Неудача очередной попытки сближения России и США летом 2013 г. привела к возобновлению дискуссии о будущем российско-американских отношений. Среди политологов преобладают сдержанно-оптимистические оценки (по логике – «поссорились не в первый и не в последний раз»). И все-таки новый провал диалога Кремля и Белого дома вызывает тревогу. Лидеры России и США обсуждают, по сути, те же проблемы, что и в конце 1980-х годов: снижение накала конфронтационной риторики, возобновление переговоров по контролю над вооружениями, установление экономических контактов. За минувшие двадцать лет стороны фактически так и не смогли выстроить конструктивный диалог по этим проблемам, коль скоро вынуждены возвращаться к ним каждые два-три года.

О чем идет речь - Среди политологов преобладают сдержанно-оптимистические оценки

9 августа в Вашингтоне состоялась встреча министров иностранных дел и обороны России и США. Накануне встречи президент США Барак Обама объявил о своем решении отменить запланированный на сентябрь визит в Россию. Это решение вызвало ликование в стане американских «ястребов». Потирают руки и их «единомышленники» в Москве. Нашлись такие и в Европе, которые с удовольствием злорадствуют по поводу очередного сбоя в российско-американских отношениях. Насколько все же живучими оказались стереотипы холодной войны, которые не только отравляют отношения между Россией и США, но и препятствуют формированию новой системы международных отношений, отвечающих вызовам XXI века!

Если отвлечься от политической конъюнктуры и сиюминутных эмоций, то станет очевидным, что отмена российско-американской встречи на высшем уровне – это серьезный удар не только по двусторонним отношениям. Это также и удар по общим надеждам на создание более стабильного, предсказуемого и безопасного мира. «Проблема Сноудена», которую некоторые пытаются выдавать чуть ли не за центральную проблему мировой политики, на самом деле никак не является роковой для судеб человечества. А вот угроза распространения ядерного оружия, нарастающие масштабы региональных конфликтов, терроризм, различные проявления экстремизма – все это реально угрожает России, США, Европе, всему международному сообществу.

По всеобщему признанию, на рубеже XX–XXI веков мир вступил в полосу нестабильности. И нет никаких оснований ожидать, что эта полоса близится к завершению. Глобальные факторы, генерирующие нестабильность, – меняющееся соотношение между ведущими центрами силы в мире, сохраняющееся экономическое неравенство, дефицит природных ресурсов, кризис традиционных моделей экстенсивного развития – сохраняются. Если к этому добавить быстрое развитие современных коммуникационных технологий, широкую доступность новых механизмов социальной и политической мобилизации, резкое увеличение миграционных процессов и ряд других современных вызовов, то нетрудно заключить, что впереди человечество ожидают не самые легкие времена. Интернационализация гражданской войны в Сирии, политический кризис в Египте, возможно, становятся предвестниками масштабных и разрушительных потрясений, угрожающих современному миру.

Восстановление управляемости мировой политики – общая задача всех государств, поскольку от нарастающего хаоса в мире страдают все без исключения страны. И все-таки на руководителях России и США лежит особая ответственность за строительство новой системы международных отношений.

Во-первых, отношения между Москвой и Вашингтоном были осью мировой политики во второй половине прошлого века. И хотя холодная война осталась в прошлом, многие порожденные ею проблемы продолжают отравлять мировую политику и по сей день. А это влечет за собой недоверие, кризисы и конфликты. Россия и США несут главную ответственность за скорейшее преодоление наследия холодной войны.

Во-вторых, Россия и США остаются единственными державами в мире, способными многократно уничтожить друг друга и все остальное человечество в самоубийственной ядерной войне. Поэтому вопросы ядерного разоружения, нераспространения, предотвращения ядерного терроризма также в первую очередь ложатся на плечи наших двух держав.

В-третьих, Москва и Вашингтон в силу целого ряда исторических, географических, экономических и иных причин практически неизбежно оказываются причастными к самым острым проблемам современности. Достаточно упомянуть Ближний Восток, Афганистан, Балканы. Глобальная «дуга нестабильности» проходит через зоны жизненных интересов двух стран.

В-четвертых, наши страны находятся в эпицентре многих глобальных проблем: от энергетики и экологии до киберпространства и космоса. Без взаимопонимания и сотрудничества любое продвижение вперед будет затруднительным.

Соответствует ли нынешний уровень отношений между Россией и США стоящим перед ними и международным сообществом задачам? Инцидент со Сноуденом показывает, что мы еще очень далеки от этой цели. Ведь очевидно, что если бы уровень наших отношений отвечал требованиям времени и они строились бы на прочной правовой основе, то подобные инциденты, которые порой случаются в двусторонних отношениях, решались бы на техническом уровне, не затрагивая долгосрочных интересов государств.

Отмена российско-американской встречи на высшем уровне, конечно же, осложняет стратегический диалог между нашими странами, но не снимает его важности. У лидеров России и США имеются возможности перевернуть страницу и начать формировать прочную основу двусторонних отношений в соответствии с велением времени и долгосрочными национальными интересами. В конце концов Уинстон Черчилль и Шарль де Голль, которые никогда не испытывали большой симпатии друг к другу, смогли эффективно взаимодействовать и в годы Второй мировой войны, и в послевоенный период.

Здравый смысл подсказывает, что рано или поздно Россия и США станут партнерами в строительстве новой системы мировой политики XXI века. Хотелось бы надеяться, что это произойдет раньше, чем позже – цена промедления может оказаться слишком высокой.

http://www.ng.ru/ideas/2013-08-14/6_rus_usa.html

Чтобы прочитать, откройте вкладку

На мой взгляд, перманентная конфронтация между Москвой и Вашингтоном [1] вызвана не стереотипами холодной войны, а нарастанием реальных противоречий между ними. Итогом этого процесса в ближайшие десять-пятнадцать лет может с большой долей вероятности стать российско-американский военный конфликт. Данный прогноз, разумеется, гипотетичен. Однако на протяжении двадцати лет стороны лишь увеличивали вероятность его реализации.

Обновленная конфронтация

Современный мировой порядок, сложившийся в ходе Второй мировой войны, был изначально англосаксонским проектом. Основные его положения были определены в рамках Атлантической хартии 1941 г. Советская дипломатия до середины 1942 г. вела переговоры с кабинетом Уинстона Черчилля о том, не направлены ли ее положения против СССР. Только в июне 1942 г. Кремль согласился с предложенной президентом Франклином Рузвельтом концепцией «трех полицейских», согласно которой ведущую роль в послевоенном мире должны были играть США, Великобритания и СССР. Достижение компромисса позволило союзникам в 1943–1944 гг. сформировать основы Ялтинско-Потсдамского порядка.

О чем идет речь - Основные его положения были определены в рамках Атлантической хартии 1941 г

Президент Соединенных Штатов Америки и премьер-министр господин Черчилль, представляющий Правительство Его Величества в Великобритании, встретившись друг с другом, считают разумным обнародовать определенные общие принципы государственной политики соответствуюших стран, на основе которых базируются их надежды на лучшее будущее и я всего мира.

Первое: их страны не стремятся к территориальным или иным приобретениям.

Второе: они выражают желание не быть свидетелями территориальных изменений, которые не соответствуют свободно выраженным пожеланиям интересованных народов.

Третье: они уважают право всех народов избирать форму правления, при которой они будут жить, и они желают видеть суверенные права и самоуправление восстановленными для тех, кто был насильственно лишен их.

Четвертое: они будут стремиться с должным уважением к своим обязательствам к тому, чтобы способствовать обеспечению всем государствам, большим или малым, победителям или побежденным, равного доступа к торговле и сырьевым запасам мира, необходимым для их экономического процветания.

Пятое: они выражают желание способствовать в полной мере сотрудничеству между всеми государствами в экономической области с целью всеобщего обеспечения более совершенных условий труда, экономического прогресса и социальной безопасности.

Шестое: после окончательной ликвидации нацистской тирании они надеются увидеть установление мира, который предоставит всем государствам возможность жить в безопасности в их собственных границах и который позволит гарантировать, что все люди на земле смогут жить в условиях свободы от страха и лишений.

Седьмое: такой мир должен будет позволить всем людям беспрепятственно пересекать открытое море и океаны. Восьмое: они выражают веру в то, что все государства мира, как исходя из чувства реальности, так и по причинам возвышенного характера, придут к решению отказаться от использования силы.

Поскольку будущий мир не может быть сохранен, если государства, которые угрожают или могут угрожать агрессией за пределами своих границ, будут продолжать применять оружие наземного, морского или воздушного назначения, они выражают веру в то, что разоружение таких государств необходимо при условии создания более широкой и постоянной системы общей безопасности. Аналогичным способом они будут содействовать и поощрять все иные практически осуществимые меры, которые облегчат для всех миролюбивых народов тяжелое бремя вооружений.

http://www.grinchevskiy.ru/1900-1945/atlanticheskaya-hartiya.php

Чтобы прочитать, откройте вкладку

Первая трансформация мирового порядка произошла в середине 1950-х годов, когда СССР и США совместными усилиями демонтировали Британскую и Французскую империи. Именно с этого времени мировой порядок стал по-настоящему биполярным: его основу составляло соперничество двух сверхдержав, выстраивавших отношения друг с другом на основе модели взаимного гарантированного уничтожения и предельной идеологической конфронтации [2]. Риск прямого столкновения СССР и США оставался после 1962 г. минимальным. У сторон присутствовал хронический дефицит причин для начала войны, а главное – дефицит технических возможностей для оккупации территории оппонента. Ни в советском, ни в американском руководстве не было политиков-фанатиков, готовых рискнуть всем ради победы в «войне-армагеддоне». Между сверхдержавами не было споров вокруг территорий, где их интересы могли бы столкнуться по сценарию 1914 г. [3].

О чем идет речь -

О завершении «холодной войны» впервые было сказано в 1989 г. по итогам советско-американской встречи в верхах на о. Мальта, а последний раз – на саммите в Сочи в апреле 2008 года. Если «холодную войну» хоронят на протяжении двух десятилетий, то, по-видимому, предполагаемый покойник сильно сопротивляется погребению. В 1992 г. Россия и США заявили о своем стратегическом партнерстве (не уточнив, о чем именно идет речь). С тех пор слова «стратегическое партнерство» были повторены бессчетное число раз политиками, экспертами, журналистами. В 2001 г. РФ и США решили совместно бороться против международного терроризма (к тому времени действовавшего на протяжении как минимум тридцати лет, если вести счет от расправы с командой Израиля на Олимпийских играх 1972 г. в Мюнхене). Разумеется, стороны не ограничивались только словами. Осуществляется программа Нанна-Лугара, постепенно освобождающая РФ от запасов оружейного урана. Сокращаются стратегические вооружения. Правда, в России и США делается это очень по-разному. Две страны действительно сотрудничают в Афганистане и ряде других международных ситуаций. Американские инвестиции весомы на российском рынке, а российские деньги вкладываются в ценные бумаги и банки США. Есть и примеры противоположного рода. США вышли из договора по ПРО, фактически сломав созданную ранее систему соглашений по ОСВ/СНВ. Вашингтон форсирует расширение НАТО на восток практически любой ценой. Готовится размещение в Польше и Чехии первых компонентов ПРО США. До самого конца 2008 г. шла эскалация взаимно жестких политических заявлений. Российско-американские отношения 1990-х – 2000-х годов можно рисовать как в светлых, так и в темных тонах. На протяжении этого периода государственные руководители с обеих сторон отдавали предпочтение более радужной палитре. Политики и комментаторы не гнушались и второй. Но с начала 2006 г. (с подготовки саммита «группы восьми» в Санкт-Петербурге) открылась полоса ухудшения1 климата во взаимоотношениях РФ и США. Ее апофеозом стал «августовский кризис» на Кавказе в 2008 году, справедливо рассматриваемый многими аналитиками в России, США и за их пределами как кризис прежде всего российско-американских отношений2. Все эти обстоятельства на протяжении ряда лет побуждают возвращаться к вопросу: можно ли считать прямой военный конфликт между Россией и США исключенным или в принципе невозможным? Гипотеза статьи суммируется в трех тезисах. Первое: нельзя считать исключенной возможность прямого военного столкновения между Россией и США. Второе: риск столкновения на протяжении периода после 1991 г. в целом повышается. Третье: отсутствие в последние годы содержательного диалога по военно-политической проблематике является одним из факторов повышения риска. Оценки подобного рода – материя, политически и психологически крайне чувствительная3. Поэтому в данном случае избрана методология анализа «идеальной модели» – рассмотрение факторов, которые, взятые сами по себе, объективно могут действовать в сторону повышения риска конфликта. Речь пойдет не о жестко предопределенном сценарии, а о возможностях и вероятностях, недооценивать которые, а тем более сбрасывать со счетов, представляется преждевременным. История свидетельствует, что одного лишь желания избежать военного столкновения часто оказывалось недостаточным. В предлагаемых суждениях нет политических оценок, и автор предпочел бы ошибиться в своем анализе.

1

Войны в мире после 1945 года, а также те, которые рассматривались в свое время как потенциально возможные и наиболее вероятные4, можно подразделить на три типа по критерию их значимости для взаимоотношений СССР/России, с одной стороны, и США – с другой: – эвентуальное прямое военное столкновение сторон, которое с высокой долей вероятности быстро (если не сразу) принимало бы ядерные формы; – локальные конфликты, в которых за действиями их непосредственных участников стояли интересы, позиции и престиж СССР/России и США; – локальные военно-карательные операции, осуществлявшиеся одной из сторон в сфере своего фактического доминирования. В период существования СССР широкая практика операций двух последних типов сочеталась с целенаправленными мерами по снижению риска прямого столкновения как в обычных условиях, так и в ситуациях острого международного кризиса. Такие меры стали особенно необходимы и получили закрепление в ряде двусторонних соглашений с достижением на рубеже 1970-х годов паритета в стратегических вооружениях. Дело до столкновения не дошло, несмотря на то что обмен военно-силовыми «уколами» имел место неоднократно (в большинстве случаев это не признавалось публично). Военно-карательные операции одной из сторон (Чехословакия в 1968 году) давали возможности другой для их пропагандистского обыгрывания. Но они не влекли риска военного столкновения по линии СССР-США именно потому, что осуществлялись в сфере доминирования стороны-субъекта операции. «Сферы влияния» оспаривались политически: США не признавали позиций СССР, например, в Прибалтике, а СССР клеймил акции США в Западном полушарии как наступление на права, свободы и независимость народов. Локальные конфликты, в которых за действиями их непосредственных участников противостояли друг другу СССР и США, играли центральную роль в реализации стратегий взаимного ядерного сдерживания. Но последнее было основано на представлении об угрозе. Угроза между тем воспринимается всерьез лишь при условии, что объект сдерживания убежден в психологической способности сдерживающего привести угрозу в исполнение. Иначе говоря, США и Советский Союз постулировали свою уверенность в готовности противостоящей стороны в принципе нанести ядерный удар. Локальные конфликты (особенно индокитайский и ближневосточный) демонстрировали, как представляется, наличие такой решимости как у США, так и у СССР. Именно поэтому обострения таких конфликтов расценивались в обеих странах как угрожающие перерастанием в советско-американское ракетно-ядерное столкновение. В подобных случаях и доказывали свою полезность дву- и односторонние меры по снижению риска перехода от политической конфронтации к прямым военным действиям. Необходимо особо выделить тенденцию, нараставшую на протяжении второй половины ХХ века. До 1945 г. война между СССР и США была практически трудноосуществимой. Но начать ее технически стало гораздо проще с появлением атомного и ядерного оружия, а также ракетных средств его доставки. Следовательно, возрастала осуществимость собственно военного столкновения. Одновременно расширялся диапазон целей и задач, которые могли решаться в условиях и средствами конфронтации без перехода к военным действиям. В частности, были разработаны и стали успешно применяться стратегии военно-экономического изматывания – особенно с появлением дорогостоящих стратегических вооружений, систем их обеспечения и НИОКР, необходимых для создания того и другого. Конфликты второй половины прошлого века возникали и разворачивались на фоне такого уникального явления, как «холодная война». Стоит попытаться определить, что это такое именно как явление, а не период в истории международных отношений. Сознавая незавершенность любого определения, наметим подходы к его формулировке. «Холодная война» как явление – это: – предельная враждебность сторон, усиливаемая5 противоположностью их социально-экономической природы и идеологий, отражаемых в психологии элит и населения в целом как основы национальной идентичности; – антагонизм идеологий, обусловливаемый социально-экономической и историко-культурной природой сторон более, нежели содержанием идеологий, но выливающийся на практике в некое подобие религиозной войны (в случае СССР и США противостояли друг другу не только политические идеологии, но и воинствующий атеизм и евангелистский фундаментализм); – вынужденное сочетание в глобальной политике и двусторонних отношениях как соперничества, так и сотрудничества, причем последнее остро нуждалось в политико-идеологической защите в своей стране; – распространение соперничества на все сферы жизни и взаимоотношений с превращением экономики в главное поле противоборства с использованием на нем множества форм – военно-экономического противоборства, соревнования в уровнях и качестве жизни, НТР, участия в мировой экономике и др.; – постановка такого соперничества в условия балансирования на грани исторически неиспробованной, таящей в себе массу неопределенностей войны-«армагеддона» (какой она представлялась); – желание и необходимость избежать такой войны как в силу ее, видимо, катастрофической разрушительности, так и с целью придания экономическому соперничеству большей продолжительности и эффективности; – невозможность нанесения СССР/ России полного поражения в традиционной войне и, как следствие, перенос эпицентра соперничества в сферы политики, экономики и угрозы ракетно-ядерного нападения. На этом фоне война могла начаться при сочетании: постепенного накопления причин, оправдывающих или делающих неизбежным начало военных действий; формирования у лиц, принимающих решения (ЛПР), конкретной мотивации в пользу перехода к продолжению политики иными средствами; наличия практических возможностей для ведения военных действий.

