ПРЕДИСЛОВИЕ О МЕТОДЕ

В прошлом году после долгой и продолжительной болезни скончался Энди Уитфилд, исполнитель главной роли в I сезоне американского сериала «Спартак». Жаль, потому что его типаж гораздо больше соответствует образу «того самого Спартака» из романа Джованьоле, чем у нового актера с внешностью лейтенанта американских морпехов. Между прочим, в этом сериале взят рекорд по изображению древних римлян моральными уродами и дегенератами. На протяжении 13 серий I сезона негодование зрителя в отношении мерзких рабовладельцев доводится до такого градуса, что даже самые добрые люди аплодируют последней двадцатиминутной сцене, где озверелые гладиаторы режут римлян всех подряд, включая детей и беременных женщин.

Хороши также кадры 5-й серии II сезона, где целые трибуны амфитеатра, наполненного римлянами, обрушиваются в огненную бездну. Если бы в таком ключе был снят фильм о защищаемых российским правосудием дагестанских «кирпичных» рабовладельцах, или о торговцах детьми из органов опеки, то создателям дали бы лет по 50 за «разжигание». Да, все именно так: древнеримские коллизии политически актуальны в сегодняшней России. Того и гляди книги о Спартаке и Джоне Брауне занесут в списки экстремистской литературы.

Теодора Моммзена, написавшего монументальную «Римскую Историю», позднейшие историки упрекали в «модернизации»: в том, что он некритично перенес в древнеримскую эпоху политические концепты из современной ему Германии. Но отказываясь искать в прошлом аналогии знакомых нам вещей, мы рискуем впасть в противоположный грех (сродни «ориентализму»), искусственно выталкивая содержимое изучаемой эпохи в измерение «необъяснимо чуждого и экзотического». И еще смешнее: так мы рискуем рассматривать в качестве «аутентично древнеримских» те интерпретации, которые ученые прошлого и позапрошлого века срисовали с современной им европейской реальности.

Если разобраться, сегодня мы смотрим на Античность глазами историков XIX и XX века, по необходимости привнесших туда предрассудки своих эпох. Пора уже расширить круг интепретаций предрассудками нашей собственной эпохи. На мой взгляд, даже для профессионального историка было бы полезно хоть раз посмотреть на римскую реальность последнего столетия Республики как на аналог его собственной современности. Увидеть в римских Оптиматах – самую известную в истории «Партию жуликов и воров», в Гракхе – Навального, в Сулле, сделавшем своих приятелей миллиардерами, - типичного Путина и т.д. А чем будет в этом контексте восстание Спартака? Оранжевой революцией, бунтом «ракаев» или движением «захвати Уолл-стрит»?

Прежде всего, попробуем избавиться от клишированного восприятия этого события как «нормального» или «самоочевидного» и осознать, насколько оно было странным и необычным для античного мира.

Представьте себе, что Америка вторглась в Иран, и в тот же день американская ассоциация рестлинга поднимает мятеж в Майами. Спортсмены разогнали полицию, взяли себе в вожди Майка Тайсона, начали агитацию под лозунгами «Долой американский империализм!», «Бей людоедов с Уолл-стрит!» В их ряды мощным потоком вливаются афроамериканцы, мексиканские и китайские гастарбайтеры, а также белые представители «одноэтажной Америки».

Отряды белых возглавляет Марвин Химейер на своем бронированном бульдозере, латиносов – субкоманданте Маркос, азиатскими частями руководит человек в форме полковника китайской народной армии. У восставших чудесным образом появляется тяжелая военная техника, - танки, ракеты, самолеты немецкого и французского производства. С моря их поддерживают сомалийские пираты, у которых внезапно появились собственные авианосцы и атомные подводные лодки.

Боевая выучка повстанцев за каких-то два месяца поднимается до уровня Рязанского училища ВДВ. Их армии, приветствуемые простыми американцами, передвигаются из конца в конец Америки, сжигая налоговые инспекции, адвокатские конторы, офисы банков и крупных корпораций. Они с легкостью громят гарнизоны военных баз и дивизии Национальной гвардии, пытающиеся остановить это движение.

Чтобы справиться с восстанием, правительству США приходится вывести войска из Ирана и Афганистана и покинуть все свои зарубежные военные базы. В России в это время к власти приходит Максим Калашников и тут же отправляет в космос экспедицию с вениками и пылесосами, дабы стереть следы американского пребывания на Луне. Конечно, восстание в итоге подавили, но по его завершении президентом Америки вдруг оказался Линдон Ларуш, который раскулачил финансовую олигархию, запретил политкорректность, ввел золотой стандарт и т.д. и т.п.

Примерно так выглядел бы современный аналог восстания Спартака. Не удивительно, что у историков глядя на это едет крыша, и они всерьез рассуждают о «большевистских гладиаторских ячейках» чуть ли не в каждом городе Италии. Но давайте, наконец, посмотрим на этот эпизод римской истории исходя из опыта XXI века, когда мы понимаем, что движение темных, необразованных низов может быть продолжительным и плодотворным, только если им управляют фракции элиты или зарубежные спецслужбы.

При этом сразу договоримся о двух вещах:

1) Новшества допускаются только в оценках и интерпретациях, все базовые факты - из античных первоисточников. Эти первоисточники (их не так много) мы целиком приведем в Приложении.

2) Никакой «фоменковщины» и «морозовщины»: исходим из той хронологии событий, которая признана академическими историками.

В остальном я сохраняю за собой полную свободу.

ОЧЕРНЕНИЕ РИМА И ОБЕЛЕНИЕ ЭЛЛИНИЗМА

Самая большая ошибка относительно восстания Спартака - видеть в нем «вещь в себе», некое изолированное событие, которое варилось в собственном соку и не было органичным элементом более масштабной игры. Прежде чем перейти непосредственно к предмету нашего исследования, необходимо вникнуть в исторический контекст Средиземноморья конца II - начала I вв. до н.э. Но сначала - научимся удивляться тому чудовищному факту, что итогом развития Античной цивилизации, на старте которой мы видим великолепные Афины, с их массовой гуманистической культурой, оказалось господство римлян, для которых любимейшим развлечением было созерцание расчлененки, вывороченных внутренностей и отрезанных голов.

Философ Дмитрий Галковский недавно выступил против очернения Рима с его рабством и гладиаторами, предположив, что они на самом деле были спортсменами-рестлингистами, а проливаемая кровь - чем-то вроде кетчупа. По его гипотезе, черный миф о гладиаторах создали последующие христианские поколения, которые, в своих темных веках, просто не имели понятия о том, что такое спорт, вот и нафантазировали себе всяких ужасов. Трудно с этим согласиться, потому что средние века имели вполне четкое представление о боевых состязательных видах спорта. Рыцарские турниры проходили повсеместно, и кроме участников-любителей, гонявшихся только за славой, там были настоящие спортсмены-профессионалы, кочевавшие с турнира за турнир, зарабатывавшие на жизнь призами и щедростью титулованных покровителей.

Этот спорт в то же время был массовым зрелищем, куда допускалось и простонародье. Важно, что целью турнирных боев было не кровавое убийство соперника, а благородная победа «по правилам». Принимались меры для безопасности бойцов (особые доспехи и вооружение), хотя без травматизма и смертельных случаев, конечно, не обходилось, и жертвами иногда становились даже коронованные особы.

Почему же последующие поколения интерпретировали древнеримские гладиаторские бои не как аналог своих спортивных турниров, а как низменную кровавую бойню, где зрители наслаждались потоками крови и убийством подневольных людей? Наверное, у них были для этого основания. Об этом свидетельствует и сохранившаяся с античных времен испанская коррида, которая по сути своей является не «поединком», а именно ритуальным убийством.

Ошибочным, как мне кажется, является сам подход: бороться с «очернением» заведомо ущербного элемента некоторой цивилизации по той причине, что мы восхищаемся ее более возвышенными аспектами. Это все равно, что оправдывать гулаговское рабство, дабы ничто не омрачало нашего восхищения советской космической программой. Кроме того, нельзя ставить знак равенства между «очернением» Рима и «очернением» Античной цивилизации как целого. Наоборот, чрезмерно обеляя Рим и его господство, мы тем самым наводим тень на альтернативные силы Античной цивилизации, представители которых норовили не только «очернять» Рим, но и бороться против него с оружием в руках, истребляя римлян как бешеных зверей.

Римская Империя и предшествующая ей эллинистическая цивилизация находятся друг с другом в таких же сложных отношениях, как СССР и историческая Россия. Брутальный римлянин, со своим орлиным «кавказским» носом и убогой латынью, во главе грекоязычного античного мира – это такой же «подарок», как кавказец Сталин во главе России. Само по себе доминирование Рима (вместо «концерта эллинистических полисов и держав») следует рассматривать как один из факторов упадка античной цивилизации. Центр тяжести эллинистической цивилизации всегда находился в ее греческой части, в Восточном Средиземноморье. Эллинизированные народы этого региона к Риму относились как к «инородному телу» и открыто считали римлян «варварами» («чурками»), пока им не заткнули рот.

Вспомним, что после окончательного разгрома Македонии (168 г. до н.э.) по эллинским городам прокатилась волна самых настоящих «сталинских репрессий». Полибий весьма красочно описывает эту расправу в Тридцатой книге своей «Всеобщей истории». Римляне перестали заигрывать с идеей «эллинской свободы» и начали беспощадно уничтожать всех местных политиков и интеллигентов, которые хотя бы словом выступили против Рима или мешали сторонникам римлян. И людям некуда было бежать, потому что из страха перед Римом все города и царства Средиземноморья закрывали перед ними двери.

Власть Рима в эллинском мире поддерживали в основном местные олигархи, желавшие уменьшить градус полисных свобод, тогда как средние классы и социальные низы охотно откликались на призывы антиримских мятежников и начинали с энтузиазмом истреблять римских граждан, занимавшихся фискальной и экономической эксплуатацией региона. Вот как историк Аппиан в «Митридатовых войнах» описывает «пламенную любовь» к Риму жителей эллинистических полисов, стоившую жизни 80-ти тысячам римлян и италиков:

«Жители Эфеса тех, которые бежали в храм Артемиды и обнимали изображение богини, убивали, отрывая от статуй. Жители Пергама бежавших в храм Асклепия и не желавших оттуда уходить, убивали стрелами, когда они сидели, обняв статуи богов. Адрамидтийцы, выйдя в море, убивали тех, которые собирались спастись вплавь, и топили в море маленьких детей. Жители Кавна …оттаскивая от статуи Гестии тех римлян, которые бежали в храм Гестии в здании Совета, сначала убивали детей на глазах матерей, а затем и их самих, и вслед за ними и мужчин. …Феофил, собрав всех римлян вместе в храм Согласия, стал их там убивать и у некоторых, обнимавших статуи богов, отрубал руки. Такое бедствие постигло бывших в Азии италийцев и римлян, всех вместе - и мужчин, и детей, и женщин, и вольноотпущенных, и их рабов, которые были италийского происхождения. И в этом случае особенно было ясно, что Азия не вследствие страха перед Митридатом, но скорее вследствие ненависти к римлянам совершала против них такие ужасные поступки».

Нужно иметь в виду, что здесь описывается не «Буденновск», а «Кондопога». Речь идет не о «зверствах талибов», а о протесте жителей одного из самых цивилизованных античных регионов, населенного в те времена этническими европейцами, которых римляне вконец достали своим грабежом и рейдерством. Известно, что римская администрация довела этот богатейший регион до такого состояния, что родители в уплату налоговых недоимок были вынуждены продавать в рабство своих детей (как сегодня в России отбирают детей за долги ЖКХ). Плутарх в жизнеописании Лукулла писал о Малой Азии того времени: «то, что она терпела от римских ростовщиков и сборщиков податей, переносить было невозможно».

Люди, сострадающие римским гражданам, которые стали жертвами мести малоазийских эллинов, должны вспомнить о печальной судьбе двух античных мегаполисов - Карфагена и Коринфа, которые, со всем своим многочисленным населением, были буквально стерты с лица земли. И основанием для этого были не политические, а исключительно экономические расчеты римлян, которые таким образом уничтожили два альтернативных финансовых центра тогдашней ойкумены, чтобы замкнуть все финансовые потоки на Рим и римский финансовый капитал. Это равносильно тому, как если бы сегодня США сбросили термоядерные бомбы на Лондон и Токио, дабы они не составляли конкуренцию Нью-Йорку как биржевой столице мира.

Аналогия между Японией и Карфагеном особенно уместна. Оба народа проиграли мировую войну более сильному противнику и по существу потеряли суверенитет. Оба народа после этого решили вложить всю свою энергию в экономику и финансы, и добились на этом пути выдающихся достижений. Через сорок после своего поражения японцы с успехом теснили Америку на финансовых и промышленных рынках мира, а Карфаген выигрывал мирное состязание с Римом в Восточном Средиземноморье. В ответ на это, испугавшись экспансии японского автопрома, американцы забросали японские города термоядерными бомбами. Нет, американцы этого, конечно же, не сделали, а вот римляне - сделали, разрушив Карфаген до основания.

Впрочем, о Карфагене эллины особо не плакали, поскольку тоже всегда конкурировали с семитами, а вот последовавшее в том же 146 г. до н.э. разрушение Коринфа, с поголовным истреблением всех мужчин, продажей в рабство женщин и детей и вывозом в Рим культурных ценностей, произвело на Элладу гнетущее впечатление. Это как если бы в Европе стерли с лица земли Лондон или Париж. Популярной темой у эллинских поэтов стали эпитафии Коринфу и его жителям. Вот, например, эпитафия двум коринфянкам, совершившим харакири, чтобы не достаться римской солдатне, написанная Антипатром Сидонским:

Пали мы обе, Боиска и я, дочь Боиски, Родопа,
Не от болезни какой, не от удара копья -
Сами Аид мы избрали, когда обречен на сожженье
Был беспощадной войной город родной наш Коринф.
Мать, умертвив меня смертоносным железом, бедняжка,
Не пощадила потом также и жизни своей,
Но удавилась веревкой. Так пали мы - ибо была нам
Легче свободная смерть, нежели доля рабынь.

Эпитафия того же автора Коринфу в целом:

Где красота твоя, город дорийцев, Коринф величавый,
Где твоих башен венцы, прежняя роскошь твоя,
Храмы блаженных богов и дома и потомки Сизифа -
Славные жены твои и мириады мужей?
Даже следов от тебя не осталось теперь, злополучный.
Все разорила вконец, все поглотила война.

А это пишет другой греческий автор, Полистрат:

Акрокоринф величавый ахейцев, светило Эллады,
Как и истмийский двойной берег, дотла разорен
Луцием. Кости умерших, разбитые копьями, кроет
Груда большая одна нагроможденных камней.
Так отомстили ахейцам за гибель Приамова дома
Внуки Энея, лишив их погре**льных торжеств.

Эти чувства не утихли у греков и через много десятилетий. Вот что написал поэт Кринагор, после того как Цезарь заселил эти опустевшие места гастарбайтерами:

Город несчастный! Какими людьми вместо граждан старинных
Ты населен! О, тяжел Греции этот позор!
Лучше б тебе провалиться, Коринф, и лежать под землею
Или пустынею стать пуще ливийских песков,
Чем, негодяям подобным доставшись, отдать на попранье
Им Вакхиадов твоих, древних царей твоих прах!

И ведь весь этот разбой и грабеж не компенсировался даже пресловутой «стабильностью и порядком». Восточным Средиземноморьем поздняя Республика распоряжалась в формате «управляемого хаоса». Уничтожив региональные центры силы, римляне специально создали вакуум власти, который заполнили разбойники и пираты. По оценкам современников, моря в первой трети I века до н.э. бороздили 10 тысяч пиратских кораблей, что для приморской по своему духу цивилизации было настоящей катастрофой.

Основным занятием пиратов было похищение людей (не только на море) и продажа их на невольничьих рынках, где основными посредниками и покупателями выступали... конечно же сами римляне. Эта система позволяла римской олигархии наполнять свои бескрайние латифундии дешевой рабочей силой в периоды мирных «пересменков», когда не хватало военнопленных. Скорее всего, значительная часть пиратских экипажей могла работать непосредственно на римских работорговцев. А другие пиратские лидеры наверняка «заносили» мзду высокопоставленным римлянам.

Представьте себе, что Басаев завоевал Россию, в Москве установлена чеченская администрация, а чеченская милиция ручкается с чеченским же криминалом. Москвичей средь бела дня тысячами отлавливают на улицах, отбирают кто поздоровее, покрасивее или имеет ценную профессию, и продают на вывоз в Саудовскую Аравию или разбирают на органы для трансплантации. С богатых - требуют выкуп. Вот такую систему установил Рим в Восточном Средиземноморье.

Эта каннибальская система эксплуатации Античного Востока давала римской олигархии целый ряд бонусов:

1) Подавление торговой конкуренции со стороны местных купцов, - а это до Рима был самый богатый и самый развитый в экономическом отношении регион планеты Земля. Понятно, что отважиться на морскую торговлю в этой ситуации могли только сами римляне и те, кто платил им за «крышу» и защиту (хотя и она не всегда помогала). Соответственно, римлянам поступали все комиссионные от оживленных торговых связей в этом регионе. Подобную систему впоследствии навязали португальцы и голландцы народам «Ост-Индии»: перехваченная ими «торговля из Индий в Индии» приносила больше прибыли, чем вывоз колониальных товаров в Европу.

2) Организация системы массового похищения людей и продажи их в качестве дешевой рабочей силы для рудников, латифундий и «личных услуг». Причем таким образом можно было поставлять на рабские рынки не только чернорабочих, но и дорогих специалистов, интеллигенцию.

