проамерикански настроенные – это нонсенс для страны, да и для всего региона в целом. И, если честно, списать все это исключительно на «работу внешних сил», пресловутого Госдепа, не получится – этот самый Госдеп десятилетиями вел свою работу в регионе, имея неслыханные возможности, и ничего. А вот при «чавистах», вроде как прижавших его «шупальца», ему почему-то удалось распространить свое влияние на те слои, которые до этого оставались непреступны к данным притязаниям. (По крайней мере, подобное впечатление возникает при прочтении указанной статьи, как там «на самом деле» сложно сказать…)

Впрочем, на самом деле все вышесказанное не является чем-то необъяснимым. На самом деле – это практически неизбежное следствие сложившейся в стране ситуации. И, что самое главное – следствие того, что венесуэльская жизнь при всех указанных особенностях представляет собой, прежде всего, жизнь при капитализме. На самом деле, думать, что в Венесуэле «социализм» может только круглый идиот – поскольку практически все, за исключением некоторых внешних особенностей, свидетельствует именно об этом. На самом деле говорить о «венесуэльском социализме» можно лишь в том смысле, в котором принято употреблять метафору «шведских социализм» или «европейский социализм» - т.е. о пресловутом welfare state. (И то с определенными оговорками.) На самом деле, очень многие так и поступают – т.е., не делают разницы между социализмом и «социальным государством».

Однако это не так. Разница между ними фундаментальная. А именно – социальное государство, несмотря на все, остается государством капиталистическим, т.е., подчиненным интересам правящего капиталистического класса. По сути, тут можно говорить о той же «машине насилия», что и в случае «обычных» капиталистических стран. Единственное отличие – что в данном случае помимо данной «машины» в обществе существует и еще один «очаг давления», выражаемый через (само)организацию трудящихся, способных наносить обществу достаточно чувствительные удары.

Именно поэтому они могут «выбивать» себе хоть какие-то блага, помимо необходимых для примитивного существования. Однако стоит указанному давлению (т.е. способности трудящихся наносить реальный вред) хоть немного ослабеть – и все, буржуазное государство уже не считает нужным «расшаркиваться» перед ними. А значит – все завоеванные социальные блага могут быть отобраны обратно, точнее это будет сделано обязательно. Именно подобные процессы мы видим в современной Европе, где идет сворачивание уже указанной системы социального обеспечения, иногда стыдливо прикрываемое пресловутым «безусловным доходом». Впрочем, в рамках указанной темы для нас тут главным является тот момент, что указанная общественная система при всех внешних видимых признаках «социализма» на деле остается абсолютно капиталистической и настроенной на интересы господствующего класса – и считаться социализмом не может.

Однако, даже к подобной модели относить венесуэльскую ситуацию можно с трудом. Дело в том, что, как было сказано выше, указанный «европейский социализм» сложился не просто так, а как следствие огромного давления рабочих масс, закаленных опытом вековой классовой борьбы и вследствие воздействия уже не раз помянутой «тени СССР», нависавшей над Европой со всей своей массой танков и ракет, и радикально сдвигавшей ее влево. В «венесуэльском варианте» всего этого нет. На самом деле, тут вопрос даже не о том, что пресловутая «боливарианская революция» случилась тогда, когда СССР давно уже почил в бозе, а в мире разливалась «правая волна».

Самое главное тут то, что в реальности за указанной «революцией» не стояла та самая упорная классовая борьба, которая в реальности привела, к примеру, к Революции 1917 года. Разумеется, говорить о ее отсутствии в Венесуэле нельзя – в этой стране, к примеру, до определенного времени существовало мощное профсоюзное движение, а так же достаточно серьезные коммунистические силы (МАС). В определенный момент все это приводило к достаточно серьезному сдвигу страны «влево» (в конце 1980 годов МАС набирали до 10% избирателей. ) Правда, стоит учесть один момент – в структуре венесуэльской экономики доля промышленности была невелика. На самом деле, тут нет ничего страшного – в той же Российской Империи ситуация была еще хуже – однако это не помешало пролетарской революции. Но между ситуацией в России 1917 года и Венесуэлой, скажем, 1990 года была одна разница, которая все меняла –  о ней будет сказано ниже

