Французские бомбы падают на Сирию с конца сентября, усиливая новый “жесткий” французский имидж в англоязычной прессе. Французов слишком долго считали “обожравшихся сырами обезьянами-капитулянтами” – частично из-за их отказа принять участие в интервенции 2003 года в Ираке. Новая интервенция в Сирии должна способствовать переключению общественного восприятия с этого имиджа на имидж “крутых лягушатников”.

Французское отсутствие в Ираке делает этот новейший интервенционизм неожиданным. Но Ирак – не более чем исключение, доказывающее правило: Франция отказалась от участия в коалиции 2003 года не из пацифизма или трусости, но потому, что она считала эту войну незаконной и потенциально контр-продуктивной (сомнения, которые впоследствии были подтверждены). Франция провела большое количество внешних операций с момента окончания деколонизации, главным образом, Африке – в Бенине, Конго, Кот д’Ивуар, Джибути, Эритрее, Эфиопии, Демократической Республике Конго, Руанде и Сомали.

Французские военные операции также осуществлялись на Ближнем Востоке – в Ливане (1978), египетском Синае (с 1982), Ираке (1990-1991), также как в Камбодже (1992-1995), бывшей Югославии (1992-2014), Афганистане (2001-2012), Колумбии (2003), Гаити (с 2004), и в Индийском океане (с 2008), и, после химической атаки 2013 года – в Сирии.

Как объяснить эту эволюцию? Во французском интервенционизме нет ничего нового, но этот международный активизм и неожиданная наглядность стали результатом комбинации нескольких факторов.

Во-первых, Франция заполняет брешь, образовавшуюся после окончания холодной войны, которая, как и крах Наполеона или окончание второй мировой войны рассматривается в качестве начала новой эры. Как заявил тогдашний генсек ООН Хавьер Перес де Куэльяр: “Исчезновение двуполярного мира, ассоциировавшегося с холодной войной, без всякого сомнения, удалило из уравнения фактор, сковывавший международные отношения на протяжении четырех десятилетий”. В то время, как за первые 40 лет существования СБ ООН авторизовал лишь 14 миротворческих операций, только за 1988-1989 были авторизованы пять.

Между 1945 и 1990 годами традиционными оппонентами интервенции были страны Восточного Блока, южного полушария и молодые государства, опасавшиеся за собственный суверенитет. Тем не менее, конец столетия характеризовался коллапсом Восточного Блока, распространением демократии на глобальном Юге и взрослением молодых государств, а также развитием международной правовой системы. Современные технологии сделали гуманитарные кризисы более видимыми – и принуждают политиков принимать меры. Другими словами, препятствия на пути интервенционизма исчезли.

Во-вторых, после того, как холодная война осталась в прошлом, роль интервенционизма значительно возросла для Франции, пытающейся сохранить статус в конкурентном международном окружении. Наиболее важным и символичным для Франции является место в Совете Безопасности ООН – на фоне предложений о том ,что туда должны быть включены такие экономические гиганты как Япония, а не европейская страна с средним потенциалом, хотя бы и обладающая ядерным оружием.

Относительное преимущество Франции – в ее военной мощи, которую и приходится демонстрировать. Интервенция используется для сохранения французского престижа в трансформирующемся мире. Французские ядерные силы внесли большой вклад в поддержание этого статуса в период холодной войны, но ядерная напряженность исчезла вместе с распадом Советского Союза. Это могло подтолкнуть французских лидеров к использованию возможностей конвенциональных сил в качестве средства демонстрации своей мощи и для достижения своих целей.

Главной движущей силой французского интервенционизма является имидж Франции в качестве великой державы – “родины прав человека”, носителя и защитницы универсальных ценностей. Эта доктрина развилась из принципа intervention d’humanité в конце 19-го – начале 20-го веков. Вне зависимости от того, насколько искренна эта вера в собственную исключительность, гуманитарные убеждения стали частью французской идентичности и “французских национальных интересов” (как и в Соединенных Штатах).

Вина, ощущаемая французами за то,что они позволили случиться геноциду Руанде, лишь усилили подобные убеждения и породила обсессию “предотвращения новой Руанды”. Именно это объясняет интервенцию в ЦАР – стране, где у Франции практически нет материальных интересов. Тем не менее, Франция ощущает “особую ответственность” в отношении судьбы этой своей бывшей колонии.

Также существуют и более реалистичные стимулы – сохранение своей сферы интересов в Африке и на Ближнем Востоке. Благодаря колониальному наследию, Франция продолжает поддерживать особые отношения с различными партнерами в указанных регионах, которые, в свою очередь, поддерживают политические и финансовые интересы имеющих значение групп в самой Франции.

Желание сохранить независимость от Америки – еще один фактор в этой игре. Несмотря на то, что Франция и Америка очень близки идеологически благодаря сходным универсалистским, исключительным и интервенционистским представлениям о самих себе, это иногда ведет не к кооперации, но к конкуренции.

И наконец, Париж вмешивается потому, что он может.Франция – часть эксклюзивного клуба мировых держав, способных прийти первыми на любой театр военных действий и продемонстрировать степень своего глобального влияния. Эта способность, как иллюстрирует посылка экспедиционного корпуса в Мали, может сама по себе оказаться стимулом для интервенции.

В то время как англоязычная пресса склонна толковать последнюю волну французских интервенций в качестве доказательства “жесткой неоконсервативности президента Франсуа Олланда”, французский интервенционизм не является продуктом политического сдвига. Скорее, и правые и левые во Франции рассматривают внешние дела под одним углом, и, вопреки другой общепринятой фабрикации, не окружены советниками – “неоконами”.