3) Организация искусственного дефицита продовольствия непосредственно в Риме и Италии, что позволяло римским перекупщикам наживаться на спекулятивной торговле зерном и на закупках зерна государством для раздач социальным низам (с соответствующими откатами политической верхушке).

Важно, что эти бонусы римские «жулики и воры» получали, не делясь с государством, что было бы проблематично при более упорядоченной системе эксплуатации этого региона. Разумеется, выгодоприобретателями этой системы были не все римляне, а узкий круг сенаторов, присосавшийся к «административному ресурсу». В конечном итоге римской национал-демократии, несмотря на обструкцию сената, удалось продавить радикальные меры против пиратов, и проблема была решена буквально в считанные месяцы, после десятилетий отсрочки и попустительства.

Этот пример наглядно показывает, что не «очернять» Рим времен олигархической Республики так же трудно, как не «очернять» Чечню времен Масхадова. И наоборот, попытка «обелять» Рим - это плевок в лицо эллинистической цивилизации («давайте будем благодарны чеченским полевым командирам, которые, спалив Москву, донесли до нас великое наследие русской культуры»). Вы восхищаетесь великолепными Древними Афинами?

Тогда стоит напомнить, что последним историческим деянием Античных Афин была война против Рима на стороне эллинистического сверхчеловека Митридата, которого греки славили как освободителя. Именно Митридат VI Евпатор инициировал описанный выше антиримский погром («Эфесская вечерня»). Собственно, осада восставших Афин «пиночетом» Суллой (87-86 до н.э.) была основным эпизодом Первой Митридатовой войны (89-85 до н.э.). Сулла потом всю жизнь гордился тем, что «мог бы сжечь Кондопогу Афины, но пощадил». За 60 лет, прошедших со времен разрушения Коринфа, дикие римляне несколько окультурились и уже не вели себя подобно гуннам.

РИМСКАЯ «ПАРТИЯ ЖУЛИКОВ И ВОРОВ»

История последнего столетия Римской Республики вертится вокруг противостояния двух «партий» - Оптиматов (аналог нашей «партии власти») и Популяров (аналог нашей «объединенной оппозиции»). Обе «партии» друг друга стоили. Оптиматы – это кучка «жуликов и воров», оседлавшая административный ресурс и не желавшая им делиться даже ценой гражданской войны. Популяры, в лице своих лидеров (от Гракхов до Мариев, Цинны и Цезаря), это кучка оголтелых честолюбцев, которые вполне здравые лозунги и программы использовали для того, чтобы взломать республиканские институты и дорваться до «фюрерской» власти. В итоге, на развалинах обеих «партий» Римом завладела «Третья сила», а республику сменил режим принципата.

Начиная с середины II в. до н.э., доминирование Рима в Средиземноморье стало абсолютным. И если в первой половине века римлян интересовал умеренный, чисто политический формат доминирования, то во второй половине века в покоренных и зависимых территориях они стали видеть исключительно «пищевой ресурс», средство для пополнения государственной казны и личного обогащения верхушки. Рим благородных мужей и великих полководцев закончился. Началась эксплуатация завоеванных позиций кучкой алчных эпигонов. Подросло новое поколение римских олигархов, которые, в отличие от своих доблестных и умеренных дедов, в римском мировом господстве ценили не пафос лидерства, а возможность безнаказанно «*** и грабить». Такова неизбежная трансформация любого однополярного мира.

«Элиту можно определить как группу правителей, обладающих возможностями присваивать себе ресурсы неэлит и входящих в обособленный организационный аппарат». (Ричард Лахман. «Капиталисты поневоле»).

В случае республиканского Рима II-I вв. до н.э., «элита» - это кланы нобилей, объединенные вокруг сената как центра власти. Сами себя они называли «оптиматами», то есть «лучшими». Римские оптиматы в нашем понимании - это олигархи, связанные в перекрестную систему родственных кланов и опирающиеся на административный ресурс. Последний добывался на выборах, которые в Риме проводились вполне серьезно, отнюдь не по «чуровской» системе.

Однако в поздней Республике для победы на выборах требовались серьезные расходы на пиар и на подкуп избирателей, а также поддержка политически значимых граждан (т.е. тех же сенаторов), которые подключали свои сети влияния. На практике, к коррупционно-значимым должностям допускались только представители ограниченного числа сенаторских кланов, а также «выскочки», породнившиеся с этим «кагалом» через брак. Передвижения от ранга к рангу внутри «кагала» также требовали от претендента «правильной» женитьбы. При этом логика ранжирования оптиматов внутри «кагала» существенно не совпадала с критериями одаренности и меритократии, что приводило к ущемлению честолюбий и выталкивало амбициозную молодежь из «низов» сенаторского сословия в лагерь популяров.

Брак в среде нобилей постоянно использовался и для оформления политических союзов между кланами. Даже престарелый Помпей в расцвете своего могущества не пренебрегал этим правилом: его четвертый брак был заключен с дочерью Цезаря, а пятый - с женщиной, отец которой по рождению был Сципионом, а по усыновлению Метеллом. Этим браком с ключевыми кланами «кагала» Помпей подчеркнул свой разрыв с Цезарем и союз с оптиматами.

Типичный пример «вертикальной мобильности» в этой системе – знаменитый оратор Цицерон, который сам по себе, при всех своих талантах, мог подвизаться только в роли обличителя-Навального. Первую серьезную должность квестора (финдиректора при губернаторе Сицилии) он получил только после женитьбы на девушке из сенаторского рода Теренциев. Она, кроме прочего, принесла ему $400 000 приданого. (В первом веке до нашей эры доллар назывался «сестерцием» и в пересчете на товары стоил гораздо больше, чем сегодня, так что эту сумму можно смело умножать на 100. Кстати, знак доллара, дважды перечеркнутая буква S, тоже родом оттуда – так в скорописи обозначался сестерций) Впоследствии, когда «закрутевший» Цицерон развелся с ней, чтобы жениться на своей молоденькой воспитаннице (имущество которой он растранжирил, будучи опекуном), он меньше чем через год стал жертвой политических репрессий, а его отрубленную голову, в назидание другим, выставили на форуме. Историки, правда, не находят связи между этими двумя фактами в карьере «выскочки».

Еще один пример провинциала-карьериста – знаменитый полководец и военный преобразователь Гай Марий, дядя Юлия Цезаря, спасший Италию от нашествия диких германских орд. Несмотря на положительный имидж в народе, упорство и природный талант демагога, он даже на должность народного трибуна смог избраться только при поддержке могущественного клана Метеллов. Далее он дважды потерпел поражение на выборах в эдилы, а его победу на выборах в преторы «чуровцы» чуть было не оспорили по суду, обвинив в подкупе избирателей. Барьер на пути к своему первому консульству Марий смог преодолеть только после женитьбы на девушке из аристократического рода Юлиев (тетке Юлия Цезаря), перед этим вынужденно дав развод своей первой горячо любимой жене. Так и только так делаются серьезные карьеры в рамках корпоративно-клановой системы, даже если человек «семи пядей во лбу».

И даже при этом его покровитель Цецилий Метелл пытался отговорить Мария от продолжения карьеры в следующих выражениях: «не все-де должны желать всего и Марию надо быть довольным тем, чего он достиг». Обидели фронтовика. Не удивительно, что, захватив на закате своей жизни тираническую власть, Марий заставил оптиматов заплатить за все унижения. Сознавая, что он уже «дедушка старый, ему все равно», он устроил олигархам «римскую рулетку». Он ехал по улице на белом коне, и тех сенаторов, на чьи поклоны и приветствия он не отвечал, толпа хунвейбинов тут же разрубала на части. После смерти Мария дело по сокращению поголовья нобилей успешно продолжил не менее талантливый и энергичный сын, двоюродный брат Юлия Цезаря.

Клановое «закукливание» полисной верхушки не было чем-то специфическим только для Рима. Опыт не только античных, но и средневековых полисов Италии (см. книгу Ричарда Лахмана), и даже нашего Новгорода говорит о том, что при урезании прямой демократии элита города-государства неизбежно перерождается в замкнутый клуб олигархов, которые проводят резкую границу между собой и остальным гражданским коллективом.

Для людей, не вхожих в клановую систему, из значимых должностей в Риме была открыта только «протестная» должность народного трибуна («Навальный в законе»). Это единственная значимая должность, на которую народ мог избрать любого Обаму «без роду и племени». Как-то раз избрали даже бывшего раба, который выдавал себя за сына братьев Гракхов. Этого Обаму вскоре после избрания линчевали сторонники оптиматов. Народных трибунов нередко убивали, а временами сокращали их полномочия. После сулланской консервативной революции человек, хоть раз занимавший должность народного трибуна, считался «запомоенным» и не допускался к выборам на более значимые должности Республики. Таким образом олигархи хотели свести к нулю привлекательность этой должности в качестве старта для политической карьеры и избежать появления новых Мариев.

Плохо заканчивали даже те трибуны, которые изначально были марионетками оптиматов. Так, Титу Аннею Милону так и не позволили стать консулом и в итоге отправили в изгнание, когда этот «мавр сделал свое дело», уничтожив с помощью своих штурмовиков ненавистного оптиматам римского Лимонова - Клодия Пульхра. А для последнего, выходца из сливок аристократии, карьера трибуна вместо пролога к претуре обернулась проломленной башкой и перерезанным горлом. (Это тот самый любвеобильный Клодий, из-за амурных похождений которого Цезарь произвел свою крылатую фразу о «жене Цезаря, которая должна быть выше подозрений»)

Кстати, было бы не правильно представлять себе сенаторов поздней Республики как разжиревших слюнявых дегенератов, неспособных постоять за себя. Скорее - как нормальных итальянских мафиози. Когда надо, отцы-сенаторы, подобно Аль-Капоне, могли подтвердить свои претензии на власть и с бейсбольной битой в руках. Вот как убивали римского Навального, когда тот затеял «Майдан» (в изложении Моммзена):

«Консуляр Назика воскликнул, что остается спасать отечество тому, в ком есть мужество, и бросился во главе других сенаторов на площадь с отломанными ножками и ручками сенаторских кресел вместо оружия. Сторонники Тиберия Гракха не решились сопротивляться сенаторам и рассеялись. Бежал и Гракх, но по дороге был настигнут и убит ударом дубины в висок, с ним перебито было до 300 его сообщников».

В изложении античного историка Аппиана этот эпизод выглядит еще драматичнее: сенаторы вышли на площадь безоружными, а дубинами завладели уже по ходу дела, ловко вырывая их из рук сторонников Гракха. Впоследствии эти авторитетные люди «посадили на перо» самого Цезаря, а император Август до глубокой старости приходил на стрелку заседания Сената исключительно в бронежилете. Впрочем, шаолиньские способности римских сенаторов не стоит преувеличивать. Как и всякий уважающий себя босс мафии, римский сенатор расхаживал по городу исключительно в сопровождении свиты из телохранителей и клиентов (шестерок). Так что разгонять гракховский «Майдан» ринулись не только триста «безоружных» сенаторов, но и тысячи три братков, вооруженных кинжалами и арматурой.

Вообще, представляя себе Рим, нужно избегать «гуманитарной аберрации» и всегда помнить, что это не столько «республика юристов», сколько «республика паханов» или «республика офицеров». Рим был милитаризован настолько, что даже выборы высших представителей власти (консулов и преторов) поводились «поротно» и «побатальонно»: по цензовым центуриям, которые в древности представляли собой настоящие боевые части, к коим граждане были приписаны в порядке военного призыва. Рассуждая о римских политиках, нужно мысленно всегда прибавлять военное звание, даже если речь идет о персонажах, прославившихся своими сугубо штатскими заслугами.

Не «историк» Саллюстий, а генерал Саллюстий; не «оратор» Цицерон, а группенфюрер Цицерон; не «братья» Гракхи, а полковники Гракхи; не «поэт» Вергилий, а штабс-капитан Вергилий, не «лирик» Катулл, а поручик Катулл и т.д. Скажем, «гуманитарий» Цицерон, при всех своих рассуждениях о себе как «человеке тоги, а не меча», в молодости под началом Суллы участвовал в боевых действиях Союзнической войны, а в бытность губернатором Киликии лично возглавлял карательные операции против местных горцев и даже был провозглашен солдатами «императором» (кандидатом на триумф).

В промежутках между этим, будучи консулом, он без суда и следствия приказал замочить в сортире целую пачку римской золотой молодежи, по обвинению в экстремистской деятельности. После поражения при Фарсале и смерти Помпея антицезаревская оппозиция именно Цицерону предложила военное командование, как действующему императору и как самому старшему по званию из всех, кто остался жив. У Цицерона была прекрасная возможность героически погибнуть под обломками Республики в качестве ее последнего не только духовного, но и военного вождя. Но в этот момент группенфюрер в очередной раз вспомнил, что он «человек смокинга, а не фауспатрона».

Помимо элиты, в Риме Поздней Республики можно выделить и субэлиту: сословие всадников (кабальеро, шевалье, рыцари). Это наиболее состоятельные граждане Рима, высший разряд имущественного ценза, традиционно обязанные служить в кавалерийских частях. Формально в их число входили и многие представители нобилитета, но обычно, когда говорят о «всадниках» в политическом контексте, имеют в виду ту часть сословия, которая не относилась к старым сенаторским родам и была отлучена от большой политики. Всадники вместо геополитики занимались бизнесом или резвились в муниципальном самоуправлении. К барышам от административного ресурса они могли подключаться только через сенаторов, в обмен на откаты. Поскольку сами сенаторы не имели права заниматься коммерческой деятельностью (морской торговлей), то всадники при них нередко играли такую же роль, как еврейские финансисты при королевских и княжеских дворах старой Европы.

Всадники, разумеется, считали это несправедливым и мечтали присосаться к административному ресурсу непосредственно, без необходимости отстегивать бабло сенаторам. На этом желании играли популяры, привлекая их на свою сторону при создании широких коалиций против сената. К примеру, Гай Гракх позволил им заседать в судах, решая судьбу обвиняемых сенаторов, а также облегчил доступ к ограблению Малой Азии через систему налоговых откупов. Но в целом, серьезного конфликта между нобилитетом и всадниками не было, в критических случаях всадники были верной опорой «партии» оптиматов.

Между этими двумя группами были примерно такие же отношения, как сегодня в России между путинским чиновничеством и компрадорской крупной буржуазией: «милые бранятся, только тешатся». Одни делают деньги, при опоре на админресурс, другие – обеспечивают им этот админресурс в обмен на взятки и откаты. «Оппозиция всадников» - это «оппозиция имени Прохорова и Ксюши Собчак». Разумеется, если всадник зарвется, как Ходорковский, то сторонники консуляра Путина могли поступить с ним сурово. Но это разборки в рамках одной референтной группы. Все лидеры популяров, слишком надеявшиеся на поддержку всадников, в конечном итоге были ими преданы.

В ряде случаев всадники, как более невежественная и ограниченная часть господствующего класса, были даже более консервативны и нетерпимы к оппозиции, чем сенаторы, которым, по роду занятий, приходилось мыслить глобально и на перспективу. Например, подослав в 91 году киллера к трибуну Ливию Друзу, всадники сорвали последнюю попытку предотвратить роковую для Республики серию гражданских войн. Друз, при поддержке наиболее мудрой части партии оптиматов, задумал колоссальную по своим последствиям политическую «перестройку» в духе национал-демократии, которая, при своем успехе, могла бы обновить Республику и остановить деградацию ее институтов.

Он хотел даровать римское гражданство всем народам Италии, удвоить сенаторское сословие лучшими всадническими родами (выжав из всадников пассионарные сливки), увеличить вэлфер для городских пролетариев и раздать крестьянам остатки государственного земельного фонда, чтобы выбить почву у «лениных», баламутивших народ. Всадники не только убили самого Столыпина Друза, но и учинили серию издевательских судебных процессов над сенаторами-националистами, которые поддерживали его идеи и хотели объединить италиков в единую гражданскую нацию. Видя этот беспредел, против Рима восстала вся Италия, и с этого момента Республика покатилась под откос.

Любая элита прежде всего характеризуется тем способом, каким она «кушает», то есть отбирает ресурсы у нижестоящих слоев социума. Для всадников это была торговая и финансовая деятельность, при опоре на те преимущества, которые предоставляло им Римское Государство, доминировавшее в масштабе всего Средиземноморья. Для нобилей это был контроль за государственной властью, который они «монетизировали» в том числе и через посредство всадников, в обмен на взятки и откаты. В целом, монополию на власть римские «жулики и воры» конвертировали в деньги и недвижимость по следующим девяти основным схемам (о десятой схеме – покровительстве пиратам, мы уже рассказали в предыдущем разделе):

1) Незаконная «приватизация» общественной земли.

Обширный фонд государственных земель Рима составили земли, юридически отобранные у покоренных народов Италии. Эти земли по старинному закону каждый мог взять во временное пользование, обрабатывая и перечисляя небольшой налог в казну. На практике большую часть общественной земли захватили олигархи и устроили там огромные латифундии, основанные на применении рабского труда, в ущерб свободным крестьянам и сельхозрабочим. Со временем олигархи стали рассматривать эти земли как свою частную собственность. Критика олигархов по этому пункту и попытка отобрать часть земли для раздачи крестьянам стала ключевой темой римских «Навальных» - братьев Гракхов. Их обоих в конце концов убили «за экстремизм».

2) Взятки в судах.