Пока же только отметим, что вовсе не левые, и уж конечно, не коммунистические силы стали основанием для указанного «венесуэльского социализма». Его основой с самого начала выступало т.н. «боливарианское движение» - достаточно влиятельная группа армейских офицеров и представителей интеллигенции, радикально настроенных против североамериканского вмешательства в дела Латинской Америки. Собственно, именно антиамериканизм (как не смешно звучит это слово на американском континенте), а вовсе не стремление к улучшению жизни трудящихся, и уж тем более, не стремление самих трудящихся к защите своих классовых интересов, являлся основой данной «революции». «Боливарианцы», прежде всего, являлись националистами – а уж затем левыми, причем их «левизна» была, скорее, следствием обыкновенного неприятия разумным человеком существующей социальной несправедливости, нежели следствием какой-либо политической программы.

На самом деле, это – довольно распространенный механизм, существующий в любом здоровом обществе, например, то же самое являлось основанием левизны дореволюционной российской или европейской интеллигенции. Однако при всей своей универсальности, он имеет и ряд фундаментальных недостатков, неизбежно ведущих к процессам, аналогичным венесуэльким. К примеру, у той же российской интеллигенции он привел к резкой смене настроений от левых на правые, и даже – ультраправые во время Революции 1917 года. То же самое можно сказать и про современную Европу – где, правда, данное «перерождение» еще не завершилось окончательно, но до последнего осталось не так уж много времени.

В этом процессе нет ничего странного - дело в том, что на любого человека, помимо указанного неприятия каждым мыслящим существом страданий (Инферно, как своего, так и чужого) действуют и объективные экономические законы. А согласно им, именно униженное и несчастное положение «низших», т.е., народных масс и выступает основанием более-менее сносного положения не только верхов (дворян, олигархов), но и «средних классов». Реально 90% спокойной и более-менее обеспеченной жизни российской интеллигенции обеспечивалось через крайне низкую стоимость труда в Российской Империи, когда даже самый бедный из образованных людей мог позволить себе, скажем, иметь прислугу. То же самое можно сказать и про стоимость продуктов в РИ, когда на нищенские – по европейским меркам – зарплаты интеллигент мог, в прямом смысле, «есть от пуза».

В итоге жизнь российского интеллигента представляла собой непрерывную арену борьбы между субъективным (но определяемым объективными причинами) стремлением к справедливости, и объективным выигрышем от текущего несправедливого состояния. Обыкновенно стремление к справедливости побеждало – однако в тот момент, когда оно победило окончательно, когда русский мужик в кои-то веки получил пускай небольшую, но возможность хоть как-то повысить цену своего труда – т.е., в период Революции – само экономическое существование интеллигента стало невозможным. В общественном сознании интеллигенции это изменение выразилось в возникновении мифологии о «восставшем хаме», который грозится свернуть все здание человеческой цивилизации, в массовой поддержке Белого движения, причем вплоть до его самых неприглядных проявлений (вроде карательных действий). А все потому, что вопрос стал о самой возможности интеллигента существовать – и разумеется, он выбрал именно ту сторону, которая должна была это обеспечить.

Правда, не обеспечила – и превратился российский интеллигент в «совслужащего», субъекта с совершенно иным местом в социальной структуре. Правда, если честно – то подобное изменение не является столь уж страшным: на самом деле жить в качестве участника динамически развивающегося общества не так уж плохо, более того, за счет уменьшении общей инфернальности общества лучше становилось всем. Поэтому тому, кто желал чего-то, помимо поддержания исходного статуса своего существования, в целом жаловаться на случившееся не было смысла. Однако для огромного числа людей, которым именно указанная задача казалась главной, Советская власть показалась адом – что определило им бесславный конец в истории.

Собственно, тут и лежит ключ к «венесуэльской проблеме» - к тому, почему развитие «боливарианской революции» привело, в итоге, к развитию правых и ультраправых сил в стране, к росту проамериканизма и формированию антинародных настроений среди в той среде, которая еще недавно казалась залогом успеха проводимых преобразований. На самом деле, существование венесуэльских образованных слоев так же, как жизнь их российских аналогов основывалась на страданиях народных масс. И прямо, за счет низкого уровня оплаты труда, позволяющего получать те же продукты и работу по дешевым ценам. И косвенно, за счет возможности получения определенной части нефтяной (и иной) ренты, получаемой множеством иностранных и местных хозяев.