2

Почему при всей вербальной враждебности в отношениях между СССР и США и при целом ряде кризисов в двусторонних отношениях война так и не вспыхнула? По-видимому, существовал явный дефицит причин, которые оправдывали бы такую войну. Как СССР, так и США возглавляли каждый свою международную подсистему, не оспаривали лидерства друг друга в соответствующих подсистемах и союзах, не могли и не стремились «поменяться местами» в рамках такого лидерства. Верно, что каждая из сторон заявляла о своей грядущей победе в идеологическом и практическом соперничестве двух систем. Но в СССР даже в официальных документах первостепенного значения – материалах съездов КПСС – эта победа помещалась в неопределенное будущее. «В конечном счете» социализм должен был победить во всем мире. Возможно, так и будет: «конечный счет» еще не наступил, и время его прихода неизвестно. Судя по тому, что распад СССР стал для большинства политиков и аналитиков в США полнейшей неожиданностью, там на перспективу своей победы в соревновании двух систем смотрели примерно так же. Между СССР и США не было территориальных споров. Первый из них возник с Россией после 1991 года. Стойкое непризнание Соединенными Штатами после 1940 г. республик советской Прибалтики таким спором не было. Не происходило накопления причин, которые по итогам длительных периодов взаимоотношений повышали бы вероятность военного столкновения. Макроисторическая противоположность систем и их взаимное неприятие гарантированно перекрывали причины более частные: если известно, что оппонент – «империя зла» или мировой центр загнивающего империализма, то накапливать что-либо сверх подобных идеологических абсолютов невозможно и бессмысленно. Дьявол не станет ужаснее от того, что будет расправляться со своими жертвами немытыми руками. Кроме того, взаимное ядерное сдерживание в условиях паритета интерпретировалось в терминах первого или ответного, но в любом случае массированного ядерного удара. Это поднимало риск столкновения на экзистенциальную высоту, ставя вопрос не о возможности уничтожения жизни на планете, а о взаимно гарантированном уничтожении. Оставляя в стороне вариант прямого нападения одной стороны на другую, готовы ли были СССР или США пойти на риск самоубийства ради абстрактных идеологических постулатов? На практике они этого не сделали6. С карибского кризиса 1962 г. мотивация лидеров каждой из двух стран была направлена, скорее, против войны, нежели к приближению возможности ее практического начала. Этот кризис – первое и единственное за всю «холодную войну» непосредственное ракетно-ядерное противостояние СССР и США. Его возникновение было обусловлено как переходом после Суэцкой войны 1956 г. Британии и Франции во «второразрядные великие державы» и, как следствие, вступлением СССР и США в длительный период двустороннего соперничества, так и появлением ракетных вооружений стратегического класса, а также острыми событиями 1960–1961 годов в двусторонних отношениях. После полученного в 1962 г. опыта ни СССР, ни США больше не рисковали подходить к возможности повторения чего-либо подобного. Они поспешно возобновили переговоры о запрете ядерных испытаний, завершившиеся вскоре подписанием первого соглашения, а немного позже – переговорами об ограничении и сокращении стратегических наступательных вооружений. Экспертно-академическое сообщество и общественность двух стран и мира в целом разделяли на протяжении 1960-х – 1970-х годов убеждение, что ядерная война, если она разразится, начнется с массированного применения большей части накопленных сторонами стратегических ядерных вооружений. Отсюда стремление каждой из сторон оставить запас «на потом» и продолжить накопление таких вооружений. По общепризнанным в то время оценкам, объемов накопленных вооружений хватало для неоднократного уничтожения всего живого на планете. Апофеозом подобных оценок стала появившаяся в начале 1980-х годов концепция «ядерной зимы»7, как бы подтверждавшая высокую вероятность если не полного уничтожения жизни в результате ядерной войны, то как минимум ее изменения до неузнаваемости во всех аспектах – от микробиологического до макросоциального. Практика «ядерного воздержания» была нарушена с приходом к власти в США президента Р. Рейгана, совпавшим с политическим безвластьем в СССР8. Во-первых, анонсированная администрацией США программа СОИ в корне меняла всю систему военно-политических и военно-стратегических взаимоотношений США и СССР, сложившуюся после 1962 г. и включавшую как взаимное ядерное сдерживание, так и диалог и сотрудничество по широкому кругу вопросов. Во-вторых, инцидент с южнокорейским «Боингом», сбитым советской ПВО в 1983 году, в том контексте объективно должен был восприниматься военным и политическим руководством как стратегическое прощупывание советской обороны, имеющее смысл лишь в рамках подготовки к новому типу военно-политических отношений, который предположительно мог и должен был сложиться в случае реализации планов СОИ. Но это уже в 1983 году, после того как чрезмерные запасы ядерного оружия доказали глубокое падение их сдерживающего эффекта, не сумев предотвратить вмешательство СССР в Афганистане (1979), что и стало основной причиной торможения, затем демонтажа разрядки с американской стороны и поисков альтернатив типа СОИ. Однако до рубежа 1970-х – 1980-х годов ни один из лидеров двух стран ничего не выигрывал бы в личном и политическом планах, давая старт такой войне; а проиграть (непосредственно и в историческом смысле) мог все, включая собственную жизнь и будущее своей страны. С утверждением в мире (включая СССР и США) огромных многоуровневых бюрократий, продвижение в высшие эшелоны которых требует способности к конформизму в куда большей мере, нежели лидерских качеств (а вождистские качества в условиях господства бюрократии блокируют карьерное продвижение уже на самых ранних его этапах) время политиков-полководцев уходит (хотя пока и не ушло совсем) в прошлое. Наличие опасного, но вменяемого и предсказуемого противника во многих отношениях даже полезно, что наглядно продемонстрировали годы, когда в его отсутствие Россия и США принялись срочно искать нового. Присутствие и предполагаемая зловредность противника (именно противника, а не оппонента) позволяют консолидировать военно-политические союзы с другими государствами, осуществлять – а если надо, и навязывать – общие стратегии, подходы, действия. Едва ли не важнее то, что наличие явного противника позволяет предотвращать появление чрезмерных конфликтов интересов и разногласий внутри и между элитами своей страны. Иными словами, с противником бывает необходимо бороться, но одновременно его надо и беречь – не создавая, однако, впечатления «борьбы нанайских мальчиков». Идеологическая мотивация не переходит у психически устойчивых людей в непосредственную, практическую; а лидеры СССР и США 1950-х – 1980-х годов не были идеологическими или религиозными фанатиками. Такие люди сознают, что вера или идеология не могут быть буквально и «сегодня» реализованы в жизни и политике; что они – источники идеалов и ценностных ориентиров, а не рабочие чертежи социально-политических конструкций. В 1940-х – 1970-х годах СССР и США находились на подъеме и не были готовы рисковать достижениями, которых каждая из них добилась внутри страны и вовне. Количественные и качественные параметры этих достижений были у СССР и США существенно асимметричны. Но в абсолютном выражении они значимы не только для внутренней жизни каждой из сторон, но и для поддержания их лидерства в соответствующих сферах влияния. Вплоть до конца ХХ века между СССР и США сохранялся дефицит практических возможностей ведения войны, даже если бы к ней подключались военно-политические союзы – ОВД и НАТО. Этот дефицит вряд ли может быть объяснен исключительно эффектом ядерного сдерживания. Обмен ядерными ударами сам по себе не решает исход войны – тем более такой, в которой победителей быть не может. Победа в войне должна получить политическую капитализацию, а для этого должен придти солдат-победитель и установить в побежденной стране желаемый порядок. Но поддерживать крупномасштабные долговременные действия многомиллионной армии в противоположном полушарии было практически невозможно, и это, по-видимому, главная причина того, почему США и СССР удалось избежать прямого военного конфликта. Интервенция США в период Гражданской войны в России (Владивосток и Архангельск; 1918–1922) показала, что возможность эффективной поддержки действий своих войск на столь значительном удалении от страны проблематична. В этом опыте вплоть до последней трети XX века (до появления быстрых и крупнотоннажных десантных судов, транспортной авиации с самолетами грузоподъемностью в 100 и более тонн) принципиально ничего не изменилось. Такие же ограничения, действовали бы и в случае необходимости обеспечивать операции советских войск на Североамериканском континенте. Даже сейчас подготовка и осуществление операций типа иракской (2003–2008), то есть проводимой в средней по размерам территории стране с относительно немногочисленным и не оказывающим сопротивления населением, требует немалых времени, ресурсов и финансово-экономического напряжения. Иными словами, война между СССР и США была в практическом плане предельно затруднена их относительным географическим взаимоположением. В отсутствие возможности войны и последующей капитализации ее исхода обмен ядерными ударами был иррационален. Наконец, наличие ракетно-ядерного паритета повышало соответствующие риски и удерживало от особенно опасного маневрирования.

3

В постсоветский период (не только в последние два-три года) все рассмотренные качественные характеристики менялись в сторону нарастания рисков военного столкновения. Этот парадокс тем удивительней, что в политических взаимоотношениях развивались, казалось бы, прямо противоположные тенденции. Оказавшись в общей (неразделенной) международно-политической системе, РФ и США чаще сталкиваются между собой по вопросам лидерства в ней. США настаивают на своем безусловном глобальном лидерстве, существенно ужесточив этот подход после 2001 года. Россия выступает с идеей многополярности, что де-факто равнозначно отказу в признании за США такого лидерства. В 2007–2008 годах Москва неоднократно делала заявления на самом высоком уровне, смысл которых сводился к следующему: если что-то дозволено США, то тем самым дозволено и России. Возможно, целью заявлений подобного рода было сдержать амбиции США. Но воспринимаются они как недвусмысленная заявка на равенство с Вашингтоном – не в смысле политико-правового равноправия государств, а с точки зрения права на участие или первенство в формировании миропорядка9. С течением времени в России острее осознаются мотивы поддержки Соединенными Штатами переворотов Б. Ельцина в 1991 и 1993 годах, равно как и долговременные последствия этой поддержки. Главными для США были не свобода и демократия в России, а разрушение главного потенциального противника, каким был СССР10. Когда выяснилось, что центральная задача этого разрушения – ликвидация оставшегося от СССР ракетно-ядерного потенциала и самой способности России к его восстановлению и развитию – решается гораздо медленнее, чем рассчитывали США, и может оказаться вообще не решенной, в США возобновилась резко антагонистическая реакция на Россию, ее внутреннюю и внешнюю политику. Задаваясь вопросом о возможности гораздо более тесного, сотрудничества России с США и Западом, включая гипотетическое членство РФ в НАТО, нельзя не признать, что два сравнимых по стратегическим возможностям ядерных «медведя» в одной берлоге были бы серьезной проблемой друг для друга и альянса в целом. Рассуждения о победе США над СССР в «холодной войне» – претензия на заслуги, которые фактически не имели места. Перестройка, завершившаяся прекращением Союза, – сугубо внутренний процесс, начатый и зашедший столь далеко не только и не столько под влиянием проблем, с которыми сталкивался СССР, сколько под воздействием уверенности элиты бывшего Союза в уникальной безопасности, какую обеспечивал ему, по тогдашним представлениям, ракетно-ядерный паритет с США. Россия, «с подначки» и с помощью Украины взорвавшая Союз, и есть тот победитель в «войне с коммунизмом», без которого эта победа вообще не состоялась бы – точно так же, как СССР был главным победителем во Второй мировой войне. Самонадеянность и вопиющая некомпетентность Б.Н. Ельцина и его окружения стали причиной того, что Россия фактически даром отдала свою победу Соединенным Штатам. Не удивительно, что декларированное в начале 1990-х партнерство РФ и США со временем, с американской точки зрения, вырождается в право и обязанность России во всем следовать американскому лидерству: это естественное отношение к «побежденному» противнику. Развитие России складывается «не так», как представлялось США на рубеже 1990-х годов. Проблема не в пресловутых демократии и рынке. США десятки раз поддерживали самые антидемократические режимы, если и когда это отвечало их интересам. Рынок же фактически существовал даже в условиях централизованной плановой экономики СССР, хотя занимал второстепенное и теневое место. Истоки отношения США к современной России в том, что США преисполнены решимости сохранить, даже упрочить на неопределенно долгую перспективу свое «глобальное лидерство». Эту задачу можно решать двояко. Либо надо действительно оставаться лидером, желательно не только в военно-силовой сфере, либо подрезать возможности потенциальных конкурентов – Евросоюза, Китая, Японии и России. США используют обе стратегии, со временем смещая центр тяжести в сторону второй. С начала 1990-х годов между Россией и США вспыхнул территориальный спор: конгресс США в 1992 г. ратифицировал и считает вступившим в силу, а Госдума РФ не ратифицировала и полагает недействительным соглашение 1990 г. о разграничении в Беринговом море. Спор этот, пока приглушенный, имеет все шансы дальнейшего разрастания в случае включения в него энергоресурсной и арктической проблематики11 и при усилении в США настроений в пользу территориального раздела России. Такие настроения там сохраняются и порой даже принимают громкое публичное выражение. Так, в избирательной кампании 2008 г. звучала тема независимости Республики Коми, что впервые конкретизирует ранее многократно высказывавшиеся в США разными авторами идеи о возможности распада России на 7–35 самостоятельных государств12. Во время последнего грузинского кризиса вооруженные силы США были впервые напрямую задействованы против РФ, хотя пока косвенно (переброска самолетами США грузинских частей из Ирака и направление военных судов с «гуманитарной» миссией в Поти). В советско-американских отношениях такого рода прецедентов не было. Вооруженные силы СССР и США противостояли друг другу в Берлине – где они находились на правах оккупационных сил – и в ряде локальных конфликтных ситуаций. Но демонстративного перебрасывания сил с целью политико-психологического давления на оппонента по ходу конфликта не было ни в одной из ситуаций эпохи «холодной войны». В связи с разворачивающимся мировым финансовым кризисом возникает потенциально взрывоопасная проблема, которой не было и не могло быть во взаимоотношениях США и СССР: судьбы российских корпораций, к которым могут быть обращены претензии иностранных кредиторов за взятые этими корпорациями долги. Несомненно, государство постарается защитить ключевые из них. Но не ясно, сможет ли оно отследить все ключевые случаи. Сама эта проблема вряд ли станет причиной для бряцания оружием с той или другой стороны, но дополнительно осложнить отношения она способна. Более неоднозначной становится, судя по всему, и мотивация лиц, принимающих основные внешнеполитические решения, а также их окружения. Желание так или иначе «поставить на место» Россию, в том числе исключить ее из «группы восьми», постоянно присутствовало в политическом обороте США, включая ряд заявлений госсекретарей. Тема «наказаний» стала дежурной в американской внешней политике и «всплывает» в отношении не только России, но и союзников США по НАТО (как это было при начале операции США и созданной ими коалиции против Ирака). Комментаторы – с удовлетворением или нескрываемым сожалением – отмечают, что средств для наказания России в арсенале США немного. В рамках недобросовестной конкуренции США периодически накладывают санкции на отдельные фирмы РФ, инициируют судебные разбирательства против российских должностных лиц, «преступления» которых против США ни разу не были доказаны. На фоне политических заявлений о «наказании» подобная практика несовместима с поддержанием доверия, партнерства и просто нормальных межгосударственных отношений. Кроме того, в условиях глобализации она объективно ведет лишь к расползанию глобальных неформальных и теневых финансово-экономических отношений. Признать это США не готовы. Наиболее резкие антироссийские статьи и материалы, какими бы СМИ они ни воспроизводились, в большинстве исходят из британских и американских источников. В ответ в РФ закономерно крепнет убеждение, что советский коммунизм был для США не более чем удобной ширмой. На деле же проблема заключается в неприятии России как таковой и, возможно, в системной несовместимости российских и американских культур и менталитетов. Процесс принятия важнейших внешнеполитических решений в Москве и Вашингтоне обнаруживает на протяжении 2000-х годов явную тенденцию ко все большей кулуарности. При этом обе страны предпочитают придерживаться в ведении внешних дел и построении отношений друг с другом не согласованных принципов, норм, договорных положений, а фактически «понятий»13. Неравновесие сил США и РФ способно порождать у более сильной стороны искушение простыми решениями, а у более слабой – ощущение загнанности в угол и уменьшения числа альтернатив, более доступных и целесообразных, чем война14. Искушения эти тем более вероятны в условиях, когда подписанные ранее военно-политические соглашения не действуют, и в российско-американских отношениях уже давно не обсуждались никакие правила игры. Расширяются не только гипотетические, но и практические возможности ведения военного конфликта между США и РФ. Как США, так и Россия перешли в 2000-х годах к иному – активному – типу ядерного сдерживания: в дополнение к прежнему упору на неотвратимость возмездия допускается превентивное использование оружия, включая ядерное. Превентивное использование ядерного оружия предусматривает, видимо, сценарий его дозированного выборочного применения вместо мыслившихся в прошлом обменов массированными ядерными ударами. Перспектива применения ограниченного числа ядерных боеприпасов не вызывает – в свете опыта Хиросимы, Нагасаки, Тоцка и Чернобыля – опасений за сохранение жизни на планете. Иными словами, принять решение об ограниченном использовании ядерного оружия, видимо, во всех смыслах легче, нежели о нанесении массированного удара. В пользу этого допущения говорит и произошедшее за последние два десятилетия снижение мощности боеголовок с мегатонных показателей до килотонных. В научной литературе различают сдерживание двух видов: «от чего» и «для чего». Первый – оборонительный («не делай чего-либо, а не то!..»), второй – принуждающий («делай, что говорят, а то!..»)15. Оборонительное сдерживание необходимо прежде всего слабому, пассивному, а принуждающее – сильному, активному. Граница между предупреждением и принуждением условна. Но перенос акцента со сдерживания на принуждение создает политико-психологический климат, в котором принятие решения о применении ядерного оружия не просто облегчается, но в некоторых обстоятельствах может рассматриваться как оптимальное16. На опыте операций в бывшей СФРЮ, а позднее в Ираке, Афганистане и Пакистане сложилась технология «бомбовых войн» без привлечения крупных сухопутных сил и/или с передачей части функций последних участникам какой-либо международной коалиции, частным охранным службам и вооруженным формированиям зоны конфликта (включая неформальные). Война-«наказание», по сути карательная операция, не ставит перед собой тех задач, какие решались межгосударственными войнами традиционного типа, и может осуществляться как локальная военно-полицейская и специальная акция. Цель такой операции – не достижение военной победы в традиционном ее смысле, но создание условий (силовых и, следовательно, политических) для переустройства государства и/или смены его внутренней и внешней политики. Сочетание локальной военной операции (или угрозы такой операции) со средствами экономического нажима может служить эффективным средством влияния на страну-объект подобной политики. Чем эффективнее окажется такое влияние на практике, тем вероятней, что оно будет вызывать у страны-объекта мотивы в пользу создания различных средств обороны, вести к большей враждебности во взаимоотношениях. Как следствие, тенденция к расширению диапазона сфер и арсенала средств противоборства, заложенная еще на рубеже 1970-х годов, может получить дальнейшее развитие.