Коллегии присяжных в судах высшей юрисдикции до реформы Гая Гракха (и после сулланской реставрации) комплектовались исключительно из сенаторов. Цицерон в своих разоблачительных речах не раз намекал на размах коррупции, свойственный римским судебным учреждениям. Люди там входили в тонкости: могли потребовать взятку не деньгами, а загадать, чтобы такая-то недоступная женщина пришла к продажному сенатору на ночь (на нее могли надавить через долги мужа и т.п.). Об этом рассказывает Цицерон в связи с делом Клодия.

3) Распилы и откаты на государственных поставках и подрядах.

Приведу в качестве иллюстрации эпизод, описанный Титом Ливием:

«Государство обязалось возмещать откупщикам все убытки, какие им причинят кораблекрушения при перевозках за море - для войска - припасов, оружия и снаряжения, и эти негодяи часто доносили о вымышленных кораблекрушениях или нарочно подстраивали гибель судов, к немалой для себя выгоде. Они грузили дешевые товары, и притом в ничтожном количестве, на старые корабли, топили их в открытом море, высаживая матросов в заранее приготовленные лодки, а потом лгали, будто погибли очень ценные грузы. Сенат об этом знал, но судебного разбирательства не назначил, оттого что не хотел в такое тяжелое время ожесточать против себя и против государства влиятельное сословие откупщиков. Но народ оказался строже сената...»

Мошенников наказали только благодаря настойчивости «Навальных» (народных трибунов). Сенат, я уверен, был в доле изначально. Опасаясь, что во время спокойного расследования откупщики проболтаются о своей «крыше», сенаторы перехватили инициативу и обвинили их по «расстрельной» статье. В итоге исполнители сбежали, не решаясь связываться со следствием.

Помимо военных поставок, было еще одно обширное поприще для коррупции - дорожное строительство. Уже во времена первого века Империи, один сенатор-правдоруб добился от императора поручения расследовать злоупотребления, связанные с подрядами на строительство дорог в Италии. Выявился поистине московский размах махинаций, в которые оказались вовлечены представители самых влиятельных сенаторских семей. Дело поспешили замять.

Вас никогда не удивляло, почему римские власти с такой готовностью тратили колоссальные суммы на постройку дорог? До сих пор вся Европа перечерчена римскими дорогами из конца в конец. А разгадка проста: большая часть ассигнованных сумм шла на распилы и откаты, в кубышку самим сенаторам. А дороги потом строили бесплатно подневольные солдатики. Правда, нужно отдать должное римским коррупционерам: они не экономили на качестве дорог, поэтому те простояли тысячелетия, в отличие от московской плитки, не пережившей во многих местах и одну зиму.

4) Мздоимство и прямой грабеж в регионах.

Проконсулами (губернаторами) провинций становились бывшие преторы и консулы, проходя дополнительный фильтр сенатского назначения. Можно предположить, что значительную часть награбленных средств претендент затем отдавал своим лоббистам. Иногда, если он слишком беспредельничал, а делиться не хотел, против губернатора возбуждали показательный «антикоррупционный процесс». Не для того, чтобы серьезно наказать, а чтобы заставить откупаться. Типичный пример - процесс против пропретора Сицилии Гая Верреса, который дошел до того, что пытал и убивал полноправных римских граждан. Обвинителем на этом процессе был знаменитый Цицерон. Веррес в итоге переправил большую часть награбленного на счета своих влиятельных защитников, а с остатками удалился на покой в свое поместье на тогдашнем «Лазурном Берегу». Надо полагать, и Цицерону кое-что перепало из вторых рук, как необходимому действующему лицу этого спектакля.

Впрочем, ограбление провинциалов не всегда следует связывать с моральной нечистоплотностью римских губернаторов. Эта мера нередко проводилась из политических («педагогических») соображений, дабы приструнить местное население. Губернатор просто совмещал приятное с полезным и заодно компенсировал за негосударственный счет свои представительские расходы. К примеру, историка Саллюстия обвиняют в том, что, будучи губернатором провинции Нижняя Африка, он ограбил ее до нитки и не попал под суд только дав взятку Цезарю.

Однако нужно учитывать, что это была новообразованная провинция, подчиненная Цезарем Риму за то, что ее полусуверенный царек поддерживал помпеянцев. И что еще важнее, это царек во время войны позволял себе возноситься над нуждавшимися в нем оппозиционерами, над римскими сенаторами и консулярами. А Цезарь, будучи ярым националистом, принципиально не терпел унижения римского достоинства, даже если речь шла о его политических противниках. Скорее всего, Цезарь прямо отдал эту провинцию в «кормление» Саллюстию за верную службу, заранее оговорив размер «заноса» ($1 200 000 по утверждению Цицерона), дабы тот, во славу Рима, довел наглых туземцев до нищеты и заставил почувствовать, «кто в доме хозяин».

Римляне, к их чести, вели себя с наглыми и непокорными народами по принципиально иной схеме, чем нынешняя РФ, - они придерживались в этом отношении сталинской, а не путинской модели. Поэтому непререкаемая Римская гегемония в Средиземноморье продлилась четыре сотни лет, а путинская Россия может развалиться с минуты на минуту. Рим стал разваливаться, только когда по примеру путинцев сделал себя зависимым от варваров-федератов и начал «кормить Кавказ», а своих коренных граждан низвел до уровня бесправного тяглового скота.

5) Откаты на налоговых откупах.

«Свои» откупщики выигрывали тендер по сбору налогов и давали откат сенаторской «крыше». Впоследствии они «добирали» свое в провинциях, сдирая три шкуры с населения. В этом их поддерживали всеми своими карательными возможностями военные губернаторы провинций, которым налоговики тоже, разумеется, «заносили» определенную мзду. Именно эта система вызвала ненависть к римлянам в провинции Азия и подтолкнула ее население к поддержке Митридата.

6) Присвоение военной добычи.

Как мы знаем на документированных примерах Лукулла, Помпея, Цезаря и т.д., значительную часть награбленного во время войны полководец (сенаторская креатура) отправлял в личные закрома. Несомненно, он потом делился с теми, кто содействовал его назначению. Нередко и сами войны развязывались не по политическим соображениям, а с целью грабежа невраждебных, но «слишком богатых» стран. Типичный пример - войны Цезаря в Галлии, которые сделали его миллиардером. Значительная часть сената во главе с неподкупным Катоном возражала против этих войн, считая их грабительскими и преступными. Катон - из принципа, остальные - потому что Цезарь им не «заносил». А те, кому «заносил», не возражали.

7) Взятки по дипломатической линии.

Чтобы не стать очередной жертвой римской алчности, сателлитные царьки щедро ублажали влиятельных сенаторов. Посольства зависимых и союзных полисов тоже не обходились без взяток. Иногда дипломатическая коррупция принимала такие масштабы, что вредила стратегическим интересам и самому престижу Рима. Известный пример - война с нумидийским царем Югуртой, которая длилась годами (112-105 гг. до н.э.), потому что он банально откупался от римских полководцев, выкупал у них назад своих пленных и захваченное оружие. В конце концов, Югурта приехал в Рим, чтобы решить свои проблемы радикально, и скупил весь сенат на корню. Его подвела излишняя наглость: он начал убивать своих противников прямо в Риме, что было уже чересчур даже для продажного государства. В итоге Югурту, как и Каддафи, поймали и убили в канализации (Мамертинская тюрьма, где удавили бедного царя, была ответвлением Римской Клоаки).

8) Культивирование «суверенных бантустанов» для негосударственной эксплуатации.

Политика сохранения многочисленных формально суверенных царств и княжеств на Ближнем Востоке, по-видимому, не всегда объяснялась политическими соображениями. Таким образом сохранялся ресурс для дипломатической коррупции и иных форматов эксплуатации данных регионов, осуществляемых помимо государства. Доходы от этих регионов, которые в ином случае поступали бы в госказну, царьки «суверенных бантустанов» переправляли своим влиятельным покровителям в частном порядке. Наиболее успешными в выстраивании таких схем были Сулла, Лукулл и Помпей, поочередно сражавшиеся с Митридатом на Востоке и растянувшие это удовольствие на два десятка лет.

Наиболее крупная и старая афера такого рода, на мой взгляд, разворачивалась вокруг Египта. С точки зрения соотношения сил, римляне могли без труда присоединить Египет еще в середине II века до н.э., после покорения Македонии, разгрома Сирии, разрушения Карфагена и окончательного подчинения Греции. Как показал опыт Цезаря, для этого хватило бы небольшого контингента, высаженного в Александрии.

Многомиллионное феллахское население этой страны было вне политики, для него речь шла просто о замене чужой греко-македонской администрации на чужую римскую администрацию. Но почему-то римляне не делали такой попытки в течение целой сотни лет, вплоть до Октавиана. Между тем, Египет – это богатейшая страна античного Ближнего Востока, буквально склад сокровищ, настоящее Эльдорадо. Египет, кроме прочего, это еще и житница Средиземноморья, египетским хлебом питалась урбанизированная Италия. Но алчные римляне, ограбившие весь мир, почему-то в отношении Египта сто лет «постятся и слушают радио Радонеж», скромно покупают египетское зерно, вместо того, чтобы взять его бесплатно.

Среди десятков честолюбивых римских полководцев за все это время не нашлось ни одного, кто покусился бы на Египет если не ради денег, то хотя бы ради славы и триумфа. И в то же самое время, борясь за право пограбить скромные владения Митридата, Марий и Сулла развязали многолетнюю гражданскую войну, а Помпей и Лукулл (чуть позже) довели Республику до серьезного политического кризиса. А про Египет эти хищники даже не заикались. Историков античности это почему-то совершенно не удивляет. Объяснять это «дипломатической добросовестностью» римлян, которым, якобы, «было совестно» завоевывать дружественную страну, всегда шедшую в форватере римской политики, – просто смешно. Когда это было выгодно, римляне не стеснялись устраивать провокации против вполне мирных и дружественных стран, чтобы получить предлог их ограбить.

Мотив, стоявший за решением оставить Египту формальную независимость, был настолько сильным и притягательным для римских «жуликов и воров», что заставлял их десятилетиями отказываться от желания разграбить эту страну. И этот мотив мог быть только корыстным. Очевидно, Египет в качестве «суверенного» государства приносил римской верхушке гораздо больше прибылей, чем мог бы принести в качестве официальной провинции Рима. Это, по-видимому, та же самая причина, которая мотивирует элиты Запада оставлять в качестве «независимых стран» нефтяные деспотии Персидского залива и РФ.

Только вместо топлива тогда выступало зерно. Можно полагать, что римский капитал был монопольным посредником при экспорте египетского зерна. При этом большая часть выручки от продажи, формально принадлежащая египетским правителям, переправлялась в Рим, как плата за номинальную независимость, – но не государству, а частным лицам, верхушке сената. Кроме того, при таком порядке спекулятивная маржа от продажи египетского зерна в Италии могла быть гораздо выше. Если бы Египет официально принадлежал Риму, то у квиритов возникли бы вопросы, почему трофейное зерно продается им втридорога, а маржу от продажи получают частные лица, а не казна.

В этом контексте совершенно иную трактовку получает введенная Гаем Гракхом и впоследствии охотно поддержанная оптиматами программа «велфера» для римских пролетариев. Как известно, начиная с 120-х гг. государство продавало римской бедноте (по социальному списку) зерно по существенно сниженным ценам. Неизбежность этой меры, по-видимому, как раз и связана с тем, что закрутилась египетская афера, и монополисты резко подняли цены на продовольствие. «Жулики и воры», во избежание волнений в столице, компенсировали расходы на хлеб римской бедноте («москвичам»), чтобы безнаказанно взимать продуктовую маржу с более зажиточных слоев и с других регионов Италии. В наше время то же самое повсюду в мире происходит с ценами на бензин, только вот «бензиновый велфер» бедноте никто не предлагает. Все-таки античные «жулики и воры» были гуманнее нынешних.

Несколько иначе в свете нашей концепции выглядит и экспедиция Цезаря в Египет. Очевидно же, что классическая версия абсурдна. Чтобы закрепить победу при Фарсале, Цезарь должен был гнаться за помпеянцами по пятам, не давая им времени скопить новые силы. А вместо этого он на много месяцев застрял в Египте, рискуя потерять все, хотя правители этой страны были готовы оказать ему любую помощь и даже пошли на такой радикальный жест, как убийство Помпея. Египтяне продемонстрировали Цезарю, что полностью сожгли мосты в отношении враждебной ему партии, а он вместо «спасибо» начал с ними воевать.

Притормозив преследование помпеянцев, он впоследствии был вынужден расхлебывать две новых войны против сенаторских полчищ – в Тунисе и в Испании. Причем в Испании, при Мунде, для Цезаря шла речь о жизни и смерти, пришлось лично поднимать батальоны в атаку с красным флагом в руках. Вот и приходится историкам, чтобы объяснить такую беспечность самого трезвого античного политика, выдумывать фантазии о «чарах Клеопатры» или всерьез воспринимать крокодильи слезы Цезаря по невинно убиенному Помпею («Где брат твой, Каин?»).

Объяснением странного поведения Цезаря может быть только одно: впечатлившись римскими раздорами, египтяне ошибочно сделали вывод о слабости Рима и разорвали неформальные кабальные отношения с римским капиталом. Это как если бы нынешняя верхушка РФ, обнадеженная кризисом в США и ЕС, перестала вывозить нефтедоллары в западные банки, выгнала таджиков с азербайджанцами, объявила «Россию для русских» и начала активно развивать индустрию и науку. Тогда все становится на свои места, и поведение крайне прагматичного Цезаря находит рациональное объяснение. Возвратив римским капиталистам прибыли, связанные с Египтом, он добавил себе авторитета не меньше, чем выигранными сражениями против помпеянцев. Ради этого действительно стоило рискнуть и задержаться в Египте. А роман с Клеопатрой – отмазка для наивного электората («Богатые тоже плачут» и т.п.).

9) Политический рэкет и рейдерство.

Будучи злобными хищниками по своей природе, римские элитарии не могли ограничиться грабежом только других народов и при первой же возможности начинали убивать и грабить друг друга. Это логично: после ограбления римлянами всей ойкумены, самым лакомым объектом для грабежа стали сами римские олигархи. Герой одной детской книжки сказал об этом так: «Если я съем креветку, то получу только креветку. Но если я съем рыбку, которая перед этим съела креветку, то я получу и рыбку, и креветку» (Б.Федоров «Путешествие вверх»).

Начало римскому каннибализму положили популяры в 87 г., по неосмотрительности сделав своим лидером выжившего из ума старика Мария. Но «якобинский» террор марианцев был вполне наивным, они избавлялись от своих врагов, кое-что приворовывали по мелочам, но не превращали это дело в бизнес. Более того, избавившись от маразматика Мария, они собственноручно истребили наиболее ярых приверженцев террора – орду хунвейбинов, набранную Марием из рабов. Напротив, «консерватор» Сулла аналогичную орду рабов-штурмовиков впоследствии наградил за разбой и убийства римским гражданством.

Оптиматы, вернув себе власть в Риме под лозунгами восстановления законности и стабильности после «лихих девяностых», превратили политический террор в инструмент рейдерства, в конвейер личного обогащения. Форма, которую принял сулланский «белый» террор окончательно уничтожила в сознании римлян те ценности, ради которых стоило затевать реставрацию. Римское общество традиционно держалось на крепких родственных связях, на святости вассальных отношений патрон-клиент, на трепетном отношении к частной собственности и юридическому крючкотворству.

Сулла не оставил от этого камня на камне. Он вынудил родственников доносить друг на друга, чтобы сохранить за семьей хотя бы ту часть конфискованного имущества, которая доставалась доносчику. Он поощрял доносы рабов на своих господ, что для рабовладельческого общества – чистое самоубийство. В списки репрессированных массово заносились состоятельные граждане, далекие от политики, чтобы друзья Суллы могли завладеть их имуществом. Нередко людей вносили в эти списки уже задним числом, по факту убийства и ограбления. Люди, запятнавшие себя террором и рейдерством (такие, как Помпей и Красс), определяли политику партии оптиматов и в последующие десятилетия.

От обвинений в политическом рейдерстве не свободны и самые лучшие из оптиматов, не причастные к сулланским проскрипциям. Например, Саллюстий бросил такое обвинение в лицо Цицерону. Он утверждал, что, расправляясь с заговорщиками – сторонниками Катилины во время своего консульства, Цицерон выносил решения о жизни и смерти в зависимости от размера взяток, предлагаемых родственниками подозреваемых. При этом деньги вымогались под страхом смерти в том числе и у тех людей, которые никакого ношения к заговору не имели. Свои обвинения в адрес Цицерона Саллюстий выразил в чеканных антикоррупционных формулировках:

«Если мои обвинения ложны, отчитайся: какое имущество ты получил от отца, насколько умножил его, ведя дела в суде, на какие деньги приобрел дом, выстроил тускульскую и помпейскую усадьбы, потребовавшие огромных расходов? Если же ты об этом умалчиваешь, то кто может усомниться в том, что богатства эти ты собрал, пролив кровь сограждан и принеся им несчастья?»

Впрочем, как мы упоминали выше, Цицерону было что ответить на это:

«Не разорил ли он, управляя Нижней Африкой, свою провинцию так, что испытания, каким наши союзники подверглись во времена мира, превзошли все то, что они претерпели и чего ожидали во время войны? Откуда выкачал он столько, сколько смог либо перевести путем кредитных операций, либо втиснуть в трюмы кораблей? Столько, повторяю, он выкачал, сколько захотел. Чтобы не отвечать перед судом, он сговаривается с Цезарем за 1200000 сестерциев. Если какое-нибудь из этих обвинений ложно, опровергни его перед этими вот людьми: на какие средства ты, который еще недавно не смог выкупить даже дом отца, вдруг, разбогатев словно во сне, приобрел сады, стоившие огромных денег, усадьбу Гая Цезаря в Тибуре и другие владения? И ты не поколе**лся спросить, почему я купил дом Публия Красса, когда сам ты - давнишний собственник усадьбы, недавно принадлежавшей Цезарю! Повторяю, не проев, а сожрав отцовское имущество, какими же путями недавно достиг ты такого изобилия и такого богатства?»