В конечном итоге, именно им и нужны были инженеры (для обслуживания), врачи (для лечения), учителя (для образования) и прочие гуманитарии (для престижа, для того, чтобы показать: «мы так же образованная страна».) Собственно, именно ради обеспечения этих целей и создавались университеты, открывались газеты, печатались книги, ставились спектакли.

Народ, понятное дело, был вне всего этого, он жил полуживотной, наполненной исключительно тяжелым трудом и лишениями жизни. Правда, сам этот факт определенным образом давил на психику венесуэльских представителей «образованных сословий», заставляя их сострадать – и, в конце концов, привел к поддержке ими «боливариантства» в лице «прогрессивных» офицеров во главе с Чавесом.

Однако затем случилось совершенно закономерное. Пожелав уменьшить народные страдания, «чависты» решили часть указанной ренты перевести «вниз». Иначе говоря, они стали давать народу хоть немного того, что тот зарабатывал. Собственно, все преобразования «боливарианцев» были направлены на то, чтобы решить самые насущные проблемы для беднейших слоев населения. Дать возможность более-менее сытно питаться (через регулирование цен на продукты), дать возможность иметь хоть какое-то жилье (через строительство дешевых квартир), дать возможность лечиться, учиться и т.д.

По сути, это не столько «социализм», сколько банальное человеческое сострадание, которое любым мыслящим существом должно восприниматься исключительно положительно. Но не так то было. Дело в том, что этими самыми решениями «боливарианцы» не только улучшили жизнь нищих, но и подорвали ту самую «экологическую нишу» интеллигенции, что позволяла последним жить достаточно обеспеченно для того, чтобы иметь силы на реализацию «высших потребностей», в том числе и в плане социальной справедливости.

Фактически случившееся в Венесуэле представляет собой лучшую иллюстрацию известного высказывания: «хотели как лучше, а получилось - как всегда». Поскольку практически все, что делалось для улучшения жизни народа одновременно с этим вело к ухудшению жизни средних слоев. Начиная с повышения цен на «свободно распространяемые продукты» (в пику продуктам по фиксированным ценам, которых, разумеется, тотчас же не стало) и заканчивая уже упомянутой конкуренцией «дешевых» кубинских врачей с «дорогими» местными. При этом следует понимать, что так как представителей низших слоев намного больше, нежели численность «образованных классов», то уменьшение числа доступных благ для последних гораздо заметнее, нежели улучшение жизни первых.

Именно это порождает однозначную проблему для «боливарианской революции» - а именно, поддержка интеллигенции падает намного быстрее, нежели растет поддержка народа. Собственно, это неизбежно при данном курсе, и, как уже было сказано выше, является неизбежным следствием любых изменений, ведущих к улучшению жизни масс. Однако, решение эта проблема имеет только при совершении «настоящей» революции – а именно, при полной перестройке социально-экономической структуры общества.

Потому, что единственная возможность получить поддержку «образованных» - а она жизненно необходима любому революционному или даже «революционному» правительству – состоит в уже упомянутом превращении «дореволюционной интеллигенции» в «совслужащих». В создании совершенно нового «образованного слоя», не связанного со «старым» местом в экономике. Собственно, разрушение прежней интеллигенции неизбежно, как бы печально это не выглядело: ну, невозможен был в том же СССР образ жизни из дореволюционной России, хотя бы потому, что иметь прислугу в условиях справедливой оплаты труда представляет собой дорогое удовольствие.

(В раннем СССР этой возможностью могли обладать лишь граждане, занимающее высокое место в общественной пирамиде, в послевоенное же время она практически полностью исчезла. И понятно – даже для профессора с зарплатой в 300 рублей платить домработнице 120 рублей в месяц было, разумеется, слишком дорого.) То же самое можно сказать и про все остальное. Т.е., изменить отношение образованных людей к обществу для последнего просто необходимо…

Но разумеется, что данный процесс требует общественной перестройки. Не просто перераспределения нефтяной или еще какой-либо ренты в более справедливом соотношении – но изменения базиса, самой основы экономики. А это, разумеется, для «боливарианцев» вещь совершенно невозможная. Причем, даже не столько невозможная, сколько «нежелаемая» - в том плане, что мало кто из участников указанной революции ставил именно этот процесс в качестве основного желания для себя. Да, стать свободнее от тягучей зависимости от североамериканского капитала, высасывающего все силы из страны – это понятно. Ликвидировать ужасающую нищету крестьян и обитателей городских фавел – так же понятно.