Более того, Франция не удовлетворяет двум из пяти признака нео-консерватизма: интернационализм, превосходство, односторонность действий, милитаризм и демократия. Франция не практикует односторонних акций и не является милитаристской страной. Ее расходы на оборону составляют 1,8% от ВНП – меньше, чем минимальное требование НАТО. Это означает, что Франция делает очень многое малыми средствами.

Реальные причины нарастания французского интервенционизма, начиная с 2011 года лежат в иной плоскости.

Большая международная нестабильность, демонстрируемая распространением кризисов, означает, что объективно сегодня есть больше причин для интервенции, чем было 10 лет назад.Большая нестабильность объясняется совокупностью нескольких факторов. Во-первых – диффузия власти, вызванная эрозией американкой однополярности, появление новых держав, возросшее число не-государственных игроков и транс-национальных вооруженных групп, а также демократизация деструктивных технологий и информации, что позволяет индивидуумам и небольшим группам пользоваться военными средствами более эффективно. Западные государства с ограниченными средствами должны сдерживать все возрастающее количество угроз.

Во-вторых, нынешняя нестабильность частично объясняется отсутствием традиционных региональных посредников – Турции и Египта. Они или разбираются с собственными вызовами внутренней безопасности, или амбивалентны. И наконец, в третьих, “эффект диверсификации” означает, что чем больше кризисов, тем меньшее внимание уделяют каждому из них. Новые кризисы разрастаются потому, что они находятся в тени прежних.

Франция в некоторых случаях вмешивалась – из-за того, что отказывались вмешаться другие. “Молчаливая мощь” Америки Обамы вмешивается в не меньшей степени, хотя и не афишируя это. Соединенные Штаты всегда колебались между экстраверсией и интраверсией, и нынешний период – не более, чем обычная фаза в этом цикле. Вместо того, чтобы ретироваться, администрация Обамы просто использует силу с большей осторожностью. Эта трудно различимая стратегия – троица дронов, спецназа и кибер-атак демонстрирует переход от масштабных сухопутных интервенций эпохи Буша, но не выход из конфликта.

Французский перфоманс в Мали породил большой интерес и поощрение со стороны Соединенных Штатов. Более того, это привело к укреплению контр-террористического сотрудничества США и Франции в Сахеле.

К этому следует добавить то, что такого понятия как “европейская оборона” не существует. Для того, чтобы воевать вместе, необходимы либо общие страхи, либо общие цели, отсутствующие у ЕС. Франция занимается войной и потому, что в отличие от большинства европейских государств, у нее есть интересы в Африке. И она, в отличие от большинства заседающих в Брюсселе, готова брать на себя больший риск.

В активах Франции, кроме ядерного оружия и места в Совете Безопасности – разветвленная дипломатическая сеть (вторая по величине в мире), транснациональные корпорации, собственная космическая программа, “франкофония”, морские ресурсы (вторая по величине эксклюзивная экономическая зона в мире), и “мягкая сила”. Но, с падением влияния Европы в целом, падает и относительное влияние Франции.

К этому следует добавить внутренние политические соображения. Николас Саркози использовал ливийскую интервенцию для консолидации статуса президента и восстановления репутации французской дипломатии после провалов Тунисе и Египте. Олланд заработал много очков на внешних интервенциях (Мали, ЦАР, операция Chammal (миссия в Ираке против ISIS), Сирия), которые пользовались большей поддержкой, чем его внутренняя политика. Олланда часто критиковали за мягкость и нерешительность, и он воспользовался военной мощью для того, чтобы откорректировать этот образ. Более того, министр иностранных дел Фабиус и министр обороны Ле Дриан являются наиболее мощными и влиятельными фигурами в правительстве Олланда, что подталкивает исполнительную власть к еще большему международному активизму.

Нынешние внутренние угрозы дают еще одну причину для интервенций за границей – внешний кризис и внутренняя безопасность тесно переплетены во Франции. Больше интервенций совершается в ответ на большую внутреннюю угрозу. Интервенция в Мали оправдывалась не только стремлением помочь малийцам в войне против джихадистов, но и желанием не допустить превращения Мали в логово террористов, откуда они могли бы угрожать другим странам, включая Францию.

Во Франции за текущий год совершены четыре крупных террористических акта. Это привело к тому, что 10 тысяч солдат принимают участие в операции Sentinel (поддержание внутреннего порядка) – больше, чем во внешних операциях (7 тысяч человек, но к ним следует прибавить еще 12 тысяч, участвующих в постоянных зарубежных миссиях).

Именно уровень внутренней угрозы повлек за собой решение об интенсификации войны против Исламского государства. Политически, последняя интервенция оправдывается необходимостью предотвращения террористических атак в самой Франции. Они могут спланированы, организованы и направлены с территории Сирии. Легальный базис операции, однако, не индивидуальная, но коллективная самозащита – помощь правительству Ирака, в соответствии с его запросами.

Во французски военных интервенциях нет ничего нового, скорее. Они основаны на длительной традиции и глубокой экспертизе. Несмотря на это, новая международная ситуация и существующий французский политический контекст придают французскому интервенционизму новую наглядность. Целое поколение американских политиков выросло на презрении к “трусливым обезьянам” . побоявшимся вмешаться в Ираке. Сегодня они узнают, что французская политика совместима с политикой Вашингтона. Вопрос в том, насколько жизнеспособной окажется эта новая американо-французская дружба, и как она повлияет на привилегированных партнеров Америки в евро-атлантической зоне.

http://postskriptum.org/2015/10/18/frogsofwar/