Следует напомнить, что и Цицерон, и Саллюстий – это лучшие, наиморальнейшие представители римской элиты того времени, практически «совесть нации», один – со стороны оптиматов, другой – со стороны популяров. В наше время первый занял бы достойное место в рядах «Единой России», а второй – в рядах ЛДПР, и однопартийцы отнюдь не посчитали бы этих хватких парней «интеллигентствующими лохами» и «терпилами».

О политической стратегии «партии» оптиматов и том, какую роль сыграло в ее истории восстание Спартака, мы расскажем в следующем разделе. Политика оптиматов по сути своей была оборонительной и реактивной, она становится понятной в сопоставлении с политикой популяров, которые, в качестве претендентов на жизненное пространство, были активной наступательной силой.

ОБЪЕДИНЕННАЯ ОППОЗИЦИЯ И ЕЕ МЕТОДЫ

Начиная с Гракхов (30-е гг. II в. до н.э.) у Оптиматов возникла оппозиция в лице «партии» Популяров («народников», «национал-демократов»). В исторической литературе Оптиматов и Популяров по умолчанию рассматривают как явления одного порядка. На самом деле по своему устройству это были объединения принципиально разного типа.

Оптиматы - это «партия власти» практически современного типа, которая опиралась на сплоченную систему кланов, составлявших сенаторское сословие. Оптиматы, с самого своего оформления и до эпохи Цезаря, проводили одну и ту же политику, защищали вполне конкретные интересы нобилитета. Суть этой политики - полная оккупация «административного ресурса» людьми кланов и последующее кулуарное распределение бонусов между всем «кагалом». Основной постулат «партийной программы» - «никаких чужаков на денежных и влиятельных должностях».

Популяры – это вообще не «партия», а ситуативная тусовка, опиравшаяся на гражданское общество в целом, в которую входили активные граждане, недовольные засильем оптиматов. В социально-экономическом плане за популярами никто не стоял, они не являлись представителями какого-то определенного класса или сословия, как оптиматы. Наоборот, они сами каждый раз конструировали себе социальную опору, вовлекая в свои проекты те или иные группы населения, недовольные политикой сената.

Рассуждать о популярах как о партии в современном смысле слова, укорененной в социально-демографическом базисе, бессмысленно хотя бы потому, что с самого начала (с Гракхов) решающую роль в этом движении играли младшие выходцы из сенаторского сословия, амбиции которых ущемлялись престарелым руководством «кагала». По существу, «популяры» - это просто маркер, обозначающий позицию претендентов на власть, бросающих вызов сенату. Опираясь на инструменты прямой демократии, популяры стремились вытеснить сенаторские кланы с денежных и влиятельных должностей и забрать их себе.

Сам термин «популяры» указывает на неизбежную тактическую особенность их политики – ставку на народное собрание, которое в Риме было единственным противовесом могуществу сената. Противники сената, желая добиться своих целей, должны были сделаться популярными. По этой причине их политика всегда была проектной. Они выдвигали тот или иной Проект, выгодный для достаточно широкой социальной группы, и затем мобилизовывали эту группу на поддержку проекта в народном собрании. Проект, как правило, не просто давал целевой аудитории какие-то бонусы, но и создавал новые источники административного ресурса, новые влиятельные должности, которые присваивались вождями популяров и давали им дополнительный ресурс для борьбы с сенатом.

Такой «циничный» взгляд на мотивацию оппозиции у многих наших соотечественников порождает скепсис: «А был ли смысл у римлян менять шило на мыло»? На самом деле у римлян, не входивших в клиентские сети нобилитета, была вполне прагматичная заинтересованность в замене потомственного олигархического «кагала» на тусовку честолюбивых меритократов-оппозиционеров. Дело в том, что у популяров не было обязательств кормить все сословие нобилей целиком, как у оптиматов. Захватив админресурс, они могли в большей степени делиться с народом, не говоря уже об открытии социальных лифтов на федеральном и муниципальном уровнях.

Типичный оптимат у власти должен был воровать «за себя и за того парня», чтобы прокормить весь «кагал», а в помощники себе зачислять людей по «кагальному» списку. Тогда как популяр воровал только для себя, а на нижестоящие должности назначал энергичных «людей с улицы». Именно по этой причине режим марианцев в 86-83 гг. оказался таким устойчивым изнутри, несмотря на все бесчинства его лидеров, и был сломлен только внешним вмешательством Суллы, опиравшимся на финансовые ресурсы Востока.

Самым первым проектом популяров, с которым выступил Тиберий Гракх, был передел в пользу италийской бедноты общественных земель, незаконно присвоенных римскими олигархами и их партнерами в регионах. Олигархи наводнили свои латифундии дешевой рабской силой, что лишало работы италийскую бедноту и экономически ударяло по небольшим римским фермерам. В рамках этого проекта создавалась полномочная «комиссия по раскулачиванию», которую возглавили братья Гракхи и их ближайшие соратники.

Кстати, помимо братьев Гракхов была и сестра Гракхов – более решительный аналог Ксении Собчак. Она известна тем, что ночью задушила подушкой своего мужа, великого Сципиона Африканского, который в те времена был самой авторитетной фигурой в сенате и публично оправдывал убийство старшего Гракха. Впоследствии римская оппозиция придет к успеху, когда откажется от сложной тактики братьев Гракхов и перейдет к простому и эффективному методу сестры Гракхов: физическому истреблению нобилитета.

Проектом второго брата, Гая Гракха было массовое выведение земледельческих колоний на общественных землях Италии и за ее пределами. Сам Гракх возглавил колонизацию на богатых землях разрушенного Карфагена, который незадолго до этого снес до основания муж его сестры Сципион Африканский. В этом регионе процветало товарное сельское хозяйство, ориентированное на экспорт оливкового масла, по экономической значимости - аналог нефти в те времена.

По итогам реализации этого проекта Гай Гракх стал бы чем-то вроде Ходорковского (до его посадки). У римской оппозиции появился бы надежный финансовый и региональный ресурс. Карфаген и в целом пунийская Северная Африка превратились бы в аналог российского «Красного Пояса» 90-х годов. Не случайно сенат пошел на самые крайние меры, чтобы этому воспрепятствовать. Именно распри вокруг основания карфагенской колонии послужили поводом к убийству Гракха.

Чтобы получить такой куш, младшему Гракху пришлось быть гораздо изобретательнее в выстраивании политических альянсов, чем старшему брату. Если Тиберий Гракх опирался только на разоряющихся фермеров, то Гай мобилизовал на свою поддержку как городской средний класс («всадников»), так и городской пролетариат. Поддержав Гракха, всадники получили равное с сенаторами представительство в судебных коллегиях, причем суды по делам о коррупции региональных властей целиком состояли из всадников. А римских пролетариев Гракх завоевал, понемногу подсаживая их на «велфер» - в виде денежных раздач и скидок при покупке продовольствия у государства. Кроме того, он сделал более демократичной службу в армии, начав снаряжать солдат за счет казны, и тем самым сделал первый шаг на пути к профессиональной армии, вербуемой из бедноты, который довел до завершения Гай Марий.

С этими и другими проектными инициативами популяров сенат боролся тремя методами. Во-первых, деятельность создаваемых популярами центров власти погружалась в паралич, опутываемая бюрократическими уловками и юридическими крючками. Именно это случилось с «комиссией по раскулачиванию» старшего Гракха. Каждый владелец земли, пострадавший от деятельности комиссии, шел с этим в суд, доказывая, что владеет землей по праву. Приходилось детально разбираться с историей собственности на тот или иной участок земли за все предшествующие десятилетия, а то и столетия, и под грузом этих процессов деятельность комиссии практически остановилась.

Во-вторых, оптиматы перехватывали инициативу, проводя в народном собрании контр-проекты, которые были «жирнее» для народной массы, чем исходные проекты популяров. Дело в том, что популярам приходилось быть умеренными, чтобы преодолеть влияние сенаторского лобби, тогда как сам сенат, ударяясь в популизм, был в этом отношении совершенно свободен. В итоге колонизационный проект младшего Гракха был оттеснен на второй план более масштабным проектом оптиматов, а умеренный «дисконтный велфер» Гракха оптиматы заменили на бесплатную раздачу продовольствия всем нуждающимся гражданам. После этого интенсивность поддержки Гракха пролетариями существенно снизилась, и сенат уже мог осмелиться устранить его физически.

В-третьих, снизив рейтинг очередного проекта популяров своими контрмерами, сенат нередко стремился закрепить успех, провоцируя массовые беспорядки, в ходе которых уничтожались лидеры популяров. Используя этот несложный метод, оптиматы расправились с Тиберием Гракхом в 133 г. до н.э., с Гаем Гракхом и Фульвием Флакком в 121 г. Две другие массированные расправы с популярами (с Сатурнином и Главцией – в 100 г., с Сульпицием Руфом – в 88 г.) были в большей мере спровоцированы самими популярами. Важно, что каждый раз в ходе «подавления массовых беспорядков» уничтожались не только лидеры, но и большая часть активистов партии популяров. После очередной «прополки» следующую «движуху» популяры могли запустить, только когда подрастали активисты из нового поколения.

Деятельность популяров не ограничивалась только малыми проектами, необходимыми для поднятия рейтинга. Они были для них лишь ступеньками к осуществлению фундаментального мегапроекта: превращению Республики из сугубо Римской полисной гегемонии в национальное государство всех италийцев, путем дарования римского гражданства всей Италии. Масса новых граждан-регионалов, находившихся вне клиентских сетей сенаторских кланов, позволила бы радикально обнулить электоральные позиции сената, наиболее сильные именно среди жителей Рима. Таким образом, называя римских популяров «национал-демократами», мы весьма точно описываем их политическую платформу: соединить всю Италию в единую гражданскую нацию, управляемую демократическими институтами, и совместно эксплуатировать заморские протектораты, при этом опираясь на низы среднего класса (фермеров), оказывая социальную помощь пролетариату и ограничивая рабский труд на территории метрополии.

Любопытно, что идею дарования римского гражданства всем италийцам некоторые античные историки (Веллей Патеркул) приписывают еще Тиберию Гракху, хотя открыто ее провозгласил мятежный консул Фульфий Флакк уже после смерти Тиберия. Но по сути они правы, поскольку аграрный закон старшего Гракха был шагом в том же направлении и наверняка задумывался на перспективу. Ведь этот закон прежде всего защищал интересы неримской итальянской бедноты, настраивая ее как против римских олигархов, так и против богатых италийцев, также захватывавших общественные земли. Популяры таким образом заблаговременно готовили себе общенациональный электорат, подрывая в глазах италиков как авторитет римского сената, так и авторитет региональных неримских верхушек, по интересам которых также ударял аграрный закон и которые активно сопротивлялись его внедрению.

Кроме того, мощная пиар-компания, направленная на поддержку этого закона, мало по малу приучала римский плебс видеть в остальных италиках своих сограждан и соратников, а не «людей второго сорта». Этому способствовал и «ксенофобский» акцент гракховой пропаганды: ключевым аргументом в пользу передела общественных земель был тот факт, что латифундии умножают число иноплеменных рабов и отбирают труд у коренных италиков, приводя к депопуляции и сокращению мобилизационных ресурсов страны. Таким образом, здесь мы снова видим желание Гракха представить римлян и италиков как единое целое, спаянное общими интересами и боевым товариществом, и противостоящее всем остальным народам тогдашней Ойкумены. Тем самым римскую бедноту постепенно готовили к поддержке следующего решительного шага: полного уравнения в правах римлян с италиками.

Ряд других проектов, проводимых партией Гракхов до того, как она обнародовала свои подлинные планы, также работал на строительство общеиталийской нации. Это, например, «дорожный закон», который предполагал расширение сети дорог в италийской глубинке. Новые дороги, доводимые до каждого «волчьего угла» Италии, были нужны Гаю Гракху не только для того, чтобы обогатить своих сторонников распилами и откатами во время их строительства, но и для более эффективного вовлечения массы италийцев в грядущие электоральные процессы.

Тем не менее, римский плебс во времена Гракха был еще лишком консервативным, чтобы отказаться от идеи тщеславного превосходства над «замкадышами». Открытая поддержка уравнения в правах римлян с италиками стоила младшему Гракху рейтинга, а в конечном итоге – и жизни. Первое поколение партии популяров было разгромлено и физически, и идейно, а все их популистские проекты были перехвачены оптиматами.

Новое поколение популяров, пришедшее в политику через два десятилетия после поражения младшего Гракха, решило снова сделать ставку на фермеров, противопоставляя их городскому плебсу, который был слишком лоялен сенату. Интересы римских фермеров в целом совпадали с интересами остальной италийской бедноты; у этих двух групп были общие враги в лице крупных землевладельцев-латифундистов, активно использовавших рабский труд. Основополагающую идею об уравнении в правах италийцев и римлян фермеры могли воспринять более охотно, чем городская римская беднота.

Возглавлявшие движение фермеров Сатурнин и Главция отошли от вегетарианских методов эпохи Гракхов и активно осваивали такие перспективные инструменты политической борьбы, как отряды штурмовиков, политические убийства, прямое физическое запугивание оппонентов. В сотрудничестве с консулом Марием им удалось провернуть искусную политическую интригу, позволившую деморализовать сенат и вывести из игры наиболее авторитетных олигархов. При этом, помня о печальном конце Гая Гракха, они воздерживались от прямого продвижения главного проекта популяров и стремились сначала получить полный контроль над Римом, подкупая фермеров более мелкими проектами. Однако поддержки римского сельского плебса не хватило для легитимной победы над сенатом, обратиться к народам Италии напрямую заговорщики не решились, а Марий был еще не готов, чтобы поддержать насильственный переворот военной силой.

Несмотря на подавление «пивного путча» Сатурнина и Главции (101 г. до н.э.), наиболее мудрые из сенаторов понимали, что национально-демократическая революция в Италии неизбежна. Чтобы сохранить влияние оптиматов, сенату нужно было перехватить этот проект и предоставить гражданство италикам своими собственными руками и на своих условиях. В центре этого движения встал трибун Ливий Друз Младший (сын трибуна-оптимата Ливия Друза, который поколением раньше перехватил популистские проекты Гая Гракха). Однако желая опереть эту инициативу на мощный политический альянс, этот молодой и неискушенный политик запутался в своих обещаниях разным группировкам. В итоге к нему подослали киллера. После смерти трибуна, консервативная часть римского общества начала «охоту на ведьм», отправляя в изгнание всех влиятельных политиков, кто поддерживал идеи Друза. И тогда Италия взялась за оружие (90 г. до н.э.).

Возмущенные народы Италии решили основать единую италийскую нацию, исключив из нее спесивых и зажравшихся москвичей римлян. Интересно, что италийцы при этом проявили весьма высокий уровень политической культуры, достойный Нового Времени. Италия создавалась ими как федерация равноправных регионов, управляемая единым общенациональным правительством и охраняемая стотысячным союзным войском. Военные силы и искушенность в военном деле у обеих сторон были примерно равны, и римлянам удалось победить в этой войне, только пойдя на серьезные уступки. По итогам войны практически вся Италия получила римское гражданство, кроме ряда южных регионов, которые сопротивлялись наиболее упорно.

На первый взгляд, национальная революция в Италии прошла именно в том формате, который был наиболее выгоден партии оптиматов. Хотя италики стали равноправными с римлянами в гражданском отношении, их политическое влияние было сведено к нулю, поскольку они были распределены всего по 10 трибам («избирательным округам»), тогда как коренным римлянам принадлежало 35 триб. Таким образом, основная цель популяров - сломить могущество сената при опоре на массы новых граждан - не была достигнута. При этом в ходе боевых действий погибли наиболее авторитетные представители региональных элит, способные бросить вызов римскому нобилитету на политическом пространстве объединенной Италии. Так что и с этой стороны угроза господству оптиматов была ликвидирована.

Но на самом деле это была лишь иллюзия победы. Еще до завершения Союзнической войны стало ясно, что с расширением гражданского коллектива господство партии оптиматов больше не может продолжаться в прежнем формате. Попытки ограничить влияние новых граждан искусственными мерами лишь дали новый импульс для активности популяров. А истребление региональных элит в ходе войны устранило естественного партнера, с помощью которого оптиматы могли бы контролировать настроения регионального электората. Вкупе с усталостью от войны, ответственность за которую, по общему мнению, несли неуступчивые оптиматы, все эти факторы работали на рост влияния народной партии.

Еще до завершения боевых действий с властью оптиматов в Риме было покончено. Возглавил заключительный этап революции народный трибун Бенито Муссолини Публий Сульпиций Руф, соратник недавно убитого Друза. Как водится у популяров, он был выходцем из древнего и влиятельного патрицианского рода, но, оценив политические перспективы, сделал ставку на победу народной партии. Сульпиций наводнил Рим штурмовиками из числа новых граждан и захватил господство на улице. Параллельно, через влиятельную жену Мария (старик должен был сыграть в этом сценарии роль Гинденбурга), шла обработка нобилитета в капитулянтском духе.

По-видимому, олигархам объясняли, что старые методы управления больше не работают и нужно делать ставку на популярных народных лидеров, типа Сульпиция, кровно связанных с нобилитетом. Когда консулы, опираясь на религиозный фанатизм, развели обструкцию и стали препятствовать его мероприятиям, Сульпиций приказал своим штурмовикам убить сына одного из консулов, Помпея Руфа, дабы подчеркнуть серьезность своих намерений. Второй консул, Сулла, которому убитый приходился зятем, решил больше не искушать судьбу, умыл руки и скрылся в расположении своей армии, желая поскорее отправиться на Восток.