Даже национализация – это более-менее ясно для любого образованного человека. А вот изменение самой основы общества, выстраивание новой его структуры, пускай и параллельно со старой – это уже проблема. Тем более тяжело понимается, скажем, такая ключевая проблема, как необходимость индустриализации, как ключевого процесса указанного изменения. Признать создание заводов, развития промышленного пролетариата, основой для выхода из Инферно, крайне нелегко – из тех же большевиков это смогли сделать только некоторые. (К великому счастью, именно они и оказались во главе страны.)

Скорее и логичнее кажется, например, либерализировать (в смысле, освободить) сексуальную жизнь – думая, что это ох как важно. Или, скажем, национализировать находящиеся в иностранных руках «рентообразующие отрасли», думая, что этим можно ограничится, поскольку получаемые с них средства могут показаться достаточными для решения накопившихся проблем.

Однако в реальности этого недостаточно для того, чтобы вывести страну из того Ада «капитализма Третьего мира», в котором она оказалась благодаря классовому обществу. Если же этого не сделать, то, рано или поздно, все определяемые «этическим неприятием неравенства» решения будут действовать против себя же. Что поделаешь, диалектика – как бы не хотелось всем нам думать, что любое «доброе действие» есть абсолютное благо. Однако нет – «плохо устроенное общество» всегда все оборачивает во зло – в том числе и попытки переделить ту или иную экономическую ренту. Именно поэтому любая «революция» (т.е., попытки улучшить жизнь, не затрагивая экономическую основу – вопросы собственности) обречена – в отличие от революции настоящей. (Тем более, что правящие классы любые, мельчайшие посягательства на свои блага воспринимают так же агрессивно, что и попытки реального изменения общественного устройства.)

Мысль же о том, что можно проводить подобные изменения в условиях «классового мира», что можно обойтись исключительно «верхушечными изменениями» является глубоко ошибочной – хотя и закономерной в эпоху «большой Катастрофы». Что мы и можем наблюдать сейчас на примере Венесуэлы и ее «боливарианцев» - людей благородных и сильных, однако не обладающих должными знаниями. Впрочем, это не первый и последний подобный случай в Истории...

Говоря о той ситуации, в которой оказались венесуэльские «боливарианцы», не стоит забывать, что она представляет собой всего лишь максимальное выражение того кризиса, в котором находятся современные социалисты (без кавычек) – т.е., сторонники общества, ориентированного на социальную справедливость. «Социалисты» в кавычках – т.е. обычные буржуазные политики, ориентированные на рост прибылей буржуазии и использующие социалистическую риторику лишь в предвыборных целях (типа британских лейбористов), понятное дело, ни в каком кризисе находиться не могут. Правые – они и есть правые. Эти уже лет тридцать уверенно «прут на подъем», правда, по четкому направлению к пропасти – но это, разумеется, уже другая тема. Что же касается настоящих левых, то для них последние десятилетия представляли собой процесс непрерывной потери влияния, так что каждый конкретный случай проигрыша становится для них крайне болезненным.

Именно поэтому тот факт, что на Латиноамериканском континенте начала третьего тысячелетия то в одной, то в другой стране начали приходить к власти если не левые, то, по крайней мере, не столь откровенные «праваки», как раньше, то многие восприняли этот факт, как начало новой надежды. Пошли даже разговоры о «левом повороте» региона, а нарастание контактов между венесуэльскими «чавистами» и приходящими то в той, то в другой стране левыми антиамериканскими силами стало трактоваться, как начало новой, «боливарианской» эпохи в жизни Латинской Америки.

Могло показаться даже, что данный регион получает возможность вырваться из более чем вековой зависимости от Соединенных Штатов, и даже стать отдельным «полюсом» в новом, многополярном мире. Наконец, создание пресловутого BRIC (впоследствии ставшего БРИКСом) стало рассматриваться, как начало новой эры в международных отношениях. (Собственно, так оно и есть - но совершенно в ином ключе, нежели представлялось тогда.)