* * *

Рассмотренные обстоятельства не ведут с неизбежностью к военному столкновению США и Россией. Но по отдельности и в совокупности они создают политико-психологическую среду, вероятность сползания к военному конфликту в которой тяготеет к повышению. Обеспокоенность положением проявляет в России растущее число специалистов разной политической ориентации. Журнал «Россия в глобальной политике» посвятил специальный номер оценке последствий конфликта вокруг Южной Осетии и Грузии в августе 2008 году. «Тектонические изменения в мире и неспособность адекватно на них реагировать делают общую ситуацию похожей на ту, что сложилась к 1914 году, – пишет один из авторов. – И главной задачей нашей внешней политики является не только обеспечение благоприятных условий для развития страны (это само собой разумеется), но и предотвращение новой большой войны. Идиотизм того противостояния, которое навязывают нам сейчас, ослабляет волю и создает возможности сползания к катастрофе. Поэтому, реагируя на провокации, нужно всегда иметь в виду более продолжительные и гораздо более зловещие перспективы»17. Характерно, что многие авторы рассматривают конфликт как российско-американский, преподнося такое его понимание как самоочевидное18. Между США и России происходит более интенсивное соперничество по вопросам принципов, на которых строится международно-политический порядок глобального мира. Причины и возможности для прямого военного столкновения множатся и, как представляется, не получают адекватной оценки. Происходит накопление взаимного недоверия, и нет той «подушки безопасности», какой была «холодная война». Представляется, что война между США и Россией ныне возможна не только технически, но и политико-психологически. Две страны исподволь приближаются к рубежу, на котором рискуют оказаться намного ближе к такой войне, чем к ней когда-либо подходили СССР и США. Минимизация этого риска требует от обеих сторон проведения стратегии, во всех ее составляющих нацеленной на ослабление или устранение влияния рассмотренных выше факторов.

Примечания

* Эта статья – отнюдь не реакция на августовские события (по сути российско-американский конфликт) 2008 года вокруг Южной Осетии и Грузии. Варианты материалов, на базе которых она написана, готовились начиная с 2002 года.

1 Некорректно считать отправной точкой этого ухудшения известное выступление президента России В.В. Путина в Мюнхене (февраль 2007). Само это выступление по тону и содержанию было реакцией на длительный период накопления в России фрустраций от отношений с США. Со своей стороны, США и Запад отреагировали на открывшуюся в 2005 г. в России кампанию по превознесению (вовсе не реабилитации) Сталина, беспрецедентную по интенсивности и накалу эмоций даже в сравнении с периодом брежневизма после 1968 года, и продолжающуюся поныне. 2 См., например, подборку статей российских и иностранных авторов на эту тему в журнале «Россия в глобальной политике». 2008. № 5. Сентябрь-октябрь. 3 Достаточно вспомнить закономерно острую реакцию, вызванную в России публикацией в «Форин афферз» статьи двух авторов, неизвестных до того широкому кругу специалистов: Keir A. Lieber, Daryl G. Press. The rise of US nuclear primacy // Foreign Affairs. 2006. Vol. 85 No 2. March-April. Русский перевод см. http://www.inosmi.ru/translation/227155.html. Обсуждение этой статьи см.: Peter C.W. Flory, Keith Payne, Pavel Podvig, Alexei Arbatov, Keir A. Lieber, and Daryl G. Press. Nuclear Exchange: Does Washington Really Have (or Want) Nuclear Primacy? // Foreign Affairs. 2006. Vol. 85 No 5. September-October. См. также оценку положений этой статьи Л. Ивашовым: Удар по России скоро может стать реальностью (http://www.utro.ru/articles/2006/05/18/ 548837.shtml). 4 О чем свидетельствовал, в частности, принятый в документах, посвященных вопросам обороны и безопасности, термин «вероятный противник». 5 В советской и наследующей ей современной национал-патриотической российской литературе здесь обычно употребляется слово «определяемая». Однако возрождение многих признаков «холодной войны» в нынешних взаимоотношениях РФ и США побуждает задаваться вопросом, что действует как определяющие нарастание напряженности фактор(-ы) в условиях 2000-х годов: или декларируемая противоположность идеологий и природы двух стран и систем на самом деле была дополнением, внешней формой конфронтации 1946-1991 годов, а есть и какие-то более глубокие причины, сталкивающие между собой Россию и США, русскую и англо-американскую культуры; или, если идеология и природа общества/государства действительно столь значимы, то изменились ли они в РФ по сравнению с СССР настолько кардинально, как это принято считать после 1992 года. Понятно, что в США никаких изменений в этом плане не произошло. 6 Известна и хорошо описана в литературе буквально паническая реакция Франции и особенно Великобритании на одну лишь возможность (к тому же не реализованную) достижения в 1986 г. (Рейкьявик) советско-американского соглашения о 50-процентном сокращении стратегических вооружений. Эта реакция показывает, помимо прочего, что даже ведущие союзники США не были безусловно уверены в надежности американского «ядерного зонтика». 7 См.: Климатические и биологические последствия ядерной войны / Под ред. Е.П.Велихова. М.: Наука, 1986; Ознобищев С.К., Потапов В.Я., Скоков В.В. Как готовился «асимметричный ответ» на «Стратегическую оборонную инициативу» Р.Рейгана. – М.: ЛЕНАНД, 2008. Рецензию на последнюю книгу см. в этом номере «Международных процессов». Прим. ред. 8 В СССР на этот период пришлась кончина трех генеральных секретарей ЦК КПСС – первых лиц в партии и государстве, но людей уже в возрасте и в таком состоянии здоровья, которое делало их практически недееспособными. 9 Разумеется, никто не отрицает за Россией такого права. Но несомненно и то, что попытки воспользоваться им (даже заявить соответствующее намерение) воспринимаются в США как недопустимая заявка на соперничество. В последнее время Россия прямо возлагает на США главную ответственность за финансово-экономический кризис, подчеркивая ущербность их фактического лидерства. Мораль: «миром нельзя управлять из одной столицы». См. Дмитрий Медведев. Послание Федеральному Собранию Российской Федерации. 5 ноября 2008 года (http://president.kremlin.ru/text/appears/2008/ 11/208749.shtml). 10 Сейчас это признается уже и в США. См., например: James M. Goldgeier and Michael McFaul. Power and Purpose: U.S. Policy toward Russia after the Cold War. Washington, D.C.: Brookings Institution Press, 2003. 11 См., например: Комитет Сената США начал юридическую подготовку к разделу Арктики (http://lenta.ru/news/2007/10/31/convention). См. также: Симонов К. Россия идет на войну. Экономическая стратегия должна учитывать геополитические реалии // Политический класс. 2008. № 45. Сентябрь. 12 Заметим, что в рамках возглавляемого единственным «глобальным лидером» миропорядка оптимальным для него было бы наличие большого числа малых и средних по территории и/или численности населения государств, ни одно из которых и даже все они вместе не могли бы бросить серьезного вызова лидеру в какой бы то ни было области. 13 «Понятиями» правомерно считать любые узкогрупповые, не имеющие массового признания (а часто и смысла) неформальные нормы, правила, договоренности. Хотя происхождение термина связывается обычно с криминальной средой, на практике существуют понятия клановые, узко профессиональные, локальные и многие другие. 14 В этой связи весьма интересно, что третий президент РФ заговорил о задачах обеспечить к 2020 г. ядерный паритет и «гарантированное решение ядерного сдерживания в различных военно-политических условиях». См.: Ситнина В. Война может вспыхнуть внезапно. Россия готовит «стратегию-2020» для армии // Время новостей. 29 сентября 2008 года. Четыре года назад «Независимое военное обозрение» (24.12.2004) в статье М. Кулакова под этим названием констатировало, что российский «потенциал ядерного сдерживания резко снижается» (http://nvo.ng.ru/armament/2004-12-24/1_rvsn.html). В связи с этим возникает вопрос, идет ли речь лишь о восстановлении потенциала оборонительного ядерного сдерживания или о появлении в военно-политических отношениях РФ-США принципиально новой комбинации – одновременного использования сдерживания оборонительного и принуждающего. 15 См.: Evans G., Newnham J. The Penguin Dictionary of International Relations. L.; Penguin; 1998, p. 126-128; R.Betts. Nuclear Blackmail and Nuclear Balance. Wash.: 1987, особ. pp. 3-21 и 212-233. 16 Так, накануне саммита «группы восьми» 2007 г. и встречи лидеров России и США в Хайлигендамме журнал «Шпигель» опубликовал интервью президента РФ В.В. Путина, в котором российский президент сказал, что планы размещения элементов американской системы ПРО в Европе увеличат вероятность развязывания ядерного конфликта, поскольку нарушат стратегический баланс в мире. См.: Григорьев Е. Путин предупредил Буша о ядерном конфликте // Независимая газета. 4 июня 2007 года. 17 Караганов С. Новая холодная война // Россия в глобальной политике. 2008. №5. Сентябрь-октябрь (http://www.globalaffairs.ru/ numbers/34/10427.html). 18 Точно так же, без всяких обиняков, рассматривается он и в первом Послании Президента РФ Д.А.Медведева Федеральному Собранию РФ – см. сноску 10.

http://www.intertrends.ru/eighteenth/003.htm

Чтобы прочитать, откройте вкладку

Вторая трансформация миропорядка пришлась на конец 1980-х годов. Политика перестройки завершилась демонтажем социалистического содружества и СССР. Однако базовые принципы Ялтинско-Потсдамского порядка сохранились в виде:

  • ракетно-ядерного паритета между Россией и США;
  • количественного и качественного отрыва ядерных потенциалов России и США от остальных ядерных держав;
  • монополии России и США на производство полного спектра вооружений;
  • монополии России и США на проведение полного спектра научных исследований;
  • действующего Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) 1968 г.

С точки зрения распределения силы современный мировой порядок мало отличается от периода холодной войны. Ни одна из ядерных держав «второго плана», включая Китай, не обладает средствами, позволяющими уничтожить стратегический потенциал России и США [4].

Не изменилась и структура мирового управления. Международно-политических документов, фиксирующих расклад сил после окончания холодной войны, принято не было. Ведущая роль по-прежнему принадлежит ООН, точнее – Совету Безопасности ООН. Состав постоянных членов СБ ограничен державами-победительницами, что завязывает легитимность современного мирового порядка на итоги Второй мировой войны. В эту логику вписывается и сохранение державами-победительницами ограничений суверенитета Германии и Японии.

С точки зрения распределения силы современный мировой порядок мало отличается от периода холодной войны. Ни одна из ядерных держав «второго плана», включая Китай, не обладает средствами, позволяющими уничтожить стратегический потенциал России и США.

На этом фоне США в 1990 г. заявили о намерении создать новый мировой порядок. Достижение этой цели возможно при наличии трех условий: (1) отсутствие у других стран силовых потенциалов, сопоставимых с потенциалом США; (2) лишение других государств способности блокировать американские решения; (3) признание легитимности порядка со стороны других государств. Однако при сохранении материально-технической основы Ялтинско-Потсдамского порядка речь может идти лишь о неформальном американском лидерстве. Именно здесь лежат основы российско-американской конфронтации.

Во-первых, советский военный потенциал не был демонтирован по образцу Германии и Японии после Второй мировой войны. Российская Федерация остается единственной страной, способной технически уничтожить США и вести с ними войну на базе сопоставимых видов вооружений.

Во-вторых, Россия как постоянный член СБ ООН обладает возможностью блокировать решения американцев.

В-третьих, Россия недвусмысленно заявила о непризнании американского лидерства. Идеологической формой его отрицания стала концепция многополярного мира, провозглашенная Москвой и Пекином в 1997 г.

Без решения «российской проблемы» американский проект глобального мира обречен на пробуксовку.

В-четвертых, Россия выступает инициатором формальных и неформальных коалиций, призванных блокировать политику США. В большинстве международных кризисов Москва пыталась противопоставить линии Белого дома политику Франции, Германии, КНР. Подписание российско-китайского «Большого договора» 2001 г. доказало, что подобные коалиции могут принимать практическое воплощение.