Народное собрание оказалось в полной власти популяров, а сенат был практически лишен влияния. Новые граждане из регионов Италии были распределены равномерно по всем трибам, что давало им подавляющее численное преимущество над жителями города Рима. Были реабилитированы политики-националисты, изгнанные после убийства Друза. Из числа сенаторов были исключены погрязшие в долгах, т.е. потенциальные коррупционеры. Последняя мера четко указывает на тесную связь Сульпиция со здоровой, национально-ориентированной частью римской аристократии, которая руками народа решила избавиться от балласта и сократить численность бесполезного «кагала».

Чтобы выполнить свои обязательства перед Марием, Сульпиций провел закон, отнимавший у консула Суллы армию, предназначенную для похода на Восток, и передававший ее Марию. Однако Сульпиций и Марий ошиблись в оценке личности Суллы, видя в нем человека, который уже один раз «прогнулся», и желая дожать ситуацию. Это привело к кратковременной реакции: походу Суллы на Рим, изгнанию лидеров партии популяров, убийству самого Сульпиция и отмене всех его революционных постановлений.

Интересно, что Сулле для победы пришлось обратиться к методам популизма и убеждать солдатскую массу напрямую, «по-чапаевски». Почти все его офицеры сбежали, поскольку не верили в возможность консервативного реванша. Из влиятельных политиков его осмелился поддержать только Помпей Руф, потерявший сына. Его за это вскоре убили террористы. Даже после оккупации Рима никто не верил в устойчивость ситуации. Как только Сулла увел свою армию на Восток, Италия снова оказалась в полной власти популяров. В поле публичной политики им уже никто не мог противостоять. Популяры при этом еще и получили моральное право на ответные репрессии в отношении нобилей.

Популяры были настолько уверены в своей победе, что за годы отсутствия Суллы даже не побеспокоились подготовиться к новой гражданской войне. В этом эпизоде больше всего отразилась их слабость как не партии, а всего лишь «тусовки» лидеров, с большим трудом обуздывающих народную и солдатскую вольницу. И только когда в Италии высадился Сулла со своей «азиатской дивизией», имея за спиной колоссальные финансовые ресурсы Востока, популяры в полной мере осознали, что им придется не голосовать, а воевать. И что противник их теперь - не аристократия города Рима, а могущественная транснациональная олигархия, которая от нее отпочковалась. И чтобы победить эту олигархию, опирающуюся на ресурсы всего Средиземноморья, отдельно взятой Италии явно недостаточно.

Осознав это, лидеры популяров спешно бросились поднимать против Востока Запад и Юг Средиземноморья, но было уже поздно. Только Серторию в Испании удалось наладить сколь-нибудь длительное сопротивление и даже покуситься на основную базу олигархов – Восток, открыв «второй фронт» с помощью Митридата. Но в конце концов второе поколение партии популяров, связавшее себя с Марием, было разгромлено еще более основательно, чем первое, гракховское.

По итогам гражданской войны в Риме был установлен «пиночетовский» режим транснациональной олигархии. Формально сохранившиеся республиканские институты «удерживались в рамках» угрозой применения полицейского террора и военной дубинки. Порой римский форум буквально наполнялся легионерами во всеоружии, дабы граждане, «расшалившиеся» во время очередной «Манежки» или «Болотной», вспомнили, кто хозяин в стране. Права народного собрания и народных трибунов были существенно ограничены, а инициатива государственной власти перешла целиком к сенату, из которого были вычищены сторонники партии Мария.

При этом доминирующей силой в олигархическом правительстве была та из группировок, которая на текущий момент контролировала Восток с его финансовыми потоками. Сначала Восток держал в руках непосредственно Сулла. После его смерти «стрелки перевел» на себя Лукулл, проделав это под видом очередной чеченской войны с Митридатом. После Лукулла то же самое проделал Помпей, воспользовавшись войной с Аль-Каидой пиратами и Митридатом. Затем это собирался проделать Красс, под видом войны с Ираком парфянами, но ему не повезло. Помпей оставался «царем царей» Востока вплоть до поражения в войне с Цезарем. После убийства Цезаря Восток захватили Брут и Кассий. Впоследствии, в рамках Второго Триумвирата, Восток присвоил себе Антоний, как старший из триумвиров, оставив остальным двум лидерам менее ценный Запад. В дальнейшем главным активом всех римских принцепсов было единоличное обладание жемчужиной Востока - Египтом.

В этих жестких условиях постепенно оформилось и начало поднимать голову третье поколение римской национал-демократии, которое в итоге одержало победу под знаменами Цезаря. И что интересно, решающий этап возрождения политики популяров пришелся примерно на тот же временной отрезок, когда протекало восстание Спартака. Каким образом эти два события были взаимосвязаны, мы выясним в следующей главе.

СПАРТАК В КОНТЕКСТЕ РИМСКОЙ ПАРТИЙНОЙ ПОЛИТИКИ

Накануне восстания Спартака Италия испытала «семилетку» жесточайшей олигархической тирании и террора. Репрессии прошли четырьмя волнами. Во-первых, это убийство десятков тысяч пленных и разрушение целых городов непосредственно во время гражданской войны. Такие регионы Италии, как Этрурия и Самний, активно вставшие на сторону национал-демократии, буквально обезлюдели. Этруски и самниты, как этносы, с этого времени перестали существовать. Во-вторых, это печально известные сулланские «проскрипции» - репрессии по спискам, в которые было внесено несколько тысяч сенаторов и всадников, стоявших на стороне марианской партии. В-третьих, это гораздо более массовая волна судебных процессов в регионах, когда поголовно наказывались все люди, кто ранее хоть каким-то образом сотрудничал с националистами или выражал им свою симпатию.

«По всей Италии учреждены были над этими лицами жестокие суды, причем выдвигались против них разнообразные обвинения. Их обвиняли или в том, что они были командирами, или в том, что служили в войске, или в том, что вносили деньги или оказывали другие услуги, или вообще в том, что они подавали советы, направленные против Суллы. Поводами к обвинению служили гостеприимство, дружба, дача или получение денег в ссуду. К суду привлекали даже за простую оказанную услугу или за компанию во время путешествия. И всего более свирепствовали против лиц богатых». (Аппиан. «Гражданские войны»)

Наконец, в четвертых, это массовые конфискации имущества у жителей «неблагонадежных» городов и регионов, чьими домами и землями Кадыров Сулла вознаградил 120-тысячную орду своих головорезов. Эта судьба постигла не только многострадальные Сагру и Кондопогу Самний и Этрурию, но и относительно благополучную Кампанию. Многие десятки тысяч коренных италиков, веками мирно работавших на своей земле, были лишены всего достояния и превратились в нищих беженцев. Их судьбу можно сравнить разве что со страданиями многочисленного славянского населения Чечни, которое в 90-е годы было ограблено и насильственно изгнано из своих домов.

В самом Риме многомиллионное гражданство было отчасти оттеснено от электоральных процедур бандой «профессиональных избирателей» - люмпенов, подкармливаемых олигархией, которые заспамили весь политический процесс. Это можно рассматривать как отдаленный аналог «вбросов» и «каруселей», посредством которых постоянно выигрывает выборы российская «партия власти». Тон в этой толпе задавали 10 тысяч гастрабайтеров бывших рабов, которые ранее убили своих хозяев во время репрессий. Сулла их всех официально усыновил и наделил римским гражданством. Выборы магистратов формально сохранились, но список кандидатов был ограничен сложной «чуровской» системой. Народное собрание могло обсуждать и принимать только законы, рекомендованные сенатом.

Продовольственный велфер для малоимущих отменили. У среднего класса (всадников) отобрали суды и налоговые откупа. Полномочия народных трибунов были сведены до минимума, а сама эта должность стала клеймом на политической карьере, исключавшим занятие других должностей и попадание в «кадровый резерв». При этом если «в границах МКАД» правовые нормы соблюдались хотя бы формально, то в провинциях царила полная «Кущевская»: местные начальники, поставленные сенатом, грабили регионы в промышленном масштабе, а протестовавших против этого «Навальных» убивали без суда (см. речи Цицерона против Верреса).

В морях кишели пираты, которые вели совместный бизнес с римской верхушкой по поимке и продаже «живого товара», похищению людей ради выкупа и созданию искусственного дефицита продуктов для последующей спекуляции. Единственный очаг сопротивления этому беспределу, армия Сертория, была уничтожена к концу описываемого периода. Мятеж консула Лепида, который стал на сторону регионалов, изгонявших сулланскую солдатню из конфискованных земель, олигархией был легко подавлен.

И вот, в недрах этого Мордора, начало вырастать третье поколение национал-демократии, усвоившее уроки поражения и гракхианцев, и марианцев. Осознавая фундаментальную слабость гражданского общества перед лицом олигархии, «цезаревское» поколение популяров сделало ставку на расшатывание федеральных институтов власти (в которых прочно окопались оптиматы) и на эволюцию в сторону «бонапартизма» (популистской монархии), при опоре на пролетарскую армию и самоуправляемые муниципалитеты. Основной целевой аудиторией национал-демократии стал военный пролетариат. Мысль, на первый взгляд, тривиальная, но до гражданской оппозиции всегда доходит очень медленно: чтобы совершить реальную революцию против террористической олигархии, нужно работать с армией, еще раз с армией, и только с армией. Именно на армии концентрировать всю свою пропаганду. Все остальное несущественно.

Политик и историк Саллюстий (сам относившийся к этому поколению) донес до нас интереснейшую речь народного трибуна Макра, которая позволяет увидеть идеи и настроения римской оппозиции непосредственно накануне восстания Спартака. Риторика Макра очень похожа на современную российскую. Есть там и про шайку преступников, которая захватила власть в государстве, есть и сетования на пассивность народа, который, «подобно скотине» смирился с ярмом рабства и слил протест. Но есть и один неожиданный момент.

Рассуждая о посильной стратегии сопротивления на ближайшее время, римский трибун неожиданно воспроизводит знаменитое солженицинское «Жить не по лжи!». Он советует народу не соучаствовать, не помогать, не подпитывать этот режим своей кровью: «Я подам голос не за борьбу с оружием в руках, и не за сецессию («акцию протеста» - СК), а только за то, чтобы вы более не отдавали им своей крови». Поскольку речь идет о гипер-милитаристском Риме, то призыв к «неучастию» касается, прежде всего, военной службы и адресуется военному пролетариату.

Я сомневаюсь, что трибун Макр и его коллеги по партии прекратили свою «пацифистскую» проповедь, когда началось восстание Спартака. Скорее, они должны были ее усилить. К чему это могло привести? Систематические победы Спартака над римскими армиями иногда объясняют неопытностью римского гражданского ополчения. Все опытные бойцы де воевали за пределами Италии под знаменами Лукулла и Помпея, а против Спартака выходили новички. Однако проблема не могла заключаться в физической нехватке «суровых римских мужиков». Скорее, они просто не хотели идти на эту войну. В том числе – из-за агитации народных трибунов.

После продолжительной серии гражданских войн Италия была переполнена «суровыми мужиками», искавшими себе привычную работу. Тем более что и многие ветераны Суллы, получившие конфискованную землю, к тому времени уже успели ее продать и пропить, и мечтали о «новых подвигах» (через несколько лет они заявят о себе в ходе заговора Катилины). Лишь малая доля из ветеранов стотысячных армий гражданской войны могла бы записаться в ограниченный контингент Лукулла, воевавший на Востоке. Скорее всего, запись на эту высокодоходную войну осуществлялась «по большому блату». Другая война, ведомая в это время Метеллом и Помпеем в Испании против Сертория, вряд ли была слишком привлекательной для профессионального солдата. Она была значительно опаснее, труднее и сулила гораздо меньше добычи. А тут еще и трибуны призывали «проявить классовую солидарность».

Понятно, что пацифистская деятельность трибунов изначально на 100% была направлена именно против участия в анти-серториевой войне. Но вот началась война со Спартаком. Славы и добычи она сулила еще меньше, чем война с Серторием. Однако в Испании хоть были прославленные вожди, Помпей и Метелл, и помимо заработка у перспективного солдата была надежда выслужиться перед ними, быть замеченным и попасть на следующую, более интересную кампанию. В войне со Спартаком первое время (до Красса) не было и такой мотивации. Тут и без агитации трибунов разумный пролетарий трижды бы подумал, прежде чем записываться в армию.

В результате «призывным комиссиям» приходилось хватать «хипстеров» и инвалидов. А сражения в те времена представляли собой по сути драку «стенка на стенку» больших масс бойцов. Если у вас, с одной стороны, тусовка игроков в петанк, а с другой – банда отмороженных футбольных фанатов, то не нужно объяснять, кто кому порвет грелку. Игнорирование этой войны со стороны сознательного римского пролетариата – вполне достаточный фактор, чтобы объяснить крайне низкую боеспособность римских армий в первые два года войны. «Римские суровые мужики» в это время пили пиво и весело гоготали, наблюдая по «ящику», как «хоругвеносцы» Спартака разгоняют очередной хипстерский «гей-парад».

Ситуацию удалось переменить только Крассу с его колоссальными финансовыми ресурсами. По-видимому, Крассу все же удалось навербовать в свою армию достаточное количество «суровых мужиков», чтобы постепенно вымуштровать толпу хипстеров и превратить ее в полноценные легионы. И сразу же расклад сил на поле боя изменился. Спартак уже не наступал, а был вынужден обороняться и отступать. Вместо привычного гей-парада, «фанаты Спартака» впервые столкнулись с такими же оголтелыми «фанатами ЦСКА».

Возможное соучастие римской оппозиции в затягивании войны со Спартаком, в предоставлении ему шанса улучшить выучку своей армии, разумеется, еще не указывает на заказчика этой войны. Основания говорить о том, что оппозиция в Риме действительно стояла за восстанием Спартака, могут появиться только после анализа событий с точки зрения «кому это выгодно». А для этого лучше отнестись к самому восстанию как к некоему «черному ящику» и просто сравнить ситуацию «на входе» в этот черный ящик, в 75-74 гг., и ситуацию «на выходе» из него, в 71-70 гг. Посмотрим, что бросается в глаза при сравнении.

Ситуацию «на входе» мы уже описали выше. Ситуация «на выходе» такова:

1) Полностью восстановлены прерогативы народных трибунов и права народного собрания. Всадникам возвращены суды и налоговые откупа. Из сената изгнаны десятки сулланцев. Римская политика снова сделалась сложной, в ней опять стал значимым фактор «улицы», и пройдет совсем немного времени, как эта улица наполнится «маршами миллионов», стычками партийных штурмовиков и массовыми беспорядками. Произошло это главным образом потому, что ослабевший сенат стал заложником политического конфликта между Крассом и Помпеем, а их обоих - с сенатом. При этом армия Красса, как противовес армии Помпея, была создана восстанием Спартака. Не будь восстания – не было бы армии Красса, не было бы ситуации, когда, борясь за поддержку плебса, полководцы восстановили его политическое влияние.

2) Сложилась ситуация, когда центральным пунктом римской политики снова стали личные взаимоотношения генералов, а сенат как корпорация потерял авторитет и был оттеснен на второй план. Решающую роль в этом сыграли многочисленные поражения сенатских армий, в том числе предводительствуемых консулами, в борьбе с «какими-то рабами». Оказалось, что сенат сам по себе, опираясь на ординарные магистратуры и располагая всеми ресурсами Италии, не способен защитить граждан даже от их собственных рабов.

Даже для наведения элементарного порядка у себя под боком, в Италии, ему пришлось опереться на «сильную личность», наделив ее чрезвычайными полномочиями. По завершении этой войны сенат получил у ворот Рима два войска потенциальных диктаторов: Красса и Помпея. Последнего (с войском) пришлось срочно вызвать из Испании, формально – для борьбы со Спартаком, а реально – чтобы уравновесить Красса. Без Спартака у Красса вообще не было бы возможности собрать войско, а Помпей возвратился бы из Испании частным человеком, не имея повода вести войско в Италию.

Спартак, по существу, завершил недолгую эру сенатского самовластия. В промежутке от смерти Суллы и до Спартака все, казалось бы, указывало на жизнеспособность сулланской конституции. Римом реально правил сплоченный и сенат, авторитет которого опирался на ужас, вызываемый воспоминаниями о недавних репрессиях. Он не лавировал между влиятельными полководцами, а действительно распоряжался ими, а при необходимости – мог организовать им отпор и поставить на место (как мятежного Лепида). Даже сверхпопулярного Помпея с его армией сенат мог спокойно держать на голодном пайке во время войны с Серторием, зная, что тот никуда не денется (Саллюстий сохранил для нас жалостливое письмо Помпея сенату, где тот выпрашивает копеечку на бедность для своей голодающей армии).

После Спартака все решительно меняется: сенат отныне может сохранять толику власти, лишь играя на противоречиях между Крассом и Помпеем. А увидев, что сенат бессилен навести порядок даже в Италии, римляне перестали закрывать глаза и на то, что он не может навести порядок за ее пределами. Сенат не смог отстоять приоритетные права своего полководца Лукулла и вскоре вынужден был «подарить» Восток Помпею, сделавшему ставку на союз с популярами. Для усмирения морского разбоя Помпей получил от народного собрания практически царские полномочия и переформатировал Восток под себя, сделал всех тамошних царьков своими личными вассалами. Началась новая эпоха римской политики, когда популяры снова могли открыто и на равных бороться с оптиматами, при попустительстве «теневого монарха» Помпея.