Однако указанный «левый поворот» оказался кратковременным. Прошло десять лет – и большая часть пришедших в первом десятилетии 2000 годов правительств была сменена «нормальными» правыми. «Боливарианская революция», на которую было столь много надежд, перешла в привычную для всего мира «проамериканскую контрреволюцию», в результате которой в тех или иных странах к власти пришли политики, ориентированные на США. Неудача с пресловутой «зоной свободной торговли», постигшая Штаты десятилетие назад, когда стремление последних распространить кабальный режим NAFTA на Латинскую Америку уперлось в сопротивление сторонников «боливаризма», теперь грозится смениться на успех.

По крайней мере, еще более кабальное «Транстихоокеанское партнерство» подписано Перу и Чили с потенциальным интересом «кокаинового рая» Колумбии. Впрочем, что там Колумбия – можно привести пример совершенно немыслимого еще несколько лет назад импичмента в Бразилии, в результате которого страна свернула большинство своих социальных программ (на самом деле свертывание началось еще до импичмента, в рамках давления на президента со стороны крупного бизнеса и международных структур). А ведь Бразилия – ключевой член знаменитого BRICS!

Данная ситуация приводит к мысли, что указанные процессы – следствие того, что США серьезно «взялись» за Латинскую Америку. Собственно, спорить с этим смешно – на самом деле, потерять регион, о «праве на который» было заявлено еще в знаменитой «доктрине Монро» начала XIX века для Штатов было бы уж слишком большим позором. Однако при всем этом не следует забывать, что и до настоящего времени пресловутый Госдеп имел вполне реальные интересы в данном регионе.

Более того, практически все послевоенное время США вели тут борьбу не на жизнь, а на смерть с «большевиками» - т.е., стремились увеличить тут свое влияние. Они имели деньги, людей, организации – однако это не остановило указанный выше «левый поворот». Почему же «единственная сверхдержава» столь смиренно сносила «удары судьбы» от «левых» политиков? Почему не могла устроить если не импичмент – то, по крайней мере, привычную уже «цветную революцию» неугодному политику?

На самом деле, разумеется, могла. Против того же Чавеса, к примеру, в 2002 году была организована не «цветная революция» даже, а полноценный вооруженный мятеж. Путчисты даже арестовали неугодного президента и вывезли его в неизвестном направлении, посадив на его место местного президента ассоциации промышленников и предпринимателей Педро Кармона. Однако ничего не помогло – ни поддержка Госдепа, ни участие в заговоре ряда ведущих военных. В стране начались массовые столкновения между войсками и «боливарианцами», а огромная часть солдат начала переходить на сторону чавистов.

В итоге «переворотчики» предпочли не играть с огнем, а вернуть Уго обратно – а политики и бизнесмены поспешили поскорее откреститься от данного переворота. Собственно, в этот момент История в очередной раз показала, что ее не делают в тесных кабинетах спецслужб и всевозможных «ассоциаций», что без хоть какой-то поддержки более-менее значительной части народа ни один вооруженный переворот не может завершиться успешно. То же самое можно сказать и про все остальные страны, где приходили к власти «левые популисты»: разумеется, можно было бы попытаться убрать их, однако это значило нулевую легитимность пришедших при этом сил. А на штыки – как было сказано еще Наполеоном – можно опираться, но сидеть на них нельзя…

Поэтому, наблюдая за нынешним «правым реваншем» в Латинской Америке, можно сказать одно – он означает, что, по крайней мере для значительной части населения предыдущий «левый курс» оказался неприемлемым. Настолько, что против него можно поддерживать откровенно людоедские неолиберальные силы. Поэтому причины «правого поворота» следует искать не «вовне», а «внутри». Собственно, и тайны тут никакой нет – все давно очевидно и прекрасно изучено. А именно – причины неудач «левых популистов» состоят в том, что без кардинального изменения общества надеяться на достижение социальной справедливости оказывается невозможным.

Впрочем, об этом было сказано в прошлой части, поэтому не буду повторяться, отмечу только лишь то, что данная ситуация не является особенностью не только венесуэльской, но и латиноамериканской. На самом деле, неудачи преследуют всех социалистов, которые решили, что можно прекрасно обойтись без диктатуры пролетариата и прочих, крайне неприятных на первый взгляд вещей.

Собственно, поэтому можно говорить не столько о закате «боливарианства», сколько о закате того процесса, который принято именовать «новым социализмом», и который, как когда-то казалось, должен прийти на смену ставшего нежелательным социализма «старого», связанного с СССР и советским взлетом. Собственно, основная идея «нового социализма» и состояла в том, чтобы добиться более-менее справедливых социальных отношений, но при этом, не дай Бог, не допустить «тоталитаризма» или «сталинизма».