В-пятых, Россия проводит независимую от США коммерческую политику в области экспорта военных технологий. Она выступает донором технологий для стран, желающих создать силовые потенциалы с целью противодействия Вашингтону.

Американцы вынуждены мириться с подобной ситуацией, осознавая, что средств для наказания России у них пока немного. (Речь идет о реальном наказании, а не булавочных уколах вроде введения санкций против российских компаний или заявлений о нарушениях прав человека в России.) Но без решения «российской проблемы» американский проект глобального мира обречен на пробуксовку.

Интересы США

Еще в 1948 г. администрация Гарри Трумэна определила основную цель в отношениях с Советским Союзом как снижение советского военного потенциала до безопасного для США уровня [5]. После окончания «холодной войны» Вашингтон подтвердил этот тезис. 12 мая 1989 г. президент Джордж Буш-старший указал, что демократические реформы в СССР неотделимы от процесса разоружения. Положение о необходимости снижения военного потенциала Советского Союза было зафиксировано в Стратегии национальной безопасности США 1991 г..

Важнейшим достижением в Белом доме считали принятие в 1989 г. Вайомингского компромисса – новых правил ведения стратегического диалога. Дальнейшие уступки руководство США связывало с поддержкой центробежных сил внутри СССР. Администрации Дж. Буша-старшего и У. Клинтона поддерживали Бориса Ельцина во время внутриполитических кризисов 1991–1993 гг. [6] в обмен на уступки в стратегической сфере: от соглашения ВОУ–НОУ до остановки реакторов, нарабатывавших оружейный плутоний. Важной уступкой Кремля считалось подписание Договора СНВ-2 (1993 г.), предполагавшего ликвидацию тяжелых межконтинентальных баллистических ракет (МБР).

По мере укрепления власти Б. Ельцина Кремль был все меньше готов следовать невыгодным для него обязательствам. Переломным моментом стал, по-видимому, визит президента России в Вашингтон 27 сентября 1994 г., в ходе которого он заявил, что из-за позиции Государственной Думы ратификация СНВ-2 откладывается на неопределенный срок. К концу 1994 г. администрация У. Клинтона осознала, что задачу разоружения России быстро решить не удастся. С этого момента российский режим стал для Вашингтона враждебным. Примерно с осени 1994 г. американские эксперты стали говорить о «провале демократического транзита» в России и об установлении в ней «неоцарского» («неоимперского») режима.

В 2000-х годах ситуация усугубилась. Рост враждебности в российско-американских отношениях не был связан с внутренней политикой Владимира Путина: для реализации собственных целей Вашингтон регулярно сотрудничал с режимами, намного более авторитарными, чем «путинская Россия». Дело было в том, что Кремль отверг все попытки США начать переговоры о радикальном сокращении стратегических потенциалов на американских условиях. Москва стала добиваться пересмотра Вайомингского компромисса, что частично было сделано в рамках Договора СНВ-3 (2010 г.). Американцев также беспокоила философия российского президента, нашедшая отражение в его Мюнхенской речи 10 февраля 2007 г.: В. Путин заявил о возможности военного противодействия недружественным шагам Вашингтона.

С середины 1990-х годов США начали отрабатывать новые методы воздействия на российскую политическую систему:

  • проведение арестов российских чиновников и бизнесменов по обвинению в «отмывании денег», хотя их преступления против США не были доказаны;
  • создание в СМИ образа России как криминального и авторитарного государства, политика которого идет вразрез с интересами мирового сообщества;
  • выдвижение обвинений в адрес России в энергетическом шантаже других государств;
  • финансирование российской оппозиции с целью поиска лидеров, готовых в обмен на поддержку пойти на ускоренное сокращение стратегического потенциала России;
  • изучение возможности поддержки сепаратистских тенденций в России [7].

Белый дом дважды (в 1995 и 1999 гг.) осудил российскую военную операцию в Чечне. В начале 2000-х годов Госдепартамент регулярно принимал лидеров чеченских сепаратистов. Американские эксперты обсуждали потенциально опасные для России проблемы: «геноцид черкесов», «депортация народа Северного Кавказа», «неравноправное положение народов Севера» и т.п. В США приобрело популярность изучение опыта Дальневосточной республики 1920–1922 гг. [8]. Американцы не раз обсуждали возможность вступления в АТЭС российского Дальнего Востока отдельно от остальной Российской Федерации.

Беспрецедентно жесткая реакция Белого дома на возвращение в Кремль В. Путина была вызвана двумя причинами. Во-первых, В. Путин рассматривается американской элитой как фигура, не склонная к уступкам в вопросах разоружения. Во-вторых, американцы зимой 2012 г. осознали, что никакое финансирование оппозиции не создаст на обозримую перспективу критической массы для изменения российского режима.

В практической политике Соединенные Штаты отрабатывали схемы принудительного разоружения «опасных режимов». Первым прецедентом стал Ирак, где США и их союзники провели в 2003 г. военную операцию под лозунгом изъятия химического и биологического оружия у режима Саддама Хусейна. Следующим прецедентом становится Иран, от которого американцы требуют свернуть программу обогащения урана. В случае успеха это будет означать пересмотр ДНЯО, по условиям которого право на наличие атомной энергетики имеют все неядерные государства.

О чем идет речь - отрабатывали схемы принудительного разоружения опасных режимов

Российские и зарубежные авторы уделяют значительное внимание радикальной трансформации режима нераспространения ядерного оружия (ЯО)1, унаследованного от прошлого века. В этой обширной и крайне важной теме остается много аспектов (содержательных и даже терминологических), требующих упорядочения нового эмпирического знания, полученного в специфических и быстро изменяющихся условиях стратегической ситуации последних полутора десятилетий.

1

Исторически словосочетание «нераспространение ядерного оружия» (non-proliferation) связывалось в зарубежной литературе почти исключительно с понятием стратегии нераспространения (non-proliferation strategy). Эксперты определяли ее как укрепление международно-правовых режимов с целью «сковать» действия потенциальных нарушителей комплексом контролирующих условий и мероприятий2. Подобная стратегия была, условно говоря, скорее оборонительной. Она, конечно, ориентировала на применение санкций против «неблагонадежных» государств. Но для запуска механизма подобных репрессалий требовалось наличие более или менее убедительной базы свидетельств о нарушениях режима нераспространения, а сами санкции, как правило, фактически ограничивались рамками политико-экономического и морально-политического давления (на Бразилию, Аргентину, ЮАР, Израиль, а косвенно – и на Японию). Случай бомбежки Израилем ядерного реактора в Ираке (в 1981 г.) был в этом смысле явным исключением, а слухи о существовании планов «ядерной кастрации» Китая силами США (при администрации Дж. Кеннеди) или СССР (в 1969 г.) никогда так и не были достоверно подтверждены3. В начале нового века на смену политике нераспространения приходит стратегия контрраспространения (counter-proliferation strategy). Эта политика по смыслу является наступательной и ориентирует на активное противодействие распространению расщепляющихся материалов – «агрессивную профилактику» этого процесса при помощи превентивных действий, среди которых применение силы является не «последним резервным средством», а по сути – рядовым инструментом воздействия на потенциальных (или формально потенциальных, как Северная Корея) нарушителей4. Очевидно, меняются представления. Противодействие распространению больше не рассматривается как набор правовых норм, полугласных правил, дипломатических инициатив и технической документации, на зыбкой основе которых фактически держался соответствующий международный режим. В нем начинают видеть конкретные силовые действия – разоружение потенциально опасных субъектов, борьбу с транснациональными криминально-террористическими сетями5. Международные отношения в «параядерной» сфере становятся сферой взаимодействия, в которой размывается грань между политическими резолюциями и применением силы. Концепция контрраспространения начала складываться в США в 1990-х годах – при демократах. Но до уровня официальной установки американской администрации она была повышена только в 2002-2005 годах – при республиканцах. Единого понимания этого термина среди американских экспертов нет. Можно говорить только о формировании трех различных подходов к его трактовке. Сторонники первого рассматривают контрраспространение предельно конкретно и практически – как своего рода военно-силовую составляющую традиционной стратегии нераспространения. Именно так его определяют аналитики Центра Военно-воздушных сил США по изучению проблем контрраспространения (Air Force Counterproliferation Center) и Национального университета обороны (National Defense University)6. В рамках данного подхода контрраспространение выступает как комплекс превентивных мер для предотвращения угрозы распространения. В рамках второго подхода интересующее нас понятие определяется гораздо шире – как новый элемент системы ядерного сдерживания в целом. Смысл контрраспространения оказывается не просто в модернизации и расширении инструментария дипломатии. Речь идет о выделении нового, вполне прикладного, то есть не теоретически, а практически реализуемого, силового направления в традиционной политике ядерного сдерживания7. Если, несмотря на все усилия, потенциально опасный режим не удалось заставить следовать нормам нераспространения переговорным путем, то тогда, по мнению аналитиков второй группы, его следует подвергнуть «принудительной денуклеаризации». Если расщепляющиеся материалы попали в руки террористических сетей или неблагонадежных стран, то контрраспространение предполагает применение незамедлительного удара по опорным пунктам или ядерным центрам последних8. Доктрина упреждающей (preemptive) войны (ударов для нейтрализации прямой, реально надвигающейся, конкретной опасности) сменяется концепцией войны превентивной (preventive)9, которая предполагает устранение потенциальной или гипотетической угрозы*. В годы биполярной конфронтации военные доктрины СССР и США допускали возможность упреждающего удара по изготовившемуся к применению ядерных сил противнику10. Однако администрация Дж. Буша настаивает на возможности упреждающих ударов по инфраструктуре предполагаемых террористических анклавов и даже потенциально опасных режимов, стремящихся получить доступ к ядерным секретам. Cамо понятие «контроль над вооружениями» (arms control) начинает осмысливаться как попытка предотвратить (prevent) распространение ядерного оружия, расщепляющихся материалов, а также биологического оружия или его компонентов11. Для третьей группы трактовок характерен акцент на политико-психологической роли контрраспространения. Подобная практика способна разрушить мощные политико-психологические запреты на ядерные конфликты любого рода, которые выработались с середины 1960-х годов в стратегической и политической культурах прежде всего «старых» ядерных держав. Классик американской политической науки Артур Шлезингер полагает в этой связи, что контрраспространение в том виде, в котором его утверждают администрации республиканцев, фактически способствует возрождению представлений об ограниченной войне с потенциально ядерным измерением как о «нормальном» элементе межгосударственного взаимодействия12. К сходным мыслям склоняются некоторые эксперты Гарвардского университета13. Несмотря на различия, все три подхода согласуются друг с другом. С одной стороны, многие американские эксперты признают, что в основе контрраспространения лежат идеи (1) профилактического изъятия ядерного оружия у потенциально опасных режимов и (2) предотвращения попадания расщепляющихся материалов в руки криминальных сетей. С другой стороны, эксперты рассматривают контрраспространение как новый вариант доктрины, пригодной для использования в качестве основы новой системы нераспространения ядерного оружия. По сути, все три группы ученых понимают контрраспространение как систему откровенно принудительных мер (превентивных и/или упреждающих) по разоружению субъектов, недружественных по отношению к США, и/или пресечению попыток приобретения ими ОМУ. В 1996 г. администрация У. Клинтона создала при Министерстве обороны США специальный Совет по проблемам контрраспространения (Сounterproliferation Сouncil) под руководством заместителя министра. По инициативе этого совета в ноябре 1997 г. была издана директива президента США, которая санкционировала возможность применения ЯО для уничтожения хранилищ и производств оружия массового уничтожения (ОМУ) за пределами американской территории14. Вслед за тем в 1998 г. США и Великобритания провели операцию «Лис в пустыне» – четырехдневные бомбардировки Ирака, которые некоторые специалисты предлагают считать первой акцией стратегии контрраспространения. Формально ее целью тогда провозглашалось уничтожение возможных точек производства ОМУ в Ираке. Однако до уровня целостной концепции контрраспространение поднялось только в 2002-2003 годах, когда в `нем стали видеть силовую альтернативу традиционной дипломатии нераспространения. Под изъятием ОМУ у нарушителей стали подразумеваться удары по их ядерным объектам или по тому, что такими объектами считалось15. В ключевых документах того периода – «Стратегия национальной безопасности США» (сентябрь 2002 г.) и «Национальная стратегия борьбы с распространением ОМУ» (декабрь 2002 г.)16 – американская политика в области ядерного нераспространения была «расщеплена» на три равноправных компонента: 1) контрраспространение (counterproliferation), которое предполагало ограничение или пресечение распространения ОМУ посредством превентивных действий; 2) нераспространение (nonproliferation) – усиление многосторонних режимов в сфере нераспространения, контроль над оборотом ядерных материалов, санкции против «распространителей»; 3) меры борьбы с последствиями распространения (consequence management), подразумевавшие шаги для уменьшения негативных последствий от возможного использования ОМУ против американских вооруженных сил или в ходе диверсий на территории Соединенных Штатов. В годы первой администрации Дж. Буша (2001-2004) в США появилась серия публикаций о возможных «разоружающих» ударов против Ирана и КНДР и даже о создании арсенала упреждающих действий – сверхмалых ядерных боезарядов, приспособленных для поражения подземных бункеров, пещер и высокозащищенных хранилищ ОМУ17. Шли дискуссии о возможности обезоружить потенциально опасных субъектов с помощью развертывания над территорией США системы ПРО. Некоторые авторы полагали, что факт наличия у Америки системы защиты от хотя бы ограниченного нападения противника сможет убедить «режимы-изгои» в бесперспективности их потенциально агрессивных посягательств18. В 2004-2005 годах смысл термина «контрраспространение» стал меняться. В феврале 2004 г. Дж. Буш в речи о мерах по борьбе с распространением ОМУ наряду со словами о необходимости лишить Иран и КНДР потенциала развития ядерных программ сказал о потребности наладить противодействие транснациональным криминальным сетями и усилить международный контроль за оборотом расщепляющихся материалов19. Борьба с транснациональными сетевыми субъектами стала занимать более значительное место в работе американских силовых структур20. Последовало оглашение новой стратегии боевых разведывательных операций (fighting for intelligence), предусматривающей сбор данных о потенциально опасных производствах расщепляющихся материалов, их возможной ликвидация с помощью специальных групп стратегической поддержки21. В целом, содержательные аспекты политики контрраспространения можно представить в следующем виде: – формирование режима универсальной отчетности и контроля в ядерной области; – создание нового органа (американского или международного) для ведения мониторинга и укрепления контроля над мировым оборотом расщепляющихся материалов; – введение нового экспортного режима, предполагающего, что закупать расщепляющиеся материалы смогут только те неядерные страны, которые подписали Дополнительный протокол Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) 1997 года, предусматривающий ужесточение режима инспекций для выявления случаев «необъявленной ядерной деятельности»22; – усиление международного контроля над поставками расщепляющихся материалов; – изменение режима работы рынков «оружейного» урана и плутония (ужесточение условий торговли на неамериканских рынках); – разработка международных мер по охране транспортировки и хранения отработанного ядерного топлива и уранового концентрата. Ключевой идеей этой политики является лишение любых стран, реально или теоретически претендующих на приобщение к «ядерному клубу», всех возможностей осуществить эту задачу, оставить продвижение к ней на возможно более ранних этапах этого процесса, причем, если понадобится и окажется возможным, то при помощи силы.

