Если внимательно вглядеться в прошлое, то окажется, что похожи не только исторические события, которые разделяют десятилетия и века. Сама риторика, кажущаяся нам актуальной и злободневной, словно бы скопирована со страниц из запыленных архивов и пожелтевших старинных газет. Конечно, о чем и говорить, если даже сама мысль о том, что история любит повторяться, высказана еще древнегреческим историком Фукидидом.

Точнее, он первый, чье высказывание об этом дошло до наших дней, а так, возможно, что другой древний грек или, допустим, египтянин отметил это еще раньше. Это касается глобальных исторических процессов, но, если приглядеться, можно увидеть, что и многие не вполне чистоплотные политические технологии отнюдь не новы. Например, дискредитация суда как одной из ветвей власти с целью подорвать доверие к нему, расшатать общество...

Обратимся к отечественной истории полуторавековой давности. 1860-е годы — эпоха отмены крепостного права, период общественного подъема и многочисленных реформ, в том числе и в юридической сфере. Реформы императора Александра II решили ряд давно назревших социально-экономических вопросов, проложили дорогу для развития капитализма в России и расширили границы гражданского общества и правового государства.

Именно судебную реформу считают самой логичной и завершенной из «великих реформ» Александра. (Дело в том, что судебная система, сложившаяся в Российской империи конца XVIII — первой половины XIX веков, сложная, многоступенчатая, неспешная, к середине века устарела и уже не успевала за темпом времени эпохи промышленной революции.) Даже если не вдаваться во все детали проведенных тогда изменений, тем не менее их краткий список впечатляет: были созданы мировые суды, суд стал гласным, открытым и устным, стороны получили равные права на предоставление и опровержение доказательств, в уголовный процесс было введено судебное следствие. Также был создан институт присяжных, созывавшихся для суда над обвиняемыми в тяжких уголовных преступлениях.

И уж если нападки на прежний, к примеру николаевской эпохи, суд могли быть обоснованными (впрочем, кто бы тогда стал высказывать их вслух?), то уж критиковать этот-то — реформированный, невероятно для своего времени либеральный? Но нет, мало того что недовольные находились, причем как среди революционно настроенных радикалов, так и среди консерваторов, но именно этот — обновленный, современный, либеральный — суд должен был стать мишенью для тех, кто хотел поставить под сомнение государственный строй императорской России как таковой, весь существующий порядок.

Все это в особенности проявилось во время процессов над революционерами-народниками. Первым таким делом — следствие и процесс в Верховном уголовном суде прошли летом 1866 года — стал суд над революционером-террористом Дмитрием Каракозовым, 4 апреля того же года совершившим неудачное покушение на Александра II.

«Двойная неудача покушения Каракозова на Александра II, — пишет современный исследователь и культуролог Александр Баранов, — заключается в том, что, не попав в императора, он не состоялся как убийца, "не попав" в общество — как террорист. Задуманный им террористический акт "не был объяснен", общество не вполне поняло цель этого покушения». В это время общественное мнение было на стороне царя-реформатора, общество пока еще было весьма далеко от сочувствия к революционерам, которое возникнет позже.

Суд шел не только над Каракозовым, в процессе следствия был раскрыт «ишутинский кружок», членом которого он являлся. 32 участника кружка были осуждены Верховным уголовным судом: большинство было сослано, Каракозов повешен, Ишутин сошел с ума в Шлиссельбургской крепости.

Это был первый из подобных процессов.

«Процесс 50-ти», «Процесс 193-х» — все эти многочисленные дела сейчас известны в основном историкам. Среди них и «дело Засулич». Поворотный момент в истории суда, в истории политических процессов. По словам видного юриста Анатолия Федоровича Кони, бывшего в то время председателем Санкт-Петербургского окружного суда, «с этого дела начался ряд процессов, обращавших на себя особое внимание и окрасивших собою несколько лет внутренней жизни общества».

Обстоятельства дела известны. 5 февраля 1878 года Вера Засулич пришла на прием к петербургскому градоначальнику Трепову и выстрелила в него из револьвера, тяжело ранив. Покушение стало протестом против имевшего место за полгода до этого жестокого обращения с одним из политических заключенных. Засулич немедленно арестовали, но на суде она была оправдана: присяжные посчитали, что целью покушения не было убийство. «Вдумываясь в тогдашнее настроение общества в Петербурге, — писал впоследствии Кони, — действительно трудно было сказать утвердительно, что по делу Засулич последует обвинительный приговор».