Итак, восстание Спартака сыграло решающую роль в уничтожении сулланской конституции и проведении «демократического реванша». Если исходить из принципа «Кому это выгодно?», то ответственными за это восстание следовало бы сделать новых римских популяров, образчиком которых является трибун Макр. Им, стало быть, оказалось мало просто отговаривать солдатскую массу от участия в карательных экспедициях сената. Действуя по принципу «где тонко, там и рвется», они постарались еще больше увеличить потребность сената в опытных рекрутах, создав новый очаг сопротивления. И вот любопытный пример «стратегии непрямых действий»: оппозиция смогла добиться своих целей, обойдясь без акций в столице, и учинив вместо этого чужими руками совершенно «постороннюю» войну в другом регионе. И это несмотря на то, что в политическом плане «гиперцентрализм» и зацикливание на столице в Древнем Риме были даже посильнее, чем в РФ. Это неплохой урок для российской оппозиции: хватит растрачивать энергию в Москве, пора идти в регионы. Москва - уже отработанный материал в плане протеста, она не двигатель революции, а ее потенциальный трофей.

Еще одной заинтересованной стороной был, разумеется, Марк Красс, который на подавлении этого восстания существенно нарастил свой политический капитал и получил в свои руки гигантскую обученную армию из 10 легионов. Наконец, и Помпей тоже получил колоссальную выгоду от восстания. Спартак разгромил не только консульские армии, но и проконсула Цизальпинской Галлии Кассия, прикрывавшего Италию с севера и способного, в случае чего, остановить Помпея на дальних подступах к Риму. И вот какое совпадение: расчистив Помпею путь на Рим, дальше на север Спартак не пошел и никакого желания сразиться с самим Помпеем не проявил. Если бы не внезапно проявившиеся полководческие таланты Красса, именно Помпея назначили бы главным противником Спартака и позволили бы войти в Италию с армией. Собственно, так оно частично и произошло, и последние отряды спартаковцев, бросившиеся на север, уничтожил именно Помпей.

Это кажется парадоксом, но ведь и сенат тоже мог быть заинтересован в восстании Спартака. Борьба с этим восстанием стала прекрасным поводом для того, чтобы подстраховаться от возвращающегося Помпея, сформировав в Италии новую армию, в помощь армии Кассия. При нормальном развитии событий этой новой армией руководил бы не Красс, а консулы Геллий и Лентул, всецело преданные сенату и не страдающие избытком амбиций. Помпей в этой ситуации стал бы послушным, как провинившийся школьник.

В сенатской партии того времени еще оставались люди изощренного ума и широких планов, такие как Папа Римский (Pontifex Maximus) Гай Аврелий Котта («один из столпов клики», по выражению трибуна Макра), который незадолго до восстания был консулом, а затем - предшественником Кассия в Цизальпинской Галлии. Он вполне был способен просчитать, насколько уязвимым окажется Рим при недружелюбном поведении Помпея. И далеко не случайно он в преддверии этих событий восстановил велфер для бедноты («в размере тюремной пайки», как язвительно заметил все тот же трибун Макр). Но кто же мог предположить, что Спартак закусит удила и разобьет даже консулов? И не только консулов, но и армию Кассия?

Получается, что восстание Спартака – это что-то вроде пожара в «Вороньей слободке», которую подожгли сразу со всех концов. Не связаны ли триумфальные успехи Спартака именно с тем, что первоначально его тайно поддерживал практически весь политический Рим, в лице своих виднейших людей, сената, церкви и обеих партий?

Все эти интригующие рассуждения, впрочем, разбиваются об один «неприятный» факт: слишком долгий и чреватый поражением «инкубационный» период восстания. Никто бы не мог просчитать заранее, что беглая кучка гладиаторов, многие месяцы пробавлявшаяся разбоями и грабежами, сможет вырасти в полноценную армию, победа над которой составит честь для виднейших деятелей Рима. Нам, ретроспективно, это не кажется слишком странным, но тогдашнему римлянину такое предположение показалось бы абсурдом. Красс и Помпей могли заинтересоваться Спартаком только после его победы над консульскими армиями, когда восстание гремело уже не первый год.

Сенаторы и популяры тоже вряд ли могли возлагать какие-то надежды на шайку, которую, с высокой вероятностью, могла уничтожить первая же регулярная часть. Первоначально за Спартаком могла стоять только та сила, которой его деятельность была выгодна даже в малом масштабе, в масштабе локальной партизанской войны. Но чтобы выявить эту силу, нам придется, наконец, перейти от затянувшего описания декораций к детальному анализу самого феномена - восстания Спартака.

Продолжение сериала «Спартак»

На торрентах уже можно найти первые серии нового сезона голливудского сериала про Спартака (Spartacus: War of the Damned). Увы, первые же серии разочаровали:

1) Началось серьезное отступление от исторической канвы (которая ранее выдерживалась хотя бы формально). В сериале Красс вступает в дело сразу после Фурия и Коссиния. Таким образом, выпадает целый год самых крупных побед Спартака и его рейд на север Италии. Остается непонятным, почему так всполошился сенат, если армия Спартака еще не громила консулов и по размеру все еще около 10 тыс. человек. Причем само это «сворачивание» истории проведено демонстративно небрежно. В сериале Красса «назначает» сенат, тогда как на самом деле он выиграл выборы за должность претора, «в нагрузку» к которой предлагалась война со Спартаком. Цезарь в сериале «назначен» Крассом, тогда как он тоже вполне честно баллотировался на должность военного трибуна, победил и по закону получил право командовать легионом.

Создатели сериала, возможно, избегают создавать у зрителя параллели с современными США. Им не хочется показывать Рим как страну, где даже в эпоху засилья олигархии демократии (для граждан) было не меньше, чем сегодня в США. Например, американцы путем электоральных процедур никак не могут повлиять на назначение тех или иных генералов в армии, а римляне - могли. При этом для отцов-основателей именно Рим был образцом для подражания при проектировании американской системы власти («Сенат», «Капитолий», знак доллара, сохранение рабства). Но если об этом слишком часто напоминать, то получится, что в сериале восставшие рабы, которые борются за свободу, – аналог не «хороших американских парней», а наоборот, одного из тех народов, которые озлоблены на Америку.

2) Зашкаливает уровень оригинальничания в трактовке личностей Красса и особенно Цезаря. Красс показан как сумасшедший «ницшеанец», готовый рисковать жизнью ради подросткового самоутверждения, и напоминающий в это смысле главзлодея из фильма «Трудная мишень». Тогда как на самом деле это был циничный рационалист-манипулятор, типа Березовского или Сечина. Когда в последнем бою Спартак прорывался к нему, вызывая на единоборство, он спокойно сидел в кресле-качалке, покуривал трубочку и решал шахматный этюд. Уверен, что в финале сериала нас ждет незабываемое зрелище единоборства Красса и Спартака. Причем Красс, зарезав Спартака, пустит искреннюю слезу и поблагодарит его в стиле Петра I, благодарившего шведов как своих учителей. Заодно Крассу «добавили» лишнего сына, Тиберия, якобы убитого Спартаком. Разумеется, ни один ребенок Красса (сыновья Марк и Публий) в реальности не пострадал.

Актер, играющий молодого Цезаря, изо всех сил подражает Брэду Питту в роли Ахилла («Троя»), и во внешности, и в манерах. В принципе, чисто формальное право изображать Цезаря воякой-многоборцем у авторов есть. Он в 20 лет получил «звезду героя» (дубовый венок) за спасение римских граждан в бою, а непосредственно перед восстанием Спартака командовал отдельным отрядом в войне с Митридатом. Хотя прямых свидетельств его участия в подавлении восстания у нас нет, но как раз в это время он был избран военным трибуном. Это давало ему право командовать легионом в армиях, сражавшихся со Спартаком, в том числе в армии Красса, и вряд ли он этим правом не воспользовался (учитывая его тесные связи с Крассом). Однако типаж Цезаря – это интеллектуал, политик и юрист, а не «гопник с раёна», каким его изобразили в сериале. По своему месту в римской политике того времени это «Навальный»: он обличал прогнивший режим, боролся с коррупцией, занимался правозащитой, выступал адвокатом и т.п.

Что касается взаимоотношений Краса и Цезаря, то в сериале они тоже переданы превратно. Ценность Цезаря для Красса состояла не в его выдающихся способностях или аристократическом происхождении от Юлиев, а в том, что он был «наследным принцем оппозиции», как племянник покойного Мария («Ленина») и зять покойного Цинны («Сталина»). Опутывая Цезаря своими финансовыми услугами, Красс усаживался сразу на два стула и мог не бояться за свое будущее при любом развитии событий.

3) Армия Спартака показана как «большая орда», которая нападает всем скопом, нестройно, без особого порядка. Такого рода толпу, сколь угодно злобную и одержимую, средний римский легион пошинковал бы в капусту за 15 минут. Собственно, разгром таких нестройных толп, руководимых не дисциплиной, а минутным энтузиазмом, и был специализацией римской военной машины. На самом деле к моменту столкновения с Крассом армия Спартака уже была организована по-римски, т.е. разделена на центурии, когорты, с офицерами на каждом уровне иерархии, с трофейным римским вооружением. В сериале же это просто дикий плохо управляемый сброд, вооруженный чем попало.

4) Совершенно превратно показан состав спартаковской армии и ее отношения с мирным населением Южной Италии. На самом деле в этой армии численно доминировали не рабы, а италийская беднота. Соответственно, эксцессы против мирного населения ограничивались богатыми и средним классом, никаких «тотальных зачисток» не было. С эксцессами Спартак постоянно боролся, по двум причинам. Во-первых, мародерство разлагает армию, что недопустимо, если она борется против сильнейшего противника. Во-вторых, Спартаку было необходимо сохранять кормящий ландшафт. Он не смог бы там кормиться три года, если бы превратил юг Италии в выжженную землю, а испуганные крестьяне попрятались бы за стенами городов, вместо того чтобы пахать землю.

В связи с этими непотребствами я решил продолжить публикацию моего собственного «сериала» о Спартаке. Напомню, что желание как следует очертить предпосылки восстания и политический ландшафт того времени вылилось у меня в самостоятельный объемистый текст, а до собственно Спартака руки не дошли. В ближайшем будущем я исправлю этот «перегиб», и буду вести речь непосредственно о восстании.

ПОЧЕМУ «ГЛАДИАТОР»?

Восстание Спартака относится к числу таких исторических событий, которые кажутся понятными и самоочевидными только благодаря своей «заезженности» в массовой культуре. С ним становится «все ясно», когда на место восставших рабов мы мысленно подставляем гарибальдийцев (как сделал в своем романе Джованьоле), или «сознательных пролетариев-большевиков» (как у советских авторов), или же видим в нем метафору Гражданской войны в США (как в старом голливудском фильме). И это уподобление далеко не случайно: образ действий армии Спартака и ее систематические успехи не похожи на картину спонтанного бунта случайных людей. Римляне вождей и командный состав этой армии именовали «гладиаторами», но почему-то ни до, ни после этих событий гладиаторы таких выдающихся организаторских способностей не проявляли.

Для начала отодвинем в сторону все, что мы узнали об этом восстании не только из фильмов и беллетристики, но даже из научно-популярной литературы. Взвешивая в руке очередной «исторический» фолиант о Спартаке на 500 страниц, не забудьте задать вопрос, откуда автор взял такую гору «фактов». Если собрать вместе все античные первоисточники на эту тему, включая написанные через несколько сотен лет после восстания, мы получим едва ли 10 страниц. А если убрать повторы, то максимум пять. Археология и другие вспомогательные исторические дисциплины ничего достоверного о Спартаке и его восстании нам не рассказывают. То есть, все упирается в письменные памятники, которых настолько негусто, что я привел их все без исключения в приложении к этому тексту. Прочитав этот десяток страниц, вы можете считать себя дипломированным специалистом по спартаковскому источниковедению.

Общая беда авторов, пишущих на тему Спартака: они забывают предупредить, когда от фактов переходят к домыслам. Единственное исключение – Андрей Валентинов, который в своей книге «Спартак» честно предупреждает о моментах, когда он переходит к вольным гипотезам, историческому моделированию и альтернативной истории. Этого автора, кстати, особенно рекомендую, потому что в своих трактовках отдельных эпизодов восстания он пришел к нетривиальным и продуктивным выводам.

Проблемы и странности, связанные с восстанием Спартака, сосредоточены вокруг пяти главных тем, которые мы последовательно рассмотрим в этой и следующих главах:

1. Личность Спартака
2. Причина долговременных успехов Спартака (и настоящий состав его армии, как связанная тема)
3. Странный маршрут его армии (и в целом военная гранд-стратегия Спартака)
4. Истинные взаимоотношения спартаковцев со свободным населением Италии («насильники» или «освободители»?)
5. Конечная цель и программа восставших. (Чего, собственно, они добивались?)

В исторической литературе ведутся разнообразные споры о происхождении и биографии Спартака. Был ли он действительно фракийцем, или «фракиец» – просто название гладиаторской «специальности»? Был ли он рабом или отпущенником на момент восстания? Однако в специфическом контексте нашего исследования вопрос о личности Спартака следует сформулировать иначе: «Почему гладиатор?» Этот вопрос становится актуальным, если мы исходим из предположения, что Спартак был креатурой каких-то закулисных сил в самой Италии. Зачем этим силам потребовалось сделать вождем и символом восстания именно гладиатора, а не какого-нибудь респектабельного политика от лица оппозиции или офицера из армии Сертория?

Проблема не исчезает, если предположить, что за Спартаком стоял Митридат. Митридат во время Третьей войны был в тесном союзе с марианцами, следовал их директивам даже у себя в Азии, и сложно предположить, что он затеял в Италии операцию, не согласованную с ними и лишенную поддержки их сетей влияния. (Впрочем, возможную роль Митридата в этих событиях мы подробно обсудим в одной из следующих глав)

Понятно, что рукопожатное население Италии, включая и тех, кто сочувствовал Серторию, не могло воспринимать Спартака как деятеля внутриримской политической оппозиции. Для нормального римлянина и италика гладиатор – это по умолчанию отребье и урка, в лучшем случае - телохранитель, второстепенный служебный персонаж. Римские мятежные политики в эпоху гражданских войн нередко использовали рабов и гладиаторов в качестве боевой силы, но никому не приходило в голову делать их «лицом бренда». Даже если Спартак был абсолютно незаменимым стратегом и организатором, по имиджевым соображениям лицом восстания «римская закулиса» назначила бы аналог Навального.

Та часть марианской оппозиции, которая связывала свои надежды с Серторием и надеялась помочь ему, учинив мятеж непосредственно в Италии, восстание Спартака должна была воспринимать как катастрофу. Спартак «подмел» в свою армию все те горючие элементы в Италии, которые в другой ситуации могли бы влиться (хотя бы теоретически) в войска системного оппозиционера. При этом личность гладиатора в роли вождя исключала возможность конвертации результатов восстания в политическую плоскость.

Спартак обрек эти колоссальные силы на заведомо бесперспективное (а в случае победы - фатальное и для самих системных оппозиционеров) противостояние с Римом как целым. Перед лицом грядущих «проскрипций именем Спартака» (как метко выразился Плиний Старший), неизбежно мобилизовалась вся римская верхушка, без различия партий. Впору предположить, что за Спартаком стоял не Серторий с марианцами, как думают некоторые, а римский сенат, который таким образом решил скомпрометировать, завести в политический тупик, деморализовать и превентивно уничтожить человеческий материал, способный поддержать оппозицию с оружием в руках.

Эти соображения, кстати, позволяют полностью реабилитировать Сертория от обвинения в инспирировании спартаковского восстания. Серторий, несомненно, был заинтересован в новой повстанческой армии на территории Италии. Но он был заинтересован совсем в другой армии, с другим вождем и другим имиджем. Вспомним, что за несколько лет до описываемых событий именно Серторий, ради улучшения имиджа марианской партии, приказал перерезать толпу рабов, которых созвал под свои знамена старый Марий.

Лидером серторианского восстания мог стать специально посланный для этой цели офицер Сертория, но никак не беглый гладиатор. Серторий мог вступить в союз с Митридатом, и даже с испанскими туземцами, но он не смог бы «принять под свое крыло» гладиатора, только что прошедшего всю Италию огнем и мечом, убивавшего римских граждан, не особенно интересуясь, кто они – сулланцы или марианцы. Собственно, соратники не простили Серторию даже слишком тесный союз с испанскими туземцами. Если бы он объявил своей правой рукой Спартака, то перспектива въехать в Рим на белом коне была бы для него окончательно потеряна. Тем самым он вписался бы в навязываемый ему сенатом образ «врага государства» и восстановил против себя всю гражданскую общину Республики.

Кстати, похожая ситуация случилась в России, во время Смуты. «Военный холоп» Болотников в качестве лидера серьезно испортил имидж армии, официально действовавшей от имени Лжедмитрия II, несмотря на то, что среди других вождей этой армии фигурировали родовитые аристократы (Шаховской, Трубецкой). Москвичи, в 1606 году уже готовые сдать город эмиссарам «вторично воскресшего» Димитрия, поостереглись это делать, понимая, что с Болотниковым все закончится резней, грабежом и пожаром. Точно так же римляне сражались бы до последнего человека против объединенной армии Сертория и Спартака, понимая, что речь идет уже не о политических разногласиях, а об элементарном выживании.