2

С середины 1990-х годов военных аналитиков США привлекала идея «освоить» и начать «тиражировать» сценарий «ядерного саморазоружения» пороговых стран. В этом смысле особый интерес вызывал пример Южно-Африканской Республики23. В свое время эта страна начала тайную разработку ядерного оружия якобы в ответ на возможную угрозу со стороны соседних стран (Анголы и Мозамбика), активно сотрудничавших с Советским Союзом24. Однако в результате ослабления международной напряженности в конце 1980-х годов, распада СССР и глубокой политической эволюции самой ЮАР, отказавшейся от режима сегрегации, потребность в ядерном оружии – даже и формальная – отпала. Новое руководство страны согласилось «разоружиться» на основе компромисса с МАГАТЭ. В 1991 г. уже созданные компоненты для производства южноафриканских ядерных боезарядов были ликвидированы самими южноафриканскими властями до прибытия международных инспекторов, которые зафиксировали прекращение ядерной программы ЮАР25. Трудно точно сказать, в какой мере добровольное разоружение Южной Африки было результатом международного давления, а в какой – отражало либерализацию южноафриканского режима. Во всяком случае, впервые целая страна согласилась отказаться от приобретения ядерного оружия под международным контролем26. Однако африканский опыт «ядерного саморазоружения» остался уникальным. Между тем требовалось найти средства пресечения попыток тех или иных стран приобрести ядерный статус. Поэтому американское руководство еще при демократах стало рассматривать варианты разрешения подобных задач при помощи силы. В СМИ проблему распространения стали помещать в контекст дискуссии о «неудавшихся/несостоятельных государствах». Имелось в виду, что окажись у таких государств ядерное оружие, то в случае внутренних кризисов оно могло легко оказаться в руках террористов. Стали высказываться предположения о необходимости и уместности введения для «несостоятельных государств» того или иного варианта частичного или полного «внешнего управления»27. Говорилось о создании специальных институтов ООН, которые осуществляли бы принудительный контроль за работой государственных органов соответствующих государств. Применять подобные режимы авторы этих сценариев предполагали в отношении «диктаторских стран» (Куба, Ирак, Северная Корея)28. На рубеже 2003-2004 годов кампания за принудительное разоружение авторитарных режимов дала неожиданные результаты не в этих странах, а в Ливии. Существует как минимум две версии объяснения причин резкого изменения ситуации вокруг этой страны. Американские политики уверяют: ливийское правительство «просто испугалось», что США нападут на Ливию, как они напали на Ирак весной 2003 года под предлогом борьбы с распространением ОМУ (относительно Ливии давно существовали весьма серьезные основания подозревать ее в попытках создать ЯО). Западноевропейские дипломаты утверждают, что позиция Триполи стала меняться главным образом в результате упорных усилий Евросоюза «интегрировать» Ливию в выгодные для нее торгово-экономические связи с европейскими государствами (прежде всего – средиземноморскими). Но как бы то ни было, в результате комбинации давления и экономических стимулов после шестимесячных секретных переговоров29 к концу 2003 г. ливийское руководство заявило о готовности сотрудничать с МАГАТЭ и ликвидировать под международным контролем программы создания ОМУ и баллистических ракет. 6 января 2004 г. Триполи ратифицировал Договор о всеобъемлющем запрете ядерных испытаний а в марте 2004 г. – подписал Протокол о проведении дополнительных инспекций МАГАТЭ на ливийских ядерныx объектах. Таким образом, успешно осуществился довольно сложный сценарий принудительного, но мирного ядерного разоружения Ливии. Окрыленные успехом европейские дипломаты по согласованию с американскими предприняли серию попыток применить оправдавшую себя тактику такого «сдвоенного воздействия» в отношении Ирана. В 2002-2004 годах ситуация вокруг ядерных экспериментов этой страны резко обострилась. Чиновники МАГАТЭ говорили о том, что Тегеран открыто нарушает условия соглашения с агентством от 1974 года30. Используя эти заявления, американская администрация, полагала, что победа в Ираке развязывает Вашингтону руки для новой силовой акции на Среднем Востоке, и стала вести дипломатическую подготовку войны против Ирана. Однако страны ЕС, самые влиятельные из которых выступали против нападения США на Ирак, также критически относились и к планам войны с Тегераном. Они настаивали на применении к Ирану переговорного подхода, несмотря на чрезвычайную сложность ведения диалога с иранским руководством31. Желая представить политическую альтернативу американской силовой версии контрраспространения, европейские страны предложили довольно спорную идею фактического «выкупа» у Ирана его ядерной программы. Консультации между ЕС и Ираном начались еще в конце 2002 года. В августе 2003 г. Евросоюз обратился к Тегерану с призывом возобновить нормальное сотрудничество с МАГАТЭ, подписать Дополнительный протокол 1997 г. или заключить специальное соглашение с этой организацией. Спустя три месяца Франция, Великобритания, ФРГ и Иран опубликовали совместное коммюнике, в котором говорилось о согласии Тегерана подписать этот документ и свернуть деятельность по обогащению урана. Со своей стороны, Евросоюз подтвердил признание права Тегерана на мирное использование атомной энергии и пообещал облегчить ему доступ к соответствующим современным технологиям. 7 ноября 2004 г. ЕС и Иран заключили в Париже Предварительное соглашение на уровне экспертов, согласно которому Тегеран обязался приостановить работы по обогащению урана, а Европейский Союз вновь подтвердил готовность к техническому сотрудничестве, в том числе – поставкам реактора на легкой воде. 22 ноября 2004 г. Иран заявил о прекращении работ по обогащению урана, а спустя несколько дней этот факт официально подтвердили представители МАГАТЭ. Первоначально США относились к подобным инициативам скептически: официальный Вашингтон не исключал, что в крайнем случае вполне возможны даже разоружающие удары по первым ядерным объектам Ирана. Но по мере продвижения успехов европейской и российской дипломатии (и одновременно – растущих неудач Соединенных Штатов в Ираке) в Америке все настойчивее заговорили, что иранскую проблему невозможно решить силой. Появились специальные работы, авторы которых утверждали, что иранский пример должен трансформировать всю систему нераспространения ЯО в пользу усиления кооперативных действий всех «ответственных» государств32. В целом, к началу 2005 г. заявления американской администрации по Ирану стали менее угрожающими, чем в период 2003-2004 годов. Поворот в иранской политики Соединенных Штатов наступил, когда Вашингтон перешел от угроз в адрес Тегерана к попыткам «надавить» на него через ЕС. В ходе европейского турне в начале февраля 2005 г. госсекретарь США К. Райс заявила, что «удары по Ирану не стоят в повестке дня Соединенных Штатов». Было пояснено, что США заняты выработкой совместного с Евросоюзом подхода к урегулированию кризиса вокруг иранской ядерной программы33. Вскоре с аналогичными заявлениями выступил в ходе визита в страны Европы и президент США Дж. Буш. «В иранском вопросе я получаю очень хорошие советы от европейских лидеров, – подчеркнул он на пресс-конференции в Брюсселе 22 февраля 2005 года. В конце концов, Великобритания, Германия и Франция ведут переговоры с аятоллами, чтобы достигнуть общей цели – отказа Ирана от приобретения ядерного оружия»34. Спустя несколько дней, 26 февраля канцлер ФРГ Г. Шредер подтвердил, что Соединенные Штаты и «евротройка» сумели достичь договоренности о совместных действиях в отношении Ирана. В начале марта 2005 г. представитель президента США С. Маклеллан, а затем и госсекретарь США К. Райс заявили, что Соединенные Штаты готовы принять участие в европейском проекте «выкупа» ядерной программы Тегерана35. В обмен на свертывание ядерной программы Вашингтон предложил Ирану: (1) разрешить закупки американских авиационных двигателей и авиационного электронного оборудования и (2) поддержать вступление Тегерана во Всемирную торговую организацию. Соединенные Штаты присоединились к ЕС в попытках добиться от Тегерана согласия на прекращение разработки технологий полного ядерного топливного цикла и допуск международных инспекторов на все иранские ядерные объекты. В связи с происходящими событиями свою стратегию в иранском вопросе весной 2005 г. стала модифицировать и Россия. В конце февраля 2005 г. Москва подписала соглашение с Тегераном о строительстве иранского ядерного реактора в Бушере при условии возвращения в Россию отработанного ядерного топлива. А во время визита в Иерусалим 28 апреля 2005 г. В. Путин официально заявил, что Россия выступает за отказ иранской стороны от создания технологий полного ядерного цикла и постановку под контроль МАГАТЭ ядерных объектов Ирана36. Возникла перспектива компромисса по иранской проблеме между ЕС, США и Россией37. Это могло подвигнуть Тегеран к уступкам. Однако в Иране произошла смена власти. В июне 2005 г. президентом страны был избран радикальный политик М. Ахмадинежад, вскоре после чего Тегеран не только отказался от рассмотрения новых пожеланий ЕС, но и от выполнения достигнутых ранее договоренностей38. Власти Тегерана заговорили о том, что на переговорах с Евросоюзом речь идет только о более широком сотрудничестве с МАГАТЭ, а не о свертывании иранских ядерных исследований. В августе 2005 г. Тегеран заявил, что рассматривает переговоры с «евротройкой» как бесперспективные, и возобновляет работы по конверсии урана. 24 сентября 2005 г. Совет управляющих МАГАТЭ проголосовал за возможность передачи «иранского досье» Совету Безопасности ООН. А 20 ноября 2005 г. иранский парламент принял резолюцию, согласно которой Тегеран возобновит ядерные исследования в случае передачи его досье в СБ ООН. Аналогично и МАГАТЭ требует открыть для инспекций иранские военные объекты. Возникла опасная ситуация, породившая новую волну разговоров о введении санкций и даже возможности военной операции США и Израиля против Ирана. Правда, пока стороны считают, что есть шанс вернуться за стол переговоров. Иран придерживается моратория на обогащение урана в ядерном центре Натанзе и не исключает создания для этих целей международного консорциума. США и ЕС согласились предоставить Тегерану дополнительное время для поиска дипломатического компромисса. Мирный вариант контрраспространения в случае с Ираном не сработал.

3

На фоне дискуссии о приоритетности силовых или дипломатических вариантов контрраспространения в американском аналитическом сообществе стала обсуждаться идея введения «внешнего управления» над ядерными арсеналами «проблемных стран» (failing / failed states). Смысл дискуссии состоял в том, чтобы оценить, насколько полезно и реалистично попробовать поставить под международный, прежде всего американский, контроль атомные объекты (склады ядерных боеприпасов, полигоны, пусковые установки, АЭС и сопряженные с ними научные и промышленные производства) зарубежных государств. Имелись в виду, конечно, страны, в силу разных причин (политических, финансовых или иных) не способные самостоятельно обеспечить прочную безопасность собственных атомных объектов. В начале 2000-х годов к числу таковых относился прежде всего Пакистан, ставший де-факто ядерным государством в 1998 году, но остававшийся политически весьма неустойчивым. Но эта страна пользовалась симпатиями США, и ее руководителей нельзя было компрометировать введением «внешнего управления», поэтому сама по себя эта ясная (для американцев) и полезная (для них же) идея не могла служить основой официальной позиции Вашингтона. Требовались более тонкие решения, как, например, вариант своего рода «дозированного участия» Америки в управлении ядерными объектами иностранных государств. По сути дела, речь шла о том, что, не имея возможности заставить Пакистан отказаться от уже приобретенного им ядерного статуса, Соединенные Штаты стремятся максимально девальвировать его. С весны 2004 г. американские аналитики стали высказывать опасения по поводу возможности территориального распада Пакистана под давлением внутренних противоречий – антиправительственной борьбы местной радикальной исламской оппозиции, добивающейся свержения поддерживаемого США президента П. Мушарафа. Часть территории Пакистана была фактически вне контроля правительства. На пакистанской земле действовали формирования талибов, вытесненных из соседнего Афганистана в ходе «Второй афганской войны» 2001- 2002 годов. Базировавшиеся в Пакистане талибы и местные пакистанские экстремисты были связаны с международными террористическими сетями и сами представляли собой их ячейки. Пакистанские радикалы не раз заявляли о намерении силой захватить ядерные объекты Пакистана (некоторые из них были расположены недалеко от пакистано-афганской границы) и получить доступ к ядерному оружию. Остро встала проблема физической защиты пакистанских ядерных объектов. Тревогу вызывали и сообщения о «коррупционных утечках» из Пакистана – случаях незаконной передачи пакистанских секретных технологий, оборудования и материалов атомного профиля в другие страны. Скандал вокруг «дела Хана» (относительно нелегальных поставок пакистанских ядерных технологий в Иран, Ливию и КНДР)** показал, что подобные опасения обоснованы. Американские специалисты стали вести речь о необходимости «помочь П. Мушарафу сохранить контроль над пакистанским ядерным арсеналом»39. В исследовательской литературе циркулировало несколько вариантов оказания подобной помощи. Во-первых, говорилось об обеспечении допуска американских специалистов и инспекторов к пакистанским ядерным объектам. Во-вторых, о разработке и заключении американо-пакистанского соглашения о принятии совместных мер для противодействия распространению ядерного оружия в случаях чрезвычайных ситуаций (возможно, с подключением к подобному соглашению антикризисных механизмов НАТО). В-третьих, о формировании правовых основ для оказания военной помощи Пакистану в случае нападения на его ядерные объекты. В-четвертых, о воздействии на Исламабад с целью убедить его ужесточить нормы контроля над экспортом расщепляющихся материалов и технологий40. Ни один из названных вариантов не реализован. Но их разнообразие свидетельствует о несомненном интересе американских специалистов к самой проблематике участия США в разработке стандартов физической защиты ядерных объектов за пределами своей территории и применении этих стандартов на практике – при участии американских представителей, если не под их руководством. Ситуация вокруг Пакистана, впрочем, стала нормализоваться сама по себе: пакистанское правительство оказалось сильнее, чем казалось, а его умелое лавирование в отношениях с США и Индией позволило П. Мушарафу ослабить напряженность на индо-пакистанской границе, сосредоточив внимание на урегулировании внутренних проблем. Более сложно развивалась ситуация вокруг Северной Кореи. Еще летом 2003 г. американская администрация стала добиваться не только свертывания северокорейской ядерной программы, но и ликвидации уже созданной в КНДР ядерной инфраструктуры. Главным средством давления на Пхеньян в Вашингтоне избрали угрозы, которые временами звучали довольно грозно и вызывали серьезные опасения в соседних для Северной Кореи странах – Китае, России, Южной Корее и даже Японии. По настоянию четырех последних вопрос о северокорейской ядерной программе был помещен в фокус внимания специально созданного для этого переговорного механизма – нерегулярно собиравшейся конференции шести держав. Одним из вариантов, который рассматривался (но не был принят) в ее рамках, предусматривал ликвидацию ядерных материалов, имевшихся в КНДР, под контролем комиссии шести держав41. США добивались замораживания работы северокорейского ядерного реактора в Йонбоне и проведения на нем международных инспекций с целью установления характера ядерного топливного цикла42. В обмен на свертывания программы использования атомных материалов в Йонбоне США были готовы дать гарантии безопасности КНДР и оказать экономическую помощь Пхеньяну, поставив ему, в частности43, два легководородных реактора. 19 сентября 2005 г. после нескольких неудачных попыток США и Северная Корея подписали в Пекине рамочное соглашение, предусматривающее отказ Северной Кореи от продолжения ядерной программы и обязательства Соединенных Штатов и Южной Кореи вывести ядерное оружие с территории Корейского полуострова. Кроме того, США и Республика Корея согласились заявить об отсутствии у них намерений нападать на КНДР и подтвердили обещание поставить КНДР реактор на легкой воде44. Правда, не вполне ясно, насколько осуществимы выработанные условия. Между сторонами сразу же выявились разногласия. Американская сторона утверждает, что поставка реактора будет возможна только после фактического прекращения Пхеньяном своей ядерной программы. Северная Корея заявляет о согласии свернуть программы только после фактического получения американского реактора. Кроме того, Вашингтон требует от Пхеньяна передать имеющиеся к него ядерные материалы под контроль МАГАТЭ, что неприемлемо для КНДР. Важно отметить, что Вашингтон говорит именно о разоружении Северной Кореи, а не о контроле за ее ядерными программами. О контроле речь шла в 1994 году, когда Пхеньян обязался постепенно вернуться в режим Договора о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) и поставить свои ядерные материалы под контроль МАГАТЭ45. Напротив, с мая 2005 г. представители США вновь заговорили о необходимости лишить атомных технологий такие страны, как Иран и КНДР46. Механизмом для воплощения этого «лишения» могли бы стать замораживание и последующий демонтаж ядерной инфраструктуры КНДР под наблюдением инспекторов МАГАТЭ. В ноябре 2005 г. появились сообщения, что на очередном раунде шестисторонних переговоров в Пекине Северная Корея предложила план поэтапного отказа от ядерного оружия. Пхеньян предлагает действовать по схеме: (1) не проводить ядерных испытания, (2) не передавать ядерные материалы другим государствам, (3) приостановить свою ядерную программу, (4) вновь присоединится к ДНЯО и (5) выполнить все требования МАГАТЭ47. Однако в этом плане почти ничего не говорится о контроле за действиями КНДР. Кроме того, северокорейские представители утверждают, что добровольное разоружение может начаться только после поставок легководяных реакторов. США и другие участники шестисторонних переговоров не согласились с предложениями КНДР.