По мнению Баранова, «покушение В. Засулич на Трепова и особенно интерпретация этого события в ходе суда над ней показали революционному лагерю, как должен выглядеть террористический акт, чтобы он поставил общество в тупик, и каким должен быть образ террориста, чтобы совершенный им акт насилия из действия безусловно осуждаемого превратился в проблему, не поддающуюся однозначному истолкованию. … Ход процесса вовсе не был просчитан террористкой заранее, его результат в значительной степени зависел от целого ряда случайностей».

Революционеры и сочувствующие им воспользовались процессом как моделью: теперь понятно, как должен выглядеть террорист, чтобы вызвать сочувствие у «мыслящей части общества». А попутно можно критиковать суд, его законность, обоснованность обвинения, качество предварительного следствия и т.д. Тем более что вскоре подобные дела изъяли из ведения судов присяжных, и оправдательных приговоров больше не было. Хотя сам процесс Засулич подвергался критике не только с консервативной стороны, но и с революционной, при том что в том деле, по словам Кони, ни присяжные, ни общество не вправе были «упрекнуть суд "в игре в правосудие"».

Так что если сначала эти недовольные реплики, эта критика суда носила стихийный, хаотический характер, то чем дальше, чем ближе к концу века, тем больше видна некая их организованность. Меняется эпоха, меняется суд (в силу времени и необходимости противостоять революционной угрозе Александр III проводит контрреформы, ограничивающие либеральность предыдущего царствования), а обвинения в адрес суда очень похожи, и их все больше. В основном — в несправедливости, в сфабрикованности обвинений, в отсутствии у следствия доказательств и т.д. (очень знакомый перечень, вневременной такой).

Стоит удивляться даже не этому — в лице суда критиковалась и осуждалась вся государственная система, приговоренная революционерами к разрушению, а тому, что общество, в том числе и интеллигенция, богема и т.д., начинало сочувствовать не закону, не жертвам террористических покушений, а их убийцам. Героизация преступников, смещение нравственных границ — сочувствие вызывает убийца, а не его жертва, — за которые потом придется расплатиться.

В качестве примера можно привести, например, убийство министра внутренних дел Вячеслава Константиновича Плеве террористом Егором Созоновым. Или убийство московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича эсером Иваном Каляевым (и по совместительству поэтом-графоманом, но вряд ли сочувствие к нему в символистских богемных кругах можно объяснить этим фактом, это следствие упомянутых выше общественных настроений). На суде Каляев заявлял:

«Я — не подсудимый перед вами, я — ваш пленник. Мы — две воюющие стороны. Вы — представители императорского правительства, наемные слуги капитала и насилия. Я — один из народных мстителей, социалист и революционер. Нас разделяют горы трупов, сотни тысяч разбитых человеческих существований и целое море крови и слез, разлившееся по всей стране потоками ужаса и возмущения… Суд, который меня судит, не может считаться действительным». И эти слова с восторгом цитировались его сторонниками — и обществом.

Затем, когда цель революционеров была достигнута и прежний государственный строй разрушен, сложная и достаточно либеральная для своего времени система правосудия императорской России была заменена революционным трибуналом и отрицанием принципа презумпции невиновности. Фраза «без суда и следствия» уже не резала слух современников и воспринималась как нормальная.

Ну а точка зрения на суд в монархические времена как на инструмент подавления и царского произвола стала единственно возможной, и пошли кочевать по историческим исследованиям все эти фразы про «судебный террор царизма», имеющие мало общего с реальным положением вещей и реальными судебными процессами, но отображающие положенную позицию. В соответствии с другой старинной истиной: «Клевещите, что-нибудь да останется».

Впрочем, если дальше пролистнуть страницы истории, то некоторые похожие явления можно обнаружить и во Франции второй половины XVIII века — это десятилетия, предшествовавшие революции. И эта закономерность вполне понятна: это не случайное повторение, а заимствование приемов расшатывания государственных основ.

В подобном историческом контексте совсем иначе начинает выглядеть критика суда со стороны оппозиционных партий, как всегда, обостряющаяся в преддверии выборов: и выпады против введения на уровне районных судов суда присяжных, и резкое противодействие законодательным инициативам Верховного суда (дескать, «не с того начали либерализацию уголовного законодательства»), и высказывания о резонансных судебных процессах (например, над Савченко) как о «судилище», «позорном юридическом инциденте»…

Так что, слыша очередные обвинения в адрес судебной системы, следовало бы задуматься не просто о том, справедливы ли они, а о том, что за ними, за попытками подорвать доверие к одной из ветвей власти, в силу ее природы долженствующей быть наиболее стабильной, обеспечивающей легитимность власти, защищающей устои законности, стоит намерение расшатать общество, о том, кем инспирированы эти обвинения и можно ли слепо доверять им.

История показывает, к чему это порой приводит.

http://rusplt.ru/society/diskreditatsiya-sudov-privedet-k-raskolu-v-obschestve-28119.html