Рассмотрим и такой вариант: что, если Спартак был на самом деле эмиссаром Сертория, но счел важным сохранить инкогнито и «закосить под гладиатора», чтобы с большей вероятностью увлечь в мятеж разнообразный «сброд»? Этакая глубокая «операция под прикрытием». Действуя таким образом, он не бросал тень на Сертория, но в то же время помогал ему, отвлекая на себя силы сената. А в момент, когда необходимость в такой поддержке отпадет, он мог бы по-тихому распустить свою армию («возвращайтесь, ребята, на родину, – в Галлию и Фракию»). А если был подлецом, то мог бы и «слить» ее в договорном сражении с Серторием, выставляя того «героем-освободителем».

Проблема в том, что Спартак как «невольный союзник», самим своим существованием отвлекающий на себя силы сената, для Сертория был не слишком ценен. До восстания Спартака у сената крупных сил в Италии не было. И как раз Спартак вызвал их к жизни. Наличие в Италии армии Спартака было для сената и лояльной ему части граждан форс-мажорным мобилизующим фактором. Сколько бы консульских армий Спартак не разгромил, на их место тут же были бы сформированы новые. Разгроми в этих условиях Серторий Помпея, и двинься в Италию, сенат встретил бы его отнюдь не безоружным. У олигархов был бы ресурс если не для победы, то хотя бы для дальнейшего затягивания войны, вызова обоих Лукуллов с их армиями из Фракии и Азии. Серторию было гораздо интереснее нагрянуть в мирную и «пустую» Италию после внезапной победы над Помпеем (армию Кассия в Цизальпинской Галлии, которая могла бы встать у него на пути, можно не принимать в расчет из-за ее малочисленности).

Представим теперь другой вариант: Серторий продержался против Помпея до самого поражения Спартака от Красса. Куда двинулась бы после этого победоносная армия Красса? Понятно, что на помощь Помпею добивать Сертория. По сути, Спартак дал сенату удобный повод, чтобы, невзирая на расходы и апатию граждан, отмобилизовать и обучить в Италии новую карательную армию. А попутно - расправиться с теми элементами, которые могли бы стать пополнением для Сертория, приди он в Италию.

С точки зрения Сертория спартаковское восстание было очевидным «фальстартом». Серторий и его соратники не могли не понимать, что торжество Спартака в Италии похоронило возможность развернуть там собственную повстанческую армию. Случайно ли то, что соратники решили убить Сертория как раз в разгар спартаковских триумфов? Вполне возможно, что решение «свернуть лавочку» было принято под впечатлением информации о спартаковских победах. Марианцы поняли, что «горючий материал» утилизирован под другой проект, что марианского «второго фронта» в Италии не будет, и что у сената по окончании этих событий появится новая карательная армия, не уступающая армии Помпея.

Шансы на победу для партии Сертория в этих условиях были оценены как нулевые. Для нее назрела необходимость примириться с сенатом головой своего вождя. К тому же и момент был благоприятным для «покаяния»: важно было сделать услугу сенату именно тогда, когда он в ней нуждался из-за осложнений в Италии. Таким образом, Спартак не «опоздал прийти к Серторию», как некоторые полагают, а наоборот, ускорил смерть Сертория своим победами и своим появлением в Северной Италии.

Напрашивается вывод: те силы, которые выдвинули Спартака (если они были!), первоначально рассчитывали на гораздо более скромный масштаб восстания. Никто не планировал потрясти всю Италию. Скорее всего, Спартак и его команда потребовались кому-то для решения сугубо локальных проблем. Например, сбить цену на недвижимость в «лакомом» регионе. Или наоборот, спровадить из этого региона столичных рейдеров, желавших эту недвижимость «отжать» у местной элиты. И эти силы очень боялись огласки, боялись, что предстоящую акцию кто-то повесит на них, поэтому сделали ставку на «беглого гладиатора», человека без статуса и авторитета, действующего как бы лично от себя «из разбойных побуждений», вне всякой связи с элитами и публичной политикой.

Перерастание ограниченной диверсионной операции в большую войну изначально не планировалось, поэтому не возник и вопрос о публичном имидже лидера. А скорее всего, в рамках исходной задачи кому-то потребовался как раз имидж «гладиатора», т.е. отмороженного головореза, о мотивах которого люди не будут слишком задумываться, ограничившись тривиальным: «зверь жаждет крови».

ПРИЧИНЫ БОЕСПОСОБНОСТИ СПАРТАКОВСКОЙ АРМИИ.

ЧАСТЬ I. ЛЕГИОН ПЕРЕБЕЖЧИКОВ

Наиболее серьезная проблема для историков Спартака - поразительная организованность армии «рабов» и ее боеспособность в правильных линейных сражениях против регулярных сил. Одно дело, когда подобная история разворачивается где-то в далекой в колонии, глубоко в джунглях или высоко в горах, и совсем другое дело, когда повстанцы годами оккупируют сердце метрополии и на ровном месте громят одну правительственную армию за другой. Важно, что эта боеспособность проявлялась систематически, а не один-два раза в силу счастливого стечения обстоятельств.

У этого феномена есть два аспекта. Обычно обращают внимание только на один: очевидную искушенность Спартака как тактика, стратега и военного организатора. На это указывали еще древние авторы, и в этом смысле античное сравнение Спартака с Ганнибаллом отражает не только испуг римлян («враг у ворот!»), но и сходную манеру «игры» обоих вождей. Спартак, как и Ганнибал, был способен годами маневрировать в чужой для себя Италии, уворачиваясь от разгрома и сохраняя армию боеспособной.

Впервые во всей красе полководческий профессинализм Спартака проявился в его войне с консулами Геллием и Лентулом, которые хотели «по науке» окружить его армию, и которых он переиграл, как котят (хотя и пожертвовал при этом отрядом Крикса). И если в качестве рядовых солдат армии консулов можно сомневаться, то штаб и офицерский состав у них были первоклассными. То же самое потом случилось с Крассом, который безуспешно потратил много сил, чтобы «переманеврировать» Спартака и загнать его в ловушку. Спартак (или неизвестный нам профессионал из его штаба) переиграл римских штабистов именно как военный стратег, мастер стремительных и продуманных передвижений, в стиле Наполеона.

Однако для побед полководцу помимо таланта требуется качественный инструмент. Чтобы побеждать римлян в линейных сражениях, Спартак, при всей гениальности, должен был иметь армию, способную сражаться с римской хотя бы на равных. И это заслуживает гораздо большего удивления, чем собственно победы. Историкам хорошо известна типичная картина стихийного восстания низов, с трудом обретающего по ходу дела организацию и дисциплину. Во всех случаях, когда народное восстание перерастает в победоносную войну, армия восставших строится вокруг организованного и сплоченного ядра военных профессионалов, составляющего значительную долю от общей численности армии. При этом боевые качества армии восставших не могут превзойти таковые у ее ядра. Качественные особенности военных специалистов задают «потолок», выше которого восставшие не могут подняться.

К примеру, в войнах Разина и Пугачева военным ядром выступали казаки, сплоченные и привыкшие к самоорганизации. Без казаков это были бы не «крестьянские войны», а, в лучшем случае, серия разрозненных бунтов, легко подавляемых небольшими карательными отрядами (как случилось с «крестьянской войной» в Германии 1524-26 гг.). Как только казаки самоустранились из этих восстаний, они были мгновенно подавлены. Впрочем, эти восстания были обречены на разгром изначально, как только вышли из «партизанской фазы», потому что казаки, как военные специалисты, в крупных сражениях уступали вымуштрованным по-европейски «полкам нового строя». Причины систематических успехов Спартака можно объяснить только тем, что его «военспецы» качественно ничем не уступали римским.

Представьте себе такую картину. Выводит Суворов войска против Емельяна Пугачева, а ему навстречу вместо нестройной казачьей лавы и толпы мужиков с вилами выступает армия европейского стиля. Ровные шеренги пугачевцев маршируют в ногу под флейту и барабан, совершают сложные эволюции, выстраиваясь в боевую линию. Видны офицеры в парадной форме со стеками и протазанами. А вот уже пугачевцы пошли наступать «косым порядком», по заветам Фридриха Великого. А вот, приблизившись, они начинают палить залпами, по 4 выстрела в минуту. А с фланга уже заходит кирасирская конница, выстроенная и разгоняющаяся для «шока». Думаю, что Суворов, увидев это, крепко призадумался бы: точно ли на той стороне «самозванец Емелька», а не законный император Петр III собственной персоной, с офицерами и капралами, которых прислал ему «дядюшка Фридрих»?

Разумеется, в истории есть примеры победоносных восстаний, обходившихся без десанта военных специалистов. Например, ближайший к нашему времени прецедент успешного восстания рабов, сравнимый по масштабам со спартаковским, Гаитянская революция 1791-1803 гг., которая по историческим меркам произошла буквально у нас на глазах. Однако историки, специализирующиеся на Спартаке, избегают проводить эту параллель. И не мудрено: сравнение спартаковского восстания с гаитянским порождает скорее новые вопросы, чем ясность. В ходе революции негров-рабов на Гаити руководящей и направляющей силой выступали плантаторы и собственники из числа негров и мулатов, нередко – имевшие приличное европейское образование.

То есть, люди, которые к моменту восстания не только не были рабами, но и сами имели в собственности рабов. На Гаити, как и в Италии, восставшие рабы тоже громили отряды регулярной армии, но это объяснялось либо применением партизанской тактики («внезапно напали в джунглях»), либо малочисленностью европейских солдат и их измотанностью в тропическом климате. Однако в Италии римляне вели войну на своей территории и с заведомо превосходящими силами.

Необычная сила и организованность народного восстания рождает подозрение о его поддержке со стороны внешней силы. Особенность гаитянской революции – серьезная поддержка восставших со стороны крупной зарубежной державы (Англии), так что по крайней мере с оружием проблем у восставших не было. Однако это не компенсирует отсутствие военной выучки в линейном сражении. Для этого нужны инструкторы, военные специалисты. Может быть, не самые лучшие, но в большом количестве (учитывая нулевой стартовый уровень массы новобранцев). Если искать внеримскую силу в случае Спартака, то восставших рабов в Италии всерьез могли поддерживать разве что киликийские пираты (продавать оружие в обмен на конфискованное золото и т.п.).

Гипотеза о роли Митридата или Сертория не подтверждатся ни одним античным источником: даже в формате клеветы, навета или подозрения, высказанного «просто для коллекции» (подробно об этом - в следующей главе). Тем более никто не сообщает о присылке военных специалистов от Сертория или Митридата. Митридат, как известно, сам нуждался в военных инструкторах, которых ему обеспечил Серторий, а незаинтересованность Сертория в этом восстании была показана в предыдущей главе.

Победы Спартака в первых полупартизанских стычках, в войне с Клодием и Варинием, вполне объяснимы. По свидетельству Аппиана, против него первоначально посылали всякий сброд, - не воинов, а «вохровцев» («войско, состоявшее не из граждан, а из всяких случайных людей, набранных наспех и мимоходом»). Но консульские армии с офицерами-аристократами, армия проконсула Кассия, а тем более армия Красса, – это совсем другой случай, они имели как минимум средний уровень подготовки. И здесь, еще раз повторяю, удивляют не только победы Спартака, но и сам факт продолжительной борьбы «на равных» с римской армией. Железная аксиома I века до н.э. состоит в том, что противостоять регулярной римской армии в правильном сражении и в привычной для римлян местности была способна только… регулярная римская армия.

То есть, армия, состоящая из уроженцев Италии и вымуштрованная на римский манер. Исключения были, но именно единичные исключения (если забыть про восстание Спартака). Отсюда напрашивается парадоксальный вывод: армия Спартака в основе своей была римской, и никакой иной быть не могла. В своей значительной части она должна была состоять из римских граждан (коренных римлян и союзников-италиков) – ветеранов недавно прошедших гражданских войн, имевших многолетний опыт римской военной муштры.

Полководцы «эпохи мушкета и шпаги», - эпохи, когда европейцы снова научились выставлять на поле сражения регулярные пехотные армии «римского размера», от 30-40 тыс. человек и более, - считали важным, чтобы количество ветеранов в составе подразделений превышало 20%. Иначе, как показывала практика, армия не только теряла боеспособность, но и процесс передачи боевого опыта от ветеранов к новичкам резко замедлялся. Полагаю, что «правило 20%» применимо и к армиям античной эпохи. Чтобы обеспечить выказанный спартаковцами уровень боеспособности, солдаты, имеющие опыт военной службы в римских войсках, должны были составлять не менее 20% армии восставших. И эти ветераны в значительном числе должны были появиться у Спартака непосредственно перед походом на Север. Иначе победы над Геллием, Лентулом и Кассием объяснить невозможно.

Понятно, что после 1-2 лет походов и нескольких сражений новички сами становились ветеранами. Указанные 20% были необходимы только в самом начале крупной борьбы, в момент, когда Спартак, после победы над Варинием, перешел от партизанской тактики к линейным сражениям. Тогда без 20% солдат и «сержантов», вымуштрованных по-римски, он неизбежно проиграл бы. Судя по источникам, его армию в момент начала похода в Среднюю и Северную Италию можно оценить в 20-30 тыс. человек. Следовательно, как минимум 4-6 тыс. из них – это бывшие римские легионеры, по какой-то причине пылающие гневом в адрес римских властей. Без этого «легиона перебежчиков» Спартак, скорее всего, вообще не отважился бы перевести войну из партизанского формата во «взрослый» и отправиться «в самое логово» римлян.

Вероятно, указанный «легион» присоединился к Спартаку еще на завершающем этапе войны с Варинием. Что и объясняет внезапную перемену в этом затянувшемся противостоянии: долгое время оно шло почти на равных, с некоторым преобладанием спартаковцев, а потом вдруг Спартак несколькими изящными ударами покончил и с армией Вариния, и с его легатами, а самого претора – опытного профессионала, - заставил бежать без оглядки в Рим, наплевав на карьеру. По-видимому, претор увидел, что характер войны радикально изменился: это больше не карательная экспедиция против кучки беглых рабов, а «Вторая Гражданская».

Интересно, что и в Риме сенаторы после этого вдруг серьезно встревожились и присвоили проблеме высшую категорию важности, отправив на войну сразу обоих консулов. Несколько странным выглядит переход к такому «мега-ахтунгу» после поражения небольшой картельной армии, размер которой не превосходил 10 тыс. человек. А вот если Вариний рассказал сенаторам о «легионе перебежчиков» и о внезапном росте компетентности штабной работы у Спартака, тогда реакция сенаторов выглядит рациональной. Они сообразили, что к одному «легиону перебежчиков» по дороге на Рим могут присоединиться еще несколько.

Несомненно, среди специалистов, хорошо знакомых с римским военным делом, могли быть и «варвары» по происхождению (как сам Спартак), но большинство должны были составлять коренные италики. Откуда могло взяться такое количество мятежных италиков, мы объяснили в предыдущей главе. Сулланские репрессии не ограничивались только именными проскрипциями в отношении VIP-персон и разрушением мятежных городов во время боевых действий. Уже после проскрипций прошла серия вымогательских судебных процессов в регионах, ударившая по тысячам людей, хоть как-то соприкасавшихся с марианцами.

Затем, в ходе массированных конфискаций, десятки тысяч коренных италиков, в том числе в Кампании, без всякой формальной вины со своей стороны потеряли отеческие дома и землю, на которой Сулла расселил 120 тысяч своих ветеранов. Очевидно, примерно такое же количество семей было изгнано со своей земли и лишено средств к существованию. Интересно, что максимальный размер армии Спартака Аппиан оценивает как раз в 120 тысяч человек. Странное совпадение.

Вспомним, что пишет о массовых конфискациях Аппиан (Гражданские войны, I, 96):

«Когда единоличные обвинения были исчерпаны, Сулла обрушился на города и их подвергал наказанию, либо срывая их цитадели, либо разрушая их стены, или налагая на граждан штрафы, или истощая их самыми тяжелыми поборами. В большую часть городов Сулла отправил колонистов из служивших под его командою солдат, чтобы иметь по всей Италии свои гарнизоны; землю, принадлежавшую этим городам, находившиеся в них жилые помещения Сулла делил между колонистами. Это снискало их расположение к нему и после его смерти. Так как они не могли считать свое положение прочным, пока не укрепятся распоряжения Суллы, то они боролись за дело Суллы и после его кончины».

По итогам гражданских войн Италия, особенно Южная, которая впоследствии составляла основную базу Спартака, была наполнена десятками тысяч озлобленных мужчин с хорошей военной выучкой, которым нечего было терять. Некоторые из них, кстати, могли стать на путь мести (разбой на большой дороге) еще до восстания. Еще одна интересная деталь: уничтожив городские стены у многих общин Италии, особенно на юге полуострова, Сулла, с одной стороны, заранее выдал их в руки Спартака, «на поток и разграбление», а с другой стороны, сделал невозможной их защиту мятежниками, что впоследствии придало сугубо маневренный характер войне со Спартаком, отличающий эту войну от типичного для античного времени характера «от осады к осаде».

По своему реальному составу спартаковское войско, вероятно, было подобно мятежной армии консула Лепида, который поднял неудачное восстание против сената несколькими годами ранее (78 г. до н.э.), под лозунгами восстановления демократии и возвращения прежним владельцам конфискованных Суллой земель. Известно, что на призыв Лепида в основном откликнулись люди, пострадавшие от сулланских конфискаций (те самые «120 тысяч»), а также родственники репрессированных членов марианской партии. И хотя в армии Спартака баланс наверняка был смещен в пользу рабов и люмпенов, ее боеспособный костяк, помимо немногочисленных гладиаторов, тоже должен был состоять из италиков.

Античные авторы к источникам пополнения армии Спартака относят следующие категории обитателей Италии:

1) Гладиаторы (исходный костяк восставших).