4

Проведение стратегии контрраспространения осложнено действиями международных компаний, специализирующихся на разработке месторождений атомного сырья и его сбыте, а также продажах технологий и оборудования для мирного использования расщепляющихся материалов. Рост напряженности на мировом рынке традиционных энергоносителей (нефти и газа) закономерно стимулировал спрос на атомную энергию и соответствующее сырье48. В таких условиях стал заметен явный рост цен на урановом рынке. С января 2004 по май 2005 г. они увеличились с 14 до 29 долларов за фунт, достигнув высшей отметки с 1981 года. Отчасти рост цен объяснялся сокращением коммерческих запасов урана, которые, по данным Массачусетского технического института, в 1985-2003 годах сократились наполовину. Уровень добычи стал отставать от роста текущих потребностей49. Слухи о «нехватке урана» провоцировали ажиотажный спрос на него, что формировало исключительно благоприятную среду для заключения «полулегальных» сделок на урановом рынке. Захватившие на нем преобладающие позиции транснациональные корпорации США, Канады, Австралии, ЮАР и Франции – такие гиганты, как, например, «Камеко» (Cameco), «Когема» (Cogema), «ЭРА» (ERA), «ВМС» (WMC) – все меньше руководствуются в своей коммерческой деятельности интересами государств, которые были для них «исходно родными». Интересы корпораций перестают совпадать с национальными интересами, становясь в этом смысле подлинно транснациональными, то есть не знающими границ. Бизнес выходит из-под контроля «своих» правительств и начинает отстаивает собственные коммерческие приоритеты. Правительства пытаются «урезонить» бизнес и заставить его (что не просто) руководствоваться интересами государства. Именно в этом столкновении базовых устремлений власти и бизнеса – причина громких скандалов 2003-2005 годов. Во-первых, речь идет о нелегальных поставках международными компаниями пакистанских ядерных технологий. В связи с «делом Хана» упоминались и такие компании как китайская «Шэньян эркрафт корпорэйшэн» (Shenyang Aircraft Corporation), турецкая «Электроник контрол алетлери» (Elektronik Kontrol Aletleri), европейский концерн «Юренко» (Urenco), а также некоторые компании Малайзии и ЮАР50. Во-вторых, в марте 2004 г. США обвинили дубайскую компанию «Эс-Эм-Би компьютерз» (SMB Computers) в незаконном транзите пакистанских ядерных технологий51. Партнерами этой фирмы оказались компании «Эпсон» (Epson), «Палм» (Palm), «Асер» (Acer) и «Самсунг» (Samsung). В-третьих, в январе 2005 г. появились признания генерального управляющего транснациональной компании «Россинг ураниум лимитид» (Rossing Uranium Limited) Г. Дэвидсона, что 15% ее акций принадлежит Ирану52. Более того, контрольный пакет ее акций контролируется англо-австралийским урановым гигантом «Рио Тинто» (Rio Tinto), что позволяет подозревать «капитанов» международного уранового бизнеса в теневом сотрудничестве с «режимами-изгоями». Наконец, в-четвертых, с 2003 г. в Америке разворачивается скандал вокруг возможных поставок урана из Нигера для ядерной программы Ирака. Правда, пока все больше аналитиков склоняются к выводам, что речь шла всего лишь о закулисной провокации, к которой возможно был причастен даже аппарат вице-президента Р. Чейни. Однако тот факт, что в качестве объекта был выбран именно Нигер, показывает: в Вашингтоне всерьез обеспокоены возможностью нелегального выброса африканского урана на международный «черный рынок». Эта возможность тем более вероятна, так как южноафриканские компании упоминались в связи с «делом» об утечке пакистанских ядерных технологий. Острота столкновений вокруг этих громких дел лишь оттеняла сложности установления реального контроля международных организаций и правительств ведущих ядерных держав на рынке ядерного топлива53. Сомнения на этот счет усилились особенно после разоблачений в 2004 г. по «делу Хана», до которого в США, западноевропейских странах и России в целом было принято думать, что государственный контроль в сфере обмена ядерными материалами, технологиями и атомным сырьем более или менее надежен. Теперь подозрения вызывают и сделки о продажах ядерных материалов даже в такие, казалось бы, доказавшие свою благонадежность, страны, как Япония и Южная Корея54. Расширение интереса к использованию расщепляющихся материалов происходит в результате технологического прогресса, достижения которого позволяют резко повысить эффективность расходования атомного топлива в мирных целях. В России эксперты размышляют о возможности перехода от атомных к более рентабельным термоядерным электростанциям, действующим на основе магнитной системы удержания плазмы. В Японии возобновлены прекращенные в 1995 г. работы по введению в строй нового экспериментального реактора на быстрых нейтронах «Мондзю», производительность которого теоретически может оказаться многократно больше, чем у реакторов, действующих в этой стране сегодня. Строительство новых, более современных реакторов для АЭС запланировано и ведется в Китае, Индии и Японии. Технический прогресс в сочетании с повышением цен на сырье делает рентабельными труднодоступные месторождения в странах Африки, Австралии и Канаде, которые ранее не вызывали интерес. Итогом становится увеличение оборота ядерных материалов, что повышает риск их утечки. В известном смысле развитие всего цикла производств ядерного профиля (от добычи сырья до вторичной переработки атомных отходов и продаж полученного в ее результате плутония) объективно работает на ядерное распространение – в той мере, в которой все атомные производства сопряжены с возможностью нелегальных сделок в интересах осуществления атомных программ военного профиля. В мире фактически происходит становление сетевого «черного рынка» расщепляющихся материалов. Распространение ядерного оружия приобрело новое – сетевое – измерение. В литературе даже возник специальный термин «сети распространения» (proliferation networks), которым обозначаются нелегальные транснациональные сети, которые (в том числе через Интернет) занимаются коммерческим распространением расщепляющихся материалов. Остается высоким уровень угрозы их хищения при железнодорожных или морских перевозках. 8 июля 2005 г. Венская конференция МАГАТЭ одобрила поправки к соглашению 1980 г. «Об усилении охраны обогащенного урана и других опасных ядерных материалов, которые могут быть использованы террористами». Новые правила предусматривают усиление международного взаимодействия для выявления и перехвата похищенных радиоактивных материалов и предотвращения последствий диверсий55. За несколько месяцев до этого американские эксперты представили администрации Дж. Буша рекомендации усилить контроль над прохождением коммерческих ядерных сделок и увеличить ассигнования на обеспечение физической безопасности объектов ядерной индустрии56. В годы биполярной конфронтации мировой атомный рынок был относительно узок. На нем действовало ограниченное число крупных компаний, деятельность которых более или менее тщательно (но, конечно, не идеально) контролировалась правительствами ядерных держав. И поставщики, и потребители ядерных материалов и технологий были связаны между собой сетью обязательств, которые резко снижали возможность утечки расщепляющихся материалов. Однако оказалось, что транснационализация производств стала разрушать эту систему. «Старые» компании были гораздо менее транснациональны, чем нынешние. И «старые» механизмы ограничений были прежде всего рассчитаны на регулирование силами отдельных государств. В условиях современного уровня транснационализации рынка расщепляющихся материалов прежние ограничители начинают действовать по-другому или перестают действовать вообще. В итоге, хотя «корень зла» от распространения ядерного оружия привычно искать в Тегеране или Пхеньяне, на самом деле центрами ядерного распространения делаются Йоханнесбург, Сидней и Амстердам – города, в которых заключается основная масса сделок по продажам расщепляющихся материалов. Возникла и совсем новая проблема. В ряде регионов Австралии и Африки добыча природного урана происходит в труднодоступных пустынных или горных районах, причем зачастую открытым способом. Такие разработки уязвимы для нападения террористов или просто плохо защищены от угрозы хищения расщепляющихся материалов57. Адекватных современной ситуации на атомным рынке механизмов контроля над ним нет. Международные режимы ограничения экспорта и институты (Группа ядерных поставщиков, Комитет Цангера, Вассенаарские соглашения) не подкреплены механизмами принуждения. Силовые санкции за их нарушения фактически нельзя применить ни к странам, ни, тем более, к независимым международным компаниям. Надежды, возлагавшиеся в этом смысле на созданную в 2001 г. Всемирную ядерную ассоциацию, тоже оказались преувеличенными. В ее состав вошли компании, доля которых в мировом производстве атомной энергии и урана составляет 50% и 90% (производители ядерного топлива, компании, специализирующиеся на транспортировке радиоактивных отходов и выводе из эксплуатации атомных объектов). Но за истекшие четыре года с момента ее основания выяснилось, что ассоциация способна осуществлять мониторинг ядерного рынка, но не его регулирование в интересах международной безопасности58. Любые попытки предложить ужесточение международного экспортного режима или ввести обязательную отчетность урановых корпораций перед международными институтами вызывают энергичное противодействие уранодобывающих государств и влиятельных лоббистских групп прежде всего в самих ядерных державах, включая США и Россию. Тем не менее, возникновение в мировой экономике целого сектора «полулегального» производства и продаж расщепляющихся материалов способно оказаться своего рода глобальным вызовом ближайшего десятилетия. Стратегия контрраспространения при всей ее «спазматичности» и противоречивости, возможно, является закономерным интеллектуальным и политическим ответом самой сильной державы мира на угрозы, которую она, по всей видимости, правильно диагностировала, но очень часто пробует побороть явно неверными политическими действиями. Сложившаяся ситуация объективно может означать нарастание предпосылок для частичной «деприватизации» (как ни крамольно это может звучать) мирового уранового рынка и всей сферы обмена расщепляющимися материалами и соответствующими технологиями. Однако попытки в иной или иной мере восстановить контроль государств за ядерными рынками экономически явно противоречит рыночной логике и тенденциями глобальной хозяйственной транснационализации.

* * *

Стратегия контрраспространения складывается как доктрина превентивного изъятия ОМУ у потенциально опасных (с точки зрения США) режимов. Фактически речь идет о «принудительном разоружении» государств, которые стремятся получить доступ к ядерным, химическим и биологическим технологиям. Контрраспространение превратилось в широкий комплекс мер, в число которых входят и военно-силовые акции, и дипломатическое принуждение к отказу от ядерных программ, и контроль над поставщиками расщепляющихся материалов, и борьба с криминальными сетями «черного рынка» ядерных технологий. Все это означает очень серьезную трансформацию традиционной системы нераспространения ядерного оружия, если понимать под таковой совокупность международных режимов второй половины ХХ века. Проблема, однако, состоит в том, что механизм контрраспространения нацелен в основном на борьбу с «государствами-изгоями». Между тем в 2000-е годы распространение расщепляющихся материалов все больше связано с деятельностью нелегальных «сетей-распространителей» и транснациональных корпораций. Одним из ключевых вопросов ближайших десятилетий станет проблема «перенастраивания» механизмов и потенциала контрраспространения на борьбу с негосударственными субъектами. Само международное сообщество не едино и зачастую делится на несколько «групп интересов». Правовая база контрраспространения спорна и уязвима, а грань между переговорами и силовыми демонстрациями узка и проницаема. Это увеличивает вероятность непросчитываемых ситуаций, каждая из которых чревата использованием силы как минимум в «параядерной» области.