Причем именно последний факт и становится самым важным: нет, конечно, роящиеся в мусорных баках дети – это плохо, но «сталинизм» еще хуже, пускай лучше эти дети массово мрут с голоду, нежели будут «тоталитаризм». И ведь речь идет именно о людях, для которых неприемлемы страдания окружающих! Они реально желают людям добра, они хотят, чтобы часть общественного богатства досталась бедным – но при этом упорно не желают попадать в разряд сторонников «диктатуры пролетариата» и прочих нерукопожатых идей. (Причем, самое смешное, это проявляется там, где никаких «рукопожатых», т.е. диссидентсвующих, никогда не было. А были наоборот, народные выступления и борьба с американизмом.)

Впрочем, понятно, что «сталинизм» тут вторичен. Самое главное, чего так не хотят сторонники «нового социализма» - так это упоминания о классовой борьбе и диктатуре пролетариата. Собственно, последняя и есть самое большое табу в «новосоциалистических» идеях. Ради того, чтобы обойтись без диктатуры пролетариата была придумана целая масса теорий, должных примерить разные классы, выйти за пределы «классовой условности». Правда, без особого результата – раз за разом, начиная с «евросоциализма» это приводило к проигрышу левых. Порой – очень тяжелому, как это произошло в Чили 1973 года. Однако это не мешало им начинать разработку новой «неклассовой теории» после разрушения старой.

Впрочем, само неприятие идеи диктатуры пролетариата имело и достаточно рациональные корни. А именно – практически всегда приход левых оказывался возможным в странах, не являющихся индустриальными. На самом деле, подобное, так же закономерно – что было сформулировано в ленинской идеи «слабого звена империализма». Однако принять мысль, что пролетарская революция может происходить в стране, где пролетариат не представляет большинства, крайне тяжело. Для этого действительно надо быть Лениным и иметь развитое диалектическое мышление.

К сожалению, в нашем мире подобное пока редкость. В итоге большая часть социалистически настроенных политиков и вообще, граждан, совершенно естественно предполагали, что опора на рабочих в условиях преобладания мелкобуржуазного элемента невозможна, и выбирали совершенно логичный, но исторически гибельный путь «общенационального единства». Со всеми вытекающими последствиями. С указанным неприятием и непониманием идеи диктатуры пролетариата связано и полное непонимание важности структурной перестройки общества – той самой индустриализации, что стала основанием для победы СССР.

Собственно, с ней ситуация еще сложнее, нежели с пониманием о важности роли пролетариата в деле социальной справедливости: практически все пришедшие к власти сторонники «нового социализма» продолжают поддерживать ту самое устройство экономики, которое досталось им от периферийного капитализма. Т.е., самую невыгодную конфигурацию экономики, ориентированную на интенсивное взаимодействие с иностранным капиталом. А потому удивляются, почему это вдруг изменение мировой конъюнктуры обрушивает всю их экономическую и социальную программу!

В общем, о сторонниках «нового социализма» можно сказать одно. Они так яростно не желали повторять ошибки предшественников, что полностью отбрасывали все возможные пути для достижения своей цели. Собственно, главная проблема тут в том, что это прекрасно показывает достаточно ограниченное «окно» для перехода к социализму и невозможность произвольного его изменения. В результате чего отказ от диктатуры пролетариата в совокупности с индустриализацией в любом случае ведет к восстановлению капитализма – т.е., к тому, что все действия оказываются бессмысленными. (Собственно, и в случае с СССР та же самая «петрушка», правда уже на другом уровне. Но о ней надо говорить отдельно.)

Мысль же о том, что можно построить некий «справедливый капитализм», в котором », в котором «волк-заводовладелец» или «тигр-финансист» способен возлечь с «агнцем-трудящимся» вообще должна рассматриваться невозможной ни с какой точки зрения. Однако для послевоенного времени подобное понимание было достаточно неочевидным: огромная «тень СССР» и долгие годы непрерывной классовой борьбы позволяли капитализму потрясающе легко «осоциализироваться», создавая иллюзию возможности «примирения труда и капитала». Правда, с абсолютно закономерным финалом…

Именно этот финал, по иронии судьбы, и является основным смыслом существования «нового социализма» в истории. Он показывает, насколько тщетны попытки построить «новое общество» «просто так», исходя из простого человеческого желания к улучшению жизни людей и пресловутого здравого смысла (а именно здравый смысл лежит в основании подобной «социалистической» политики), и объясняет, насколько важно именно понимание хода исторического процесса в данном деле. (Хотя и стремление к улучшению жизни людей так же важно – без него само начало к «новому обществу» будет просто невозможно, как это происходит на территории бывшего СССР и Восточной Европы.) На самом деле, сейчас можно считать практически доказанным тот факт, что без марксистской теории создать реально работающее социалистическое общество невозможно.