2) Беглые рабы и рабы, освобождаемые в поместьях.

3) Свободный и полусвободный сельский пролетариат (пастухи Апулии, горцы Бруттия). Плутарх: «к ним присоединились многие из местных волопасов и овчаров – народ все крепкий и проворный». Аппиан: «приняв в состав шайки многих беглых рабов и кое-кого из сельских свободных рабочих» .

4) Городские рабы и (предположительно) городские люмпены (фигурируют при разграблении городов). Саллюстий: «многие местные рабы, естественные союзники беглых, тащили добро, спрятанное их господами, и самих их вытаскивали из потаенных мест».

5) Римские перебежчики.

Эта последняя категория наиболее интересна. О ней один раз упоминает Аппиан, в момент, когда рассказывает об изменении планов Спартака. Тот, собрав в Цизальпийской Галлии и по дороге к ней огромную армию (якобы) в 120 тысяч человек, прекращает поход на Север и поворачивает обратно на Юг (попугав по дороге Рим угрозой штурма). В связи с этим, по-видимому, меняется и его политика в отношении перебежчиков:

«Он приказал сжечь весь лишний обоз, убить всех пленных и перерезать вьючный скот, чтобы идти налегке. Перебежчиков, во множестве приходивших к нему, Спартак не принимал».

Замечу, что отсюда вытекает не только то, что войско Спартака пользовалось большой популярностью у римских граждан («во множестве приходивших к нему»), но и то, что ранее его политика в отношении перебежчиков была иной. Слухами земля полнится: если бы ранее Спартак перебежчиков убивал или прогонял, то вряд ли они стали бы валить к нему массой на последнем этапе восстания. Почему, набрав армию 120 000 человек, он перестал их принимать? По-видимому, размер армии, с учетом возвращения на Юг, внушал ему тревогу с точки зрения снабжения. Не случайно, вернувшись на Юг, Спартаку пришлось на некоторое время ее разделить (что позволило Крассу уничтожить отряд Каста и Ганника). Другая причина: возможно, перебежчики пошли уже не те, менее надежные, чем примыкавшие к восстанию в самом начале. Первые перебежчики составляли какую-то особую категорию, в верности которой можно было не сомневаться.

Упоминая об этом, Аппиан прямо не говорит о марианцах или о ветеранах гражданской войны, однако слово «перебежчики» говорит само за себя. Важно, что при рассказе о примкнувших к Спартаку пастухах авторы слово «перебежчики» не употребляют. Речь идет именно о воинах, о римских гражданах, имеющих военную выучку. У Саллюстия (симпатизирующего Спартаку), применительно к спартаковцам и тому контингенту, откуда Спартак вербовал воинов, мы иногда находим удивительные слова: «свободные духом и благородные», «отборные мужи» и т.п. К сожалению, исчерпывающий труд Саллюстия дошел до нас в разрозненных отрывках, поэтому полное представление о римско-италийской части спартаковцев мы получить не можем.

Однако мы можем задать вопрос: куда подевались солдаты мятежного Лепида, после того, как его войско было отброшено от ворот Рима? Аппиан («Гражданские войны», I) пишет следующее: «Его войско разошлось отдельными отрядами; наиболее сильную его часть Перпенна отвел в Испанию к Серторию». Стало быть, другие части войска мятежников, «менее сильные», так и остались в Италии. По необходимости к Серторию ушла «засветившаяся» верхушка, а многие рядовые участники восстания имели надежду затеряться в Италии.

В античных источниках ничего не говорится о кампании репрессий, последовавших вслед за этим мятежом. Олигархии на тот момент было недосуг провоцировать оппозицию на продолжение вооруженной борьбы. Но следует ли из этого вывод, что мятежники просто вернулись домой, как будто ничего не произошло? Трудно себе это представить. После массовых сулланских репрессий прошло только два года, и вряд ли люди, в очередной раз выступившие против режима с оружием в руках, могли надеяться на спокойную жизнь. Притом месть за участие в мятеже могла последовать не только официально, от лица правительства, но и в частном порядке, по инициативе сулланских ветеранов, у которых они хотели отобрать землю, и которые, даже уйдя на покой, оставались сплоченной, мгновенно мобилизуемой группой.

Что логично делать в такой ситуации? Кто-то мог бежать из Италии, сев в одном из портов на корабль, идущий в Грецию, Азию, Африку или Испанию. Кто-то спрятался у друзей или родственников в таком регионе Италии, где его никто не знает в лицо, в том числе в крупных городах, включая Рим. Кто-то затаился в лесной заимке или в горной хижине. Кто-то не стал расходиться по-одиночке и ушел всем отрядом «партизанить» в леса и горы. Последнее можно ожидать от наиболее люмпенизированной и «отпетой» части мятежников, кому некуда было возвращаться. Все перечисленные решения требуют от человека радикального отказа от прежней жизни и (или) десоциализации, на что готов пойти далеко не всякий. Тем, кто все-таки вернулся домой, к семьям, несмотря на угрозу репрессий, поневоле пришлось не складывать оружие, а остаться фактически в мобилизованном состоянии, готовыми по первому сигналу удариться в бега, или, наоборот, быстро собраться вместе и дать локальный отпор.

Заметим, что для Рима той эпохи характерны тесные узы солидарности между солдатами, совместно служившими у того или иного харизматичного лидера. Прежние армейские отношения не прекращались с окончанием службы, а частично переносились и в гражданскую жизнь. Ветераны-сулланцы, проявившие высочайшую степень мобилизуемости даже после смерти диктатора, тому яркий пример, но не единственный. Логично предположить, что некоторая часть воинов Лепида, оставшихся в Италии и опасающихся репрессий, поддерживала контакты и обмен информацией. Собственно, они ведь и к Лепиду пришли не «чистыми листами», а в силу своей предварительной причастности к антисулланской партии. Наследием «недобитого» лепидовского мятежа неизбежно стал «виртуальный легион в рассеянии», частично на нелегальном положении, который по первому свистку мог прореагировать как единое целое. Не его ли направили на усиление Спартака какие-то «добрые люди»?

Кстати, историки обходят вниманием еще одну важную тему: моральные последствия поражения Лепида для сторонников демократической партии. Очевидно, большинство людей пошли за Лепидом (законным консулом Республики!) не ради продолжения многолетних мытарств, а надеясь, что состоится компромисс, что после смерти «Пиночета»-Суллы олигархия пойдет на примирение, на реабилитацию, на возвращение незаконно присвоенного имущества, на восстановление довоенного статус кво. Они оказались жестоко разочарованы со своей «Болотной» и со своим «Навальным», разгромленным и погибшим в бегах. Режим решил не ослаблять гайки и оставить их затянутыми еще на много лет. Представьте себе состояние этих людей: все надежды рухнули и приходится годами бессильно копить злобу, опасаясь каждую минуту, что «приедет воронок» и им напомнят о недавних прегрешениях против олигархии. Подумаем, сколь многие из них за 5 лет такой жизни должны были дойти до такой степени озлобления и отчаяния, чтобы уже не ради восстановления в правах, а просто ради мести стать под любые знамена, пусть даже под знамена гладиатора.

В предыдущей главе я показал, что лидеры оппозиции вряд ли стояли у истоков спартаковского восстания: нерукопожатный гладиатор в роли вождя им был не с руки. Но раз уж восстание началось, и продемонстрировало первые успехи, и стало известно, что Спартак принимает к себе всех желающих мстить, то не удивительно, что к нему группами и поодиночке стали стекаться рядовые активисты оппозиции, уставшие от ожидания перемен, переставшие верить в их возможность, разуверившиеся в политическом руководстве протестом. Люди, потерявшие надежду на лучшее, но загоревшиеся возможностью отомстить олигархии своими собственными руками.

Не стоять на митинге, бессмысленно ожидая удара дубинкой, а рубить, резать, душить, топтать прислужников режима, разрывать их на части собственными руками, разгрызать им горло собственными зубами, купаться в их крови. От первых присоединившихся пошли весточки к другим таким же, кто затаился в разных уголках Италии, – и вот, уже весь «легион перебежчиков», одержимый местью, встал на сторону Спартака. Так слишком надолго затянутые гайки превратили Италию в кипящий котел. Правда, кипяток этот вылился в основном на головы простых граждан, а сенаторы благополучно отсиделись за стенами Рима.

ПРИЧИНЫ БОЕСПОСОБНОСТИ СПАРТАКОВСКОЙ АРМИИ.

ЧАСТЬ 2. НЕУКРОТИМЫЕ ВАРВАРЫ

Теперь обратимся к исследованию еще одного боеспособного ресурса восставших – рабы, бывшие военнопленные, в основном из числа «варваров». Источники сообщают нам об их этническом составе (фракийцы, галлы, германцы), но не указывают, пленными каких войн они преимущественно были. Много ли среди них было пленных воинов Митридата? Об этом умалчивает даже Аппиан. Может ли происхождение этих рабов объяснить повышенную боеспособность армии Спартака, без привлечения гипотезы о «легионе перебежчиков»? На взгляд современного культурного человека, самой по себе бешеной неукротимости человека-варвара достаточно, чтобы заставить дрожать цивилизованное общество. Разве не достаточным основанием для победы является то, что варварские орды Спартака были дики, необузданы, равнодушны к смерти?

Однако античный человек времен расцвета этой цивилизации смотрел на варваров другими глазами. У него еще не было того травматического опыта, который отложился в европейском сознании позднее, в эпоху крушения античного мира, в эпоху переселения народов, в эпоху набегов викингов, в эпоху арабского, монгольского и турецкого завоеваний, в эпоху глобальной миграции и толерантности. Не было это сознание обработано и мифом о «благородном дикаре». Это для нас «дикарь» - символ своеобразного мужественного благородства, прирожденной тяги к свободе и неукротимой природной силы.

Для античного взгляда дикость и нецивилизованность были атрибутом рабства, а не свободы, слабости, а не силы. На любого варвара грек и римлянин смотрели как на потенциальный рабочий скот. Вся цивилизация греков и римлян держалась на превращении этих «благородных и свободолюбивых дикарей» в послушную скотину. Держалась на их отлове, жестоком «приручении» и последующей эксплуатации на износ. Еще раз осмыслите эту разницу: в античную эпоху не варвары похищали «слабых» цивилизованных людей, обращая их в рабов на кирпичных заводах, а цивилизованные люди ловили варваров, дабы упрочить свою экономику и поднять ВВП.

Там, где мы сегодня видим «устрашающих дикарей», «ужасный этнический криминал» и «могущественные диаспоры», античный цивилизованный человек радостно воскликнул бы «Смотрите, скот! НИЧЕЙНЫЙ скот! Значит, МОЙ скот!» - И, щелкнув бичом, начал бы сгонять их в стойло для тяжелой работы, время от времени насилуя самых пригожих и подвергая жестоким пыткам непокорных. В этом тогда состояла сама суть «цивилизованности»: в умении без всяких сентиментов ставить себе на службу энергию и мышечную массу «дикой» части человечества. Не случайно само слово «фашизм» родилось из увлечения античной символикой: античный человек, особенно римлянин, был прирожденным «фашистом», «гестаповцем» (в популярном ненаучном смысле этих слов).

Никакого пиетета перед «дикостью» тогдашний цивилизованный человек не испытывал. Дикий - значит темный, значит неорганизованный, значит руководствуется эмоциями, а не разумом, - значит, это СЛАБЫЙ человек, наш прирожденный раб. Дикость и необузданность варваров в античные времена рассматривалась не как причина их мнимой «силы», а как причина их военной слабости, причина их поражений перед лицом римской военной машины. Так же и мы должны смотреть на вещи, если хотим понять суть происходивших событий. Ценность того или иного контингента рабов в качестве рекрутов для Спартака должна оцениваться исключительно с точки зрения их тренированности для войны.

В принципе, помимо свободных италиков, армии Спартака могли придавать силу следующие группы несвободного населения:

1. Собственно гладиаторы - обученные для арены профессиональные фехтовальщики различного происхождения (в том числе – «самопродавшиеся» римские люмпены с армейской воинской выучкой).

2. Рабы – бывшие военнопленные, не имевшие римской выучки. В том числе:

* военнопленные I и II Митридатовых войн, родом из эллинизированных провинций Митридата (этнические греки, малоазийцы);

* пленные воины-варвары, из числа наемников Митридата. Это народы Балкан и Дуная, Кавказа и Северного Причерноморья. Среди них: отважные фракийцы, гордые иллирийцы, хитроумные армяне, коварные скифы, беспощадные сарматы, бешеные бастарны и другие кельто-германо-протославянские племена смешанного происхождения;

* пленные воины-варвары из племен, непосредственно воевавших с Римом в указанную эпоху. Это, прежде всего, фракийцы. Рим вел войну во Фракии незадолго до и во время восстания Спартака;

* пленные воины-варвары, захваченные самими варварами во время межплеменных войн, и затем продаваемые римским работорговцам («африканская модель»). Скорее всего, именно так могла попасть в Италию 70-х гг. до н.э. большая часть содержавшихся в рабстве галлов и германцев.

3. Рабы – бывшие военнопленные, имевшие представление о римской выучке. В том числе:

* пленные галлы из числа вспомогательных отрядов той армии Лепида, что была разгромлена Помпеем в Трансальпийской Галлии (Провансе);

* пленные кельтиберы из числа испанских вспомогательных отрядов Сертория, многие из которых имели опыт римской муштры и/или успешной борьбы с римлянами;

* военнопленные III Митридатовой войны, прошедшие римскую муштру под руководством инструкторов Сертория.

4. Чисто гипотетически: пленные италики и римляне, незаконно обращенные в рабство во время гражданских войн (мы обсудим, насколько многочисленной могла быть эта категория).

Рассмотрим эти категории поочередно.

1. Гладиаторы. Почему при оценке боеспособности я не принимаю в расчет «главную ударную силу» спартаковской армии – суперменов-гладиаторов? Гладиаторы, несомненно, сыграли решающую роль на ранних этапах восстания, когда речь шла о небольших стычках. В дальнейшем они стали чем-то вроде «комиссаров-политруков», составляли сплоченный костяк «идейных бойцов», готовых идти до конца и достаточно одержимых, чтобы увлечь за собой и подчинить своей воле разнородную массу рабов и бедноты. Но их влияние на боеспособность армии в крупных сражениях не стоит преувеличивать. Гладиаторы могли быть сколь угодно «круты» как индивидуальные бойцы на арене, однако упорядоченная битва огромных масс «стенка на стенку» имеет свои особенности и требует специфической подготовки и муштры.

В принципе, можно представить ситуацию, когда навыки арены могли с большой пользой «конвертироваться» в успех на реальном поле боя. В решающие минуты сражения боевая линия могла ломаться, строи смешивались, и бой разбивался на поединки. И здесь средний гладиатор превосходил среднего легионера, потому что будни последнего состояли не из непрерывных упражнений в фехтовании (как у гладиатора), а в основном из шанцевых работ и переноски тяжестей. Кроме того, средний легионер, привыкший полагаться на дисциплину и сплоченный строй товарищей, мог чувствовать себя неуверенно в ситуации «кучи малы», тогда как для гладиатора эта ситуация была хорошо знакомой. Если «массовка» обеих армий в среднем стоила друг друга, тогда наличие «гладиаторского спецназа» могло дать некоторое преимущество одной из них. Гладиаторы могли сломать строй противника на решающем направлении и деморализовать не слишком опытных бойцов.

Многие успехи Спартака, возможно, объясняются тем, что применяемые им тактические приемы (засады, внезапные нападения, использование пересеченной местности), вкупе с «ударным кулаком» из гладиаторов, позволяли превратить правильное линейное сражение в «кучу малу», где поединщики-гладиаторы могли показать себя во всей красе, а легионеры из числа не очень опытных призывников терялись и впадали в панику. Вспомним последний бой Спартака, как он описывается у Плутарха.

В то время как основная часть спартаковской армии уравновешивала римскую линию, сам Спартак с отборным «спецназом» прорывался в центре к ставке Красса. Он хотел решить исход сражения, быстро уничтожив штаб Красса и подорвав моральный дух римского войска. Была ли эта тактика единичным экспромтом Спартака, или он именно так всегда и побеждал? Последнее маловероятно: противостоявшие ему римские генералы и их советники отнюдь не были дураками, и римское военное искусство к тому времени давно научилось нейтрализовывать примитивный варварский «раш». Ибо ничего нового в этом «спартаковском приеме» для римлян не было: все варвары тогда примерно так и воевали.

Самая главная проблема, заставляющая скептически относиться к решающему вкладу гладиаторов в победы Спартака над крупными контингентами римлян, – это их малочисленность. Обученных гладиаторов во всей Италии вряд ли было больше нескольких тысяч. А гладиаторов в армии Спартака не могло быть больше двух-трех сотен. Этого числа хватило бы максимум на «спецназ», на замещение основных командных должностей, на личную охрану главных спартаковских командиров, и не более того. Спартак практически не брал крупных городов, где в местных лудусах могли быть значительные контингенты гладиаторов.

Самочинное бегство гладиаторов к Спартаку со всей Италии вряд ли могло принять значительные размеры, т.к. сразу же после бунта в школе Батиата другие владельцы гладиаторских казарм должны были принять экстраординарные меры безопасности. Так что наличных гладиаторов Спартаку не хватило бы даже для заполнения штата «сержантов». Гладиаторы могли повлиять на исход крупного сражения только «при прочих равных», при условии, что основная часть армии была способна «уравновесить» врага и своим числом, и своей выучкой.

2. Пленные воины-варвары без римской выучки. Среди рабов, перебегавших к Спартаку и освобождаемых им из казематов в поместьях, было много буйных варваров, первую очередь