Примечания

1См., например: Michael A. Levi, Michael O’Hanlon. The Future of Arms Control. Washington: Brookings Institution Press, 2005; Chaim Braun, Christopher F. Chyba. Proliferation Rings: New Challenges to the Nuclear Nonproliferation Regime // International Security. 2004. Vol. 29. No 2. P. 5-49; George Perkovich. Bush’s Nuclear Revolution. A Regime Change in Nonproliferation // Foreign Affairs. 2003. P. 2-8; Кокошин А.А. Ядерные конфликты в XXI веке (типы, формы, возможные участники). М.: Медиа-Пресс, 2003; Ядерное сдерживание и нераспространение / Под ред. А. Арбатова, В. Дворкина. М.: Московский центр Карнеги, 2005. 2См.: Ariel E. Levite. Never Say, Never Again: Nuclear Reversal Revisited // International Security. Winter 2002 – 2003. Vol. 27. No 3. P. 59-88; A Quiet Year for Arms Control // Strategic Survey. 1996 – 1997. London – Oxford, 1997. P. 41-52. 3Системная история международных отношений. В четырех томах. 1918 – 2003 / Под ред. А.Д. Богатурова. М.: НОФМО, 2003. С. 334-335. 4International Counterproliferation Program. См.: http://www.nti.org/e_research/cnwm/interdicting/customs.asp?print=true; дата посещения: 31.10.2005; UN Under-Secretary-General for Disarmament Affairs Jayantha Dhanapala Speaks to CNS: «Can Counterproliferation Work?» (http://cns.miis.edu/pubs/reports/ dhana.htm; дата посещения: 20.10.2005); Lee Feinstain, Ann-Marie Slaughter. A Duty to Prevent // Foreign Affairs. 2004. Vol. 84. No 1. P. 136-150. 5См.: John Deutch. A Nuclear Posture for Today // Foreign Affairs. 2005. Vol. 84. No 1. P. 49-60. 6См.: The Origin of U.S. Counterproliferation Policy. Air Force Counterproliferation Center (http://www.au.af.mil/au/awc/awcgate/xon/ definition.htm#whatis; дата посещения: 21.10.2005); Jason D. Ellis. The Best Defense: Counterproliferation and U.S. National Security // The Washington Quarterly. 2003. Vol. 26. No 2. P. 115-133 (http://www.twq.com/ 03spring/ docs/03spring_ellis.pdf; дата посещения: 21.10.2005). 7George Perkovich, Jessica T. Methews, Joseph Cirincione, Rose Goetemoeller, Jon B. Wolfstall. Universal Compliance. A Strategy for Nuclear Security // Carnegie Endowment for International Peace. March 2005. P. 71-78; Ivo H. Daalder, James M. Lindsay, James B. Steinberg. The Bush National Security Strategy: An Evaluation // Policy Brief. October 2002. No 109 (http:// www.brookings.edu/comm/policybriefs/pb109.pdf; дата посещения: 04.11.2005); 8John M. Spratt, Jr. Stopping a Dangerous Drift in U.S. Arms Control Policy (http://www.armscontrol.org/act/2003_03/spratt_mar03.asp; дата посещения: 07.11.2005). См.: Helen Caldicott. The New Nuclear Danger. New York – London: The New York Press, 2004. 9См.: Arthur M. Schlesinger. War and the American Presidency. New York – London: W.W. Norton & Company, 2004. P. 23; Троицкий М.А. Трансатлантический союз. 1991 – 2004. Модернизация системы американо-европейского партнерства после распада биполярности. М.: НОФМО, 2004. С. 202 – 203; Pre-emptive policy still being debated (http://www.usatoday.com/news/politicselections/nation/president/2004-08-31-bush-do; дата посещения: 29.09.2004). 10Кокошин А.А. Указ. соч. С. 10. 11Michael A. Levi, Michael O’Hanelon. Op. cit. P. 9. 12Arthur M. Schlesinger. Op. cit. P. 21 – 29. 13Matthew Bunn, Anthony A. Wier. Securing the bomb. An Agenda for action. Commissioned by nuclear threat initiative. May 2004 (http://www.nti.org/e_research/analysis_cnwmupdate_052404.pdf; дата посещения: 25.12.2004); Graham T. Allison. Nuclear terrorism. The Ultimate Preventable Catastrophe. New York Times Book: Henry Holt and Company, 2004. 14Полный текст изданной в ноябре 1997 г. президентской директивы № 60 (Presidential Decision Directive 60) остается закрытым до настоящего времени. Однако в американской печати появились публикации том, что в директиве может содержаться санкция, подтверждающая возможность применения Соединенными Штатами ядерного оружия не только в случае прямой военной агрессии против Америки, но даже при угрозе использования против Соединенных Штатов химического и биологического оружия. См., например: Jeffrey Smith. Clinton Directive Changes Strategy on Nuclear Arms // Washington Post. December 7, 1997. Официальных подтверждений эта версия не получила. См. об этом: Gotz Neunneck. The U.S Presidential Decision Directive 60: New Targets, Old Policy (www.ineasp.org/bulletin15/bul15art16.htm; дата посещения: 01.12.2005); PDD/NSC 60 Nuclear Weapons Employment Policy Guidance. November 1997 (http://www.fas.org/irp/offdocs/pdd60.htm; дата посещения: 01.12.2005). 15См.: Remarks to Proliferation Security Initiative Conference. Remarks as delivered by Deputy Secretary of Defense Paul Wolfowitz, National Defense University, Washington. December 17, 2003 (http://www.defenselink.mil/speeches/2003/sp20031217-depsecdef0802.html; дата посещения: 01.08.2005); National Security Advisor Dr. Rice Remarks to National Legal Center (http://www.whitehouse.gov/news/releases/2003/10/20031031-5.html; дата посещения: 04.10.2005); President Bush Discusses North Korea (http://www.state.gov/p/eap/ rls/rm/2003/16637.htm; дата посещения: 12.09.2005). 16The National Security Strategy of the United States of America. September 2002 (http://www.whitehouse.gov/nsc/nss.pdf; дата посещения: 03.11.2005); National Strategy to Combat Weapons of Mass Destruction (http://www.whitehouse.gov.news/releases/ 2002/12/WMDStrategy.pdf. P. 4-5; дата посещения: 05.10.2005). 17См: Henry .C. Kelly, Michael A. Levi. Nix the Mini-Nukes // The Christian Science Monitor. March 28, 2002 (http://www.csmonitor.com/2002/ 0328/p09s01-coop.htm; дата посещения: 01.10.2004); Charles D. Ferguson. Mini-Nuclear Weapons and the U.S. Nuclear Posture Review (http://www.cns.miis.edu/pubs/week/020408.nhtml, дата посещения: 01.10.2004). 18Подробный анализ этой проблемы см.: Charles L. Glaser, Steve Fetter. National Missile Defense and the Future of U.S. Nuclear Weapons Policy // International Security. 2001. Vol. 26. No 1. P. 40-92 19President Announces New Measures to Counter the Threat of WMD (http://www.whitehouse.gov/news/releases/2004/02/print/20040211-4.html; дата посещения: 18.04.2005). 20Промежуточные итоги деятельности США на этом направлении см.: President Bush Administration Actions to Implement WMD Commission Recommendations (http://www.whitehouse.gov/ news/releases/2005/06/20050629-5.html; дата посещения: 18.11.2005). 21Алексеев В.Л. Реформа разведывательной системы США // Международные процессы. 2005. № 2. С. 76-77. 22Речь идет о выработанном в сентябре 1997 г. «Типовом дополнительном протоколе между [...государствами] и Международным агентством по атомной энергии о применении гарантий». При этом его восприятие в России и США различно. Российские авторы уделяют ему не более одной-двух страниц. Напротив, в Соединенных Штатах он рассматривается как одно из ключевых соглашений в сфере нераспространения ядерного оружия. А в феврале 2004 г. его распространение было провозглашено одним из приоритетов ядерной политики США. 23Scott Sagan. Why Do States Build Nuclear Weapons? // International Security. Winter 1996/1997. Vol. 21. No 3. P. 54-86; Peter Liberman. The Rise and Fall of the South African Bomb // International Security. Fall 2001. Vol. 26. No 2. P. 45-86. 24К 1977 г. эксперты МАГАТЭ зафиксировали следы ядерных испытаний в пустыне Калахари. В середине 1980-х годов ЮАР, по оценкам российских исследователей, произвела примерно шесть ядерных взрывных устройств, хранящихся, правда, в разобранном состоянии. См.: Ядерное нераспространение / Под ред. В.А. Орлова. M.: ПИР-центр, 2002. Т. I. C. 256; T. II. C. 6. 25В рамках этого компромисса МАГАТЭ зафиксировало прекращение военной ядерной программы ЮАР до того, как были закрыты предприятие по обогащению урана в Восточном Пелиндабе и исследовательский реактор в ядерном центре Пелиндаба. Официально их закрытие произошло только в 1995 году. См.: Joseph Cirincione, Jon B. Wolfstal, Miriam Raykmar. Deadly Arsenals. Tracking Weapons of Mass Destruction. Washington: Carnegie Endowment for International Peace, 2002. P. 368. 26Peter Liberman. Op. cit. P. 78-82. Дискуссию о возможности «силового» решения проблем ядерного нераспространения см.: Peter D. Feaver, Scott D. Sagan, David J. Karl. Proliferation Pessimism and Emerging Nuclear Powers // International Security. Fall 1997. Vol. 22. No 2. P. 185-207. 27См.: Jeffrey Herbst. Responding to State Failure in Africa // International Security. Winter 1996/1997. Vol. 21. No 3. P. 120-124; Herbert Howe. Lessons of Liberia. ECOMOC and Regional Peacekeeping // International Security. Winter 1996/1997. Vol. 21. No 3. P. 145-176. 28Jeffrey Herbst. Op. сit. P. 143. Интересный анализ возможной постановки КНДР под международный контроль в случае, если ее режим действительно рискнет начать войну см.: Michael O’Hanelon. Stopping a North Korea Invasion // International Security. 1998. Vol. 22. No 4. P. 135-170. 29См.: Ежегодник СИПРИ – 2004. Вооружения, разоружения и международная безопасность. М.: Наука, 2005. С. 673-675. 30Там же. С. 657, 663-664. 31 Хроника событий вокруг иранской ядерной программы воссоздана на основе данных информационного портала агентства «Regnum». См.: http://www.regnum.ru.news. 32См., например: Al J. Venter. Iran’s Nuclear option. Tehran’s Quest for the Atom Bomb. Rhiladelphia: Casemate, 2005. 33Secretary Condoleezza Rice. Remarks With German Chancellor Gerhard Schroeder After Meeting (http://www.state.gov/secretary/rm/ 2005/ 41845.htm; дата посещения: 29.11.2005). 34President Meets with E.U. Leaders (http:// www.whitehouse.gov/news/releases/2005/ 02/20050222-8.html; дата посещения: 29.11.2005). 35 Press Briefing by Scott McClellan (http:// www.whitehouse.gov/news/releases/2005/ 03/20050301-6.html#2; дата посещения: 28.11.2005); Secretary Condoleezza Rice. U.S. Support for the EU (http://www.state.gov/ seretary/rm/2005/43276.htm; дата посещения: 29.11.2005). 36Заявление для прессы и ответы Президента России В.В. Путина на вопросы по итогам переговоров с Президентом Израиля М. Кацавом, Иерусалим, 28 апреля 2005 (http://www.ln.mid.ru/ brp_4.nsf/sps/C25AE78B4B13A88FC3256FF20026AED5; дата посещения: 28.11.2005). 37Интересный анализ этой проблемы см.: Вся надежда на Россию? // The Wall Street Journal (http://www.inosmi.ru/223927.html; дата посещения: 01.12.2005). 383 августа 2005 г. министры иностранных дел Великобритании, ФРГ и Франции предъявили Ирану ноту, в которой указывалось, что возобновление работ по переработке урана будет означать конец переговоров по иранской ядерной программе. См.: Иранское ядерное досье может войти в повестку СБ ООН (http//www.regnum.ru/ news/492284.html?forprint; дата посещения: 28.11.2005). В ответ 10 августа 2005 г. Тегеран снял пломбы с ядерного центра в Исфахане и возобновил работы по конверсии урана. 39См.: Asley G. Telli. U.S. Strategy: Assisting Pakistan Transformation // The Washington Quarterly. Winter 2004-2005. Vol. 28. No 1. P. 97-116; Universal Compliance. A Strategy for Nuclear Security. Washington: Carnegie Endowment for International Peace, 2005. P. 159-169; Paul Kerr. New Details Emerge on Pakistani Networks // Arms Control Today. May 2005 (http:// www.nci.org/ind-pak.htm; дата посещения: 29.06.2005). Анализу этой проблемы автор посвятил особую статью: Фененко А.В. «Избирательное разоружение» по Бушу // Политический журнал. 2005. № 23. С. 40-43. 40См., например: Pakistan’s Nuclear Proliferation Activities and the Recommendations of the 9/11 Commission: U.S. Policy Constraints and Options / Congressional Research Service, 25 January 2005 (http://www.fas.org/spp/starwars/crs/ RL32745.pdf; дата посещения: 30.01.2005). 41См.: Seligg S. Harrison. Did North Korea Cheat? // Foreign Affairs. 2005. Vol. 84. No 1. P. 99 – 110; Richard N. Haas. Regime Change and Its Limits // Foreign Affairs. 2005. Vol. 84. No 4. P. 66-78; Евстафьев Д.Г. Ядерный кризис на Корейском полуострове: возможные сценарии развития //Ядерный Контроль. 2003. № 2. 42 Keynote speeches made at sixway talks, KCNA, 30 August 2003, URL (http://www.ksna.co.jp/ item/ 2003/200308/news08/30.htm#5; дата посещения: 30.05.2005). 43Подробный анализ хода шестисторонних переговоров в 2002 – 2003 гг. см.: Dean Nowowiejski, Tamotsu Nakano, Richard Bus. Crisis on the Korean Peninsula // Brookings Northiest Asia Survey. 2002 – 2003. P. 1-17. 44См.: Мамев Ш. Урок тэквондо в японском танце // Политический журнал. 2005. № 32 (http://www.politjournal.ru/index.php?action= Articles&dirid=40&tek=4260&issue=122; дата посещения: 15.10.2005). 45Ядерное распространение в Северо-Восточной Азии / Под ред. А. Арбатова, В. Михеева. М.: Московский центр Карнеги, 2005. С. 12. 46США требуют лишить Иран и КНДР ядерных технологий (http://russianboston.com/common/arc/story/php/191368?id_cr+17; дата посещения: 28.11.2005). 47КНДР предложила план отказа от ядерного оружия (http://www.strana.ru/print/264834. html; дата посещения: 29.11.2005). 48См., например: Energy Security. Toward a New Foreign Policy Strategy / Jan H. Kalicki and David L. Goldman (eds.). Washington – Baltimore: Woodrow Wilson Center Press, The Johns Hopkins University Press, 2005. Cм. также аналитические обзоры Оксфордского энергетического института (http://www.oxfordenergy.org/pdfs/GW7.pdf; http://www.oxfordenergy.org/pdfs/SP16.pdf) и «РЭНД корпорэйшен» (http://www.rand.org/ publications/MR/MR1245/MR1245.ch3.pdf). 49http://www.mineral.ru/Chapters/News/ 18078.html; дата посещения: 04.10.2005. 50Chaim Braun, Christopher F. Chyba. Op. cit. P. 11-20. 51 См.: США продолжают расследовать деятельность «урановой» компании SMB в Азербайджане и Казахстане (http://www.centralasia.ru/ newsA.php?st=1078734540; дата посещения: 19.04.2005). 52Иран владеет 15% акций уранового рудника в Намибии (http://iran.ru/rus/print_news.php? news_id=27251; дата посещения: 20.04.2005). 53О коммерциализации этого рынка также см.: http://wna.nuclear.ru/digest/full.html?id=57; Paul L. Leventhal. A Pox on Mox // Bulletin of the Atomic Scientists. March/April 1998 (http://www.nci.org/ index.ht; дата посещения: 07.11.2005). 54Ядерное распространение в Северо-Восточной Азии. С. 22. 55 МАГАТЭ усиливает защиту ядерных материалов после терактов в Лондоне (http://antiterror.ru/news/91334361; дата посещения: 23.09.2005) 56Shankar Vedabtam. Storage of Nuclear Spent Fuel Criticized // The Washington Post. 28 March, 2005. 57См.: Uranium Mining in Australia and Canada (http://world-nuclear.org/Templates/ mining.htm; дата посещения: 20.11.2005). 58 Подробнее о деятельности Всемирной ядерной ассоциации см. ее официальный сайт: http://www.world-nuclear.org. *Разницу в понятиях можно уяснить при помощи исторических сравнений. Если бы в 1941 г. США нанесли упреждающий удар по японскому флоту за два-три дня до Перл-Харбора, то такую операцию можно было бы обозначить словом «preemptive». Но если бы в 1961 г. США подвергли бомбардировке создававшиеся тогда объекты ядерной инфраструктуры КНР, то это было бы «превентивным» (preventive) действием – по сути дела «профилактическим». Ведь Китай, в отличие от императорской Японии, не собирался наносить удар по Соединенным Штатам. Значит, с их стороны речь могла идти лишь о предупреждении потенциальной угрозы, которой мог оказаться (или не оказаться) для США ядерный Китай. Дискуссия о «профилактических» или «упреждающих» ударах – это спор о том, какие методы следует считать легитимными для обороны: (1) применение силы только по готовящемуся к агрессии противнику или (2) уничтожение даже потенциальных угроз, которые могут перерасти или не перерасти в угрозу реальной военной агрессии через несколько лет или десятилетий. **Эти скандальные разоблачения названы «делом Хана» по имени ведущего физика Пакистана Абдул Кадыр Хана, директора исследовательской лаборатории при Пакистанском институте ядерных исследований и технологий. Хан считается «отцом» ядерной программы Пакистана. Вместе с тем именно он с середины 1990-х годов организовал целую систему нелегальных поставок пакистанских ядерных материалов и технологий в Иран, Ливию и КНДР. В начале 2004 г. разоблачение этой сети вызвало международный скандал и показало, что «сетевое распространение» расщепляющихся материалов уже стало реальностью.

http://www.intertrends.ru/nineth/004.htm

Чтобы прочитать, откройте вкладку

Перспективной целью выступает разоружение КНДР, от которой Вашингтон добивается ликвидации ядерных боезарядов и мощностей по обогащению плутония под контролем МАГАТЭ или комиссии «пяти держав». От Пакистана американцы требуют введения системы совместного с ними управления его ядерным потенциалом. Особым прецедентом выступает Сирия, где отрабатывается сценарий экстренного вмешательства «международного сообщества» во внутренний конфликт, в котором «опасное правительство» предположительно применило ОМП.

После разоружения еще двух-трех стран (например, Индии и Бразилии) одна из подобных схем будет, видимо, применена и к России. Теоретически здесь возможны два варианта. Первый: арест крупных политических деятелей России и организация над ними международного трибунала по обвинению в «геноциде» чеченцев, грузин или черкесов (нужное подчеркнуть) с одновременной постановкой вопроса о праве подобного режима иметь такое количество ядерного оружия. Второй: навязывание более лояльному правительству России соглашения об ускоренном сокращении ядерного оружия с предоставлением американским инспекторам доступа на российские ядерные объекты.

Беспрецедентно жесткая реакция Белого дома на возвращение в Кремль В. Путина была вызвана двумя причинами. Во-первых, В. Путин рассматривается американской элитой как фигура, не склонная к уступкам в вопросах разоружения. Во-вторых, американцы зимой 2012 г. осознали, что никакое финансирование оппозиции не создаст на обозримую перспективу критической массы для изменения российского режима. Ответом США стало ужесточение политики в разных формах: от демонстративного отказа президента Барака Обамы от встреч с его российским визави до принятия «Закона Магнитского», отрицающего легитимность части российской элиты. Проблема в том, что Кремль, судя по принятию «Закона Димы Яковлева», готов использовать все средства для противодействия потенциально опасным действиям Вашингтона.

В такой ситуации у Соединенных Штатов появляется заинтересованность в поражении Кремля в региональном военном конфликте. Судя по документам, Вашингтон не исключает военного вмешательства в конфликт России с кем-то из ее соседей. Целями подобной локальной войны могут быть демонстративное «наказание» российского режима, демонстрация прочности лидерских позиций США и создание предпосылок для смены режима в России. Апробацией такого варианта стала «пятидневная война» в августе 2008 г., в которую были фактически вовлечены США.

Интересы России

Россия при этом не пассивная жертва американской политики вроде Югославии, Ирака или Сирии. Напротив, при определенных условиях сама логика российской внешней политики также может способствовать возникновению конфликта.

Современная российская политическая система была модификацией политической системы РСФСР [9]. Нарочито проамериканская риторика Кремля в начале 1990-х годов была вызвана не любовью к Америке, а необходимостью решить три проблемы: признать Российскую Федерацию в границах РСФСР 1991 г., вывезти ядерное оружие с территории бывших союзных республик и легитимизировать режим Б. Ельцина в борьбе с Верховным Советом. По мере решения этих задач потребность в партнерстве с Вашингтоном уменьшалась. Американская политика с ее стремлением снизить российский стратегический потенциал начала восприниматься в Кремле как враждебная.