Более того, нужно не просто знание марксизма, а понимание его диалектической сущности, позволяющей решать не решаемые, на первый взгляд, проблемы – такие, как, например, строительство диктатуры пролетариата в аграрной стране (путем индустриализации). Как бы абсурдно это не выглядело на первый взгляд. Да, превращение крестьян и мещан в рабочих есть болезненная процедура (крайне болезненная, как показала практика) – но только она позволяет силам справедливости приобрести хоть какую-то устойчивость. Без нее мелкобуржуазные классы окажутся слишком неустойчивыми союзниками, даже для тех, кто защищает исключительно их интересы.

Собственно, это показала Гражданская война в России и время между ней и индустриализацией. Показывает это и ситуация в Латинской Америке, где после десятилетия попыток установить справедливое распределение общественных благ наверх вылезает самая отвратительная правая сволочь. И уж конечно, смешна надежда на госаппарат, включая армию, который по определению не может быть ничем, кроме как инструмента в руках господствующего класса. И если этим классом остается буржуазия, то хоть убейся – но обуржуазивание этого аппарата, его переход на буржуазную сторону, не остановишь.

Поскольку у капиталистов всегда будут такие деньги, за которые они смогут заставить работать на себя большую часть чиновников. (Тут скорее удивительно то, что не все из того же венесуэльского аппарата перешли на сторону банкиров, что в венесуэльском государстве остались еще принципиальные люди.) Поэтому единственный способ справиться с проблемой – «вырвать у гадины жало», т.е., доступ к средствам. Т.е., провести революцию «классического типа» (с национализацией всей крупной промышленности, и, самое главное, финансов).

Ну, и в качестве «бонуса» ко всему сказанному можно добавить, что попытки угодить «и нашим, и вашим», т.е., построить народное государство при соблюдении интересов крупной буржуазии не спасает «революционные власти» от ненависти последней. (За исключением случаев совсем уж откровенной мимикрии правых под левых.) Поэтому даже самые незначительные изменения, проводимые в пользу народных масс, неизбежно вызывают сопротивление господствующих классов вплоть до самых радикальные методов.

Думать, что буржуазия «помилует» левого политика и заключит с ним «пакт о ненападении» – бессмысленно с самого момента расстрела президентского дворца «Ла Монеда» в Сантьяго осенью 1973 года. Арест Уго Чавеса во время переворота 2002 года это лишь подтверждает – в конце концов, освобожден он был вовсе не по милости банкиров и генералов, а благодаря массовым народным протестам низов общества, сумевшим пересилить давление капитала. Со снижением этой поддержки по вышеуказанным причинам вероятность нового переворота растет – так что Мадуро имеет ненулевые шансы встать рядом с Сальвадором Альенде.

Но если подобный «общенародный социализм» в любом случае ведет к сопротивлению правящих классов, к «правому реваншу», то какой в нем смысл? Ведь получается, что он не выполняет своей главной задачи, ради которой он и предпочитается социализму классовому, пролетарскому – устранению раскола общества, мирному решению. На самом деле, «боливарианская революция», несмотря на свои бледно-розовый оттенок, так же враждебна правящим классам. Никакая ее апелляция к «единству общества» не помогает – поскольку классовое общество единым быть не может просто по определению.

Господствующие классы никогда не смогут «войти в положение» классов эксплуатируемых, благодаря которым и создаются существующие богатства. Разумеется, если есть избыток сил, то можно на какое-то время заставить их уважать требования большинства – но рано или поздно, эти господа, прекрасно осознающие свое «угнетенное» положение, все равно постараются взять реванш. И возьмут, так как продолжают иметь в руках доступ к капиталу – главной силе капиталистического общества. Таково свойство истории…

http://anlazz.livejournal.com/128239.html

http://anlazz.livejournal.com/128306.html