Ключевой задачей Москвы стало решение двух проблем: поддержание ракетно-ядерного паритета с Вашингтоном и сохранение привилегированного статуса России в мировом порядке за счет консервации роли СБ ООН. Обе эти задачи объективно противоречили внешнеполитической стратегии США. Поэтому для принуждения Белого дома к диалогу Москве требовалось идти на силовые демонстрации. Наиболее крупными из них были косовский кризис (1999 г.) и «пятидневная война» (2008 г.).

Другой мотив внешнеполитической стратегии России связан с нестабильностью ее внутриполитической системы. За минувшие двадцать лет российскому руководству удалось сохранить территориальную целостность страны. Однако проблема раздела собственности до настоящего времени не решена: в России продолжается клановая борьба. Большинство населения не считает нынешние формы собственности до конца легитимными и отвергает (за исключением части жителей мегаполисов) конкурентную этику. В массовом сознании жителей регионов распространена ностальгия по советскому прошлому. В такой ситуации российской власти важно демонстрировать внешнеполитические успехи, которые служат формой ее легитимации.

Демонстративно недружественное отношение администрации Б. Обамы к фигуре В. Путина означало переход американцами «красной черты»: раньше Белый дом никогда не ставил двусторонние отношения в зависимость от конкретного лидера.

В руководстве России сильны опасения, связанные с региональным сепаратизмом. Сложные переговоры с Татарстаном о подписании Федеративного договора, две военные операции в Чечне, сепаратистские тенденции в Северной Осетии, Карачаево-Черкесии и Дагестане – все это создало ощущение, что при определенных обстоятельствах угроза распада Российской Федерации вполне может стать реальностью. Поэтому попытки Вашингтона выстроить самостоятельную стратегию поведения с российскими регионами не могут не вызывать обеспокоенность Кремля.

Политический кризис рубежа 2011–2012 гг. активизировал эти тенденции. Он показал, что поддержка руководства России меньше, чем казалось социологам пять-семь лет назад. Кризис продемонстрировал ограниченность мобилизационных ресурсов власти: ни «Наши», ни казаки, ни «селигерцы» не вышли разгонять небольшие протестные демонстрации. Волнения вскрыли наличие в обществе «эффекта усталости» от фигуры действующего президента. Кремль пошел на серьезную уступку, вернув прямые выборы глав регионов. В ближайшие годы администрации В. Путина предстоит выстраивать отношения с более самостоятельными местными властями [10].

Демонстративно недружественное отношение администрации Б. Обамы к фигуре В. Путина означало переход американцами «красной черты»: раньше Белый дом никогда не ставил двусторонние отношения в зависимость от конкретного лидера. Последующие полтора года подтвердили нежелание США выстраивать диалог с вернувшимся в Кремль В. Путиным. «Закон Магнитского» и «дело Бута» показали, что Соединенные Штаты не считают российскую элиту «своей» и не гарантируют ей безопасности. Для принуждения Вашингтона к диалогу Кремлю требуется или резкое ослабление позиций США, или внушительная силовая демонстрация.

Идеальным решением теоретически может стать победа России в региональном конфликте. Она принудит Вашингтон к диалогу, подобно тому, как «пятидневная война» 2008 г. подвигла американцев свернуть процесс принятия в НАТО Украины и Грузии.

Идеальным решением теоретически может стать победа России в региональном конфликте. Она принудит Вашингтон к диалогу, подобно тому, как «пятидневная война» 2008 г. подвигла американцев свернуть процесс принятия в НАТО Украины и Грузии. Внутри России «общее испытание» позволит окончательно подвести черту под распадом СССР и приватизацией 1990-х годов. Ситуация тем более интересна, что под «победу» можно подверстать любой итог конфликта. Достаточно вспомнить, что в советской пропаганде Брестский мир (1918 г.) и советско-польская война (1920 г.) преподносились как чуть ли не победы: «молодая Советская Россия устояла в кольце врагов».

Однако такой конфликт не должен быть «маленькой победоносной войной», по терминологии Вячеслава Плеве. Опыт 2008 г. показал, что быстрая победа над Грузией не переломила ни одной тенденции. Для перелома необходимо более серьезное испытание, которое по-настоящему сплотит российское общество.

Сценарии конфликта

Гипотетический российско-американский конфликт будет мало напоминать Вторую мировую войну или выкладки на тему ядерного апокалипсиса. Скорее, он будет похож на кабинетные войны XVIII века, когда стороны, обменявшись несколькими устрашающими жестами, возобновляли переговоры. Хотя такой сценарий не предполагает ядерной эскалации, до конца исключать ее нельзя: военные доктрины США и России с 1993 г. понижают ядерный порог, обосновывая допустимость и даже желательность применения ограниченного количества тактического ядерного оружия. Для обеих сторон важнее провозгласить себя победителем, решив свои проблемы.

Третья русско-японская война

Идеальным полигоном для столкновения выступает российско-японский территориальный спор. Для России Япония – сильный противник, обладающий как минимум равенством, если не превосходством, в надводном флоте на Тихоокеанском театре военных действий. Однако вмешательство российской авиации, особенно стратегического назначения, делает конечную победу Москвы несомненной. Победа в конфликте может выглядеть как исторический реванш России за поражение в русско-японской войне 1904–1905 гг. (кампанию 1945 г. таким реваншем считать нельзя, поскольку СССР одержал победу над Японией не один, а в союзе с США и Великобританией). Другим плюсом выступает наличие у Вашингтона и Токио союзного договора 1960 г.: война будет выглядеть как проявление слабости США (если они не вступят) или (если вступят) как победа в «напряженной борьбе» с американо-японской коалицией.

Для Соединенных Штатов конфликт может также сыграть позитивную роль. Вмешательство Вашингтона на финальной стадии может быть преподнесено как доказательство эффективности американской мощи и неспособности союзников решить проблемы без участия США, а также как остановка и даже отбрасывание «российской экспансии».

В самой Японии есть силы, которые могут быть заинтересованы в поражении своей страны. Американо-японский договор о взаимном сотрудничестве и гарантиях безопасности 1960 г. запрещает Японии иметь полноценные вооруженные силы и оставляет за США право проводить почти неконтролируемую военную политику на ее территории. В японском истеблишменте существуют две партии, выступающие за восстановление суверенитета страны в военной сфере. Первая считает возможным сделать это через переподписание американо-японского договора, вторая – через организацию региональных кризисов, в которых США не выполнят свои обязательства по союзному договору. За минувшие тридцать лет все попытки Токио переподписать договор 1960 г. закончились неудачей. Зато крах американского «зонтика безопасности» позволит Японии на законных основаниях воссоздать полноценные вооруженные силы и, возможно, свернуть американское присутствие на своей территории.

В пользу «японского сценария» говорит ряд тенденций последних пяти лет. В их числе – полная блокировка переговоров Москвы и Токио по территориальной проблеме, отказ сторон от компромиссных инициатив, нарастающая эскалация из-за таких шагов, как демонстративный визит президента Дмитрия Медведева на Южные Курилы или принятие японским парламентом закона об оккупированном статусе «северных территорий». Закупка российской стороной вертолетоносцев класса «Мистраль» показывает, где именно Москва видит главный морской театр военных действий. Конфликт может начаться с провозглашения Японией суверенитета над «северными территориями» и высадки на них нескольких тысяч мирных японцев. Ответным шагом Москвы, видимо, станет проведение ограниченной военной операции по «принуждению Токио к миру».

Арктическая война

Реалистическим сценарием выглядит столкновение в Арктике. Северный Ледовитый океан в настоящее время недоступен для нормальной жизнедеятельности и регулярной добычи полезных ископаемых. Тезис о рентабельности их добычи и самом их наличии никогда и никем не был доказан. Несмотря на это, арктические державы обмениваются жесткими и вызывающими шагами.

В 2002 г. Комиссия ООН по границам континентального шельфа отправила российскую заявку на доработку. В 2014 г. Москва должна подать доработанный вариант, доказывающий, что подводные хребты Ломоносова и Менделеева являются продолжением Сибирской континентальной платформы. Если Комиссия отвергнет доработанный вариант, Москва провозгласит суверенитет над советским арктическим сектором в одностороннем порядке. Реакцией других стран может стать силовое противодействие России по образцу столкновения СССР и США за остров Врангеля в 1924 г.

Теоретически возможны два варианта столкновения: конфликт России и Канады вокруг Северного полюса или конфликт России и Скандинавских стран из-за Баренцева моря и статуса Северного морского пути. Но со Скандинавскими странами Москва выстраивает терпеливый диалог, включающий серьезные уступки: от Мурманского договора с Норвегией (2010 г.) до попыток реанимировать Конференцию по Баренцеву региону (2013 г.). Иное дело – Канада. Диалог Москвы и Оттавы блокирован с 2002 г., и именно позиция этой страны подается в российских СМИ как наиболее антироссийская. Между Россией и Канадой сохраняется конфликт за статус Северного полюса.

Для России выдавливание небольших канадских групп из российского сектора (возможно, после напряженного воздушного боя) будет выглядеть как «выстраданная победа». Внушительным успехом станет вброс тезиса о «расколе НАТО», если Осло и Копенгаген окажутся в стороне от конфликта. США смогут преподнести вмешательство в конфликт как остановку экспансии российского режима. К тому же конфликт в Арктике может быть использован Вашингтоном в качестве предлога для начала реформы СБ ООН как организации, не справившейся со своими обязанностями.

Тихоокеанский конфликт

Эксперты часто строят сценарии российско-американского партнерства на Тихом океане. Но именно здесь Москва и Вашингтон имеют территориальные споры: граница по Берингову морю, статус Охотского моря (США не признают его внутренним морем России), неразделенность шельфовых зон Берингова пролива и неоднозначность границы в Чукотском море [11]. Кроме того, Соединенные Штаты не признают статус Северного морского пути как внутренней транспортной артерии России и до конца не отказываются от исторических претензий на архипелаг Де Лонга [12]. Дополнительным источником конфликта может послужить поддержка американцами сепаратистских тенденций на Дальнем Востоке.

Для США такой вариант развития событий станет попыткой подтолкнуть сценарий распада Российской Федерации. Даже если он не сработает, Вашингтон может использовать его для демонтажа институциональной основы Ялтинско-Потсдамского порядка. В России такой конфликт может быть подан едва ли не как «Третья отечественная война». Вопрос о неэффективности сырьевой экономики будет отодвинут на обочину, подобно тому, как война 1812 г. позволила на полвека заморозить дискуссии о неэффективности крепостного права и самодержавия.

Другие сценарии

Помимо этих сценариев возможны и другие варианты – прежде всего, столкновение России и США на территории СНГ. Наиболее реалистичным полигоном теоретически выступают:

  • волнения в Белоруссии, вызванные возможным ее выходом из Союзного государства;
  • эскалация конфликта вокруг Калининградской области за счет предъявления территориальных претензий на нее со стороны Польши или Германии либо появления в ней сепаратистках настроений, которые будут поддержаны ЕС;
  • обострение проблемы статуса русскоязычного населения в Эстонии и Латвии по образцу конфликта вокруг «бронзового солдата» в мае 2007 г.;
  • обострение проблемы сепаратизма на северо-западе России – перенос части столичных функций в Санкт-Петербург может совпасть со стремлением региональных элит выстроить особые отношения с ЕС.

Столкновение российских и американских вооруженных сил теоретически возможно в таких конфликтных точках СНГ, как Крым, Черное море, Закавказье. Однако подобный конфликт не позволит ни Москве, ни Вашингтону решить глубинные политические задачи. Для России победа в нем будет выглядеть слишком очевидной, а для США – поставит вопрос об эскалации из-за необходимости усилить военную помощь союзникам.

* * *

Между Москвой и Вашингтоном происходит накопление противоречий, которые создают потенциал для вооруженного конфликта. При этом ядерный фактор не служит гарантией мира. Разрушительная мощь ядерного оружия и инсинуации на тему «ядерной зимы» побуждают политические элиты относиться к нему осторожнее, чем к иному виду оружия. Но опыт Первой мировой войны доказал возможность ограниченного применения ОМП, опыт Второй мировой войны – возможность ведения военных действий без применения химического оружия. Перспектива ограниченного применения ядерного оружия в свете опыта Хиросимы, Нагасаки и Чернобыля не выглядит чем-то запредельным. Гораздо важнее – накопление политических и психологических причин для возможного столкновения.

1. В литературе популярны выкладки на тему российско-американского партнерства до середины 1940-х годов, которое якобы было свернуто под влиянием «сталинской экспансии». В качестве примера партнерства приводится эпизод времен Гражданской войны в США, когда в 1863 г. две российские эскадры зашли в американские порты для организации возможных военных действий против Великобритании. Но этим примером российско-американское партнерство ограничивается. Все остальное время с начала XIX века между Российской империей и США шло напряженное соперничество в Арктике и на Тихом океане, не говоря уже о регулярном осуждении Конгрессом российской политической системы. До 1933 г. Соединенные Штаты вообще не признавали Советский Союз. В годы Второй мировой войны Вашингтон также не заключил с СССР двусторонний союзный договор и не признал законность присоединения к нему Прибалтики. Подробнее о характере отношений России/СССР и США см.: Трофименко Г.А. США: политика, война, идеология. М.: Мысль, 1976.

2. Формально Вашингтонский договор был подписан 4 апреля 1949 г. Однако создание реальной институциональной основы НАТО произошло только после принятия в эту организацию ФРГ в 1955 г. Это событие послужило причиной для создания в том же году Организации Варшавского Договора.

3. Единственной «территорией», где могла произойти подобная эскалация, был «немецкий вопрос» из-за высокой конфликтности отношений между ГДР и ФРГ, а также ситуация вокруг Западного Берлина. Однако после второго Берлинского кризиса 1961 г. Москва и Вашингтон предприняли экстренные шаги по его нормализации.

4. Подробный анализ структуры ядерных потенциалов третьих ядерных держав см.: Ядерное сдерживание и нераспространение / Под ред. А. Арбатова, В. Дворкина. М.: Московский центр Карнеги, 2005.

5. Главный противник: Документы американской внешней политики и стратегии 1945–1950 годов / Пер. с англ.; сост. и авт. вступ. ст. И.М. Ильинский. М.: Издательство Московского гуманитарного университета, 2006. С. 175–210.

6. Goldgeier J.M., McFaul M. Power and Purpose: U.S. Policy Toward Russia After the Cold War. Washington, D.C.: Brookings Institution Press, 2003.

7. На официальном уровне Соединенные Штаты пока не заявляли о поддержке российского сепаратизма. Исключение составляют появившиеся в октябре 2008 г. сообщения о готовности «штаба Маккейна» признать независимость ряда российских регионов, включая республики Северного Кавказа и республику Коми (http://www.thenation.com/article/mccains-kremlin-ties#axzz2f6BAG3CR).

8. Wood A. The Revolution and Civil War in Siberia // Acton E., Cherniaev V.I., Rosenberg W.G. (eds.) Critical Companion to the Russian Revolution, 1914–1921. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997.

9. Афанасьев М.Н. Правящие элиты и государственность посттоталитарной России. М., 1996.

10. В связи с этим можно по-иному взглянуть на популярные в России с осени 2009 г. лозунги модернизации и отказа от сырьевой экономики. Отказ от сырьевой экономики предполагает некоторую форму мобилизации. Между тем в современной России уже возник своего рода антимобилизационный уклад жизни: значительная прослойка городских жителей совмещает работу и пребывание дома и не имеет нормированного рабочего дня. В связи с этим возникает вопрос: каким образом будет совершен поворот этих слоев населения к мобилизационным проектам?

11. Согласно двустороннему Договору 18 (30) марта 1867 г. новая российско-американская граница прошла по центру Берингова пролива, отделяя на равном расстоянии о. Крузенштерна (Игналук) от о. Ратманова (Нунарбук). Далее граница направлялась «по прямой линии безгранично к северу, доколе она совсем не теряется в Ледовитом океане» («in its prolongation as far as the Frozen ocean»).

12. Американские экспедиции Адольфа Грили (1879 г.) и Джорджа Де Лонга (1879–1881 гг.) открыли к северу от Новосибирских островов острова Генриетты, Жаннетты и Беннетта (они вошли в архипелаг Де Лонга).

http://russiancouncil.ru/inner/?id_4=2557&active_id_11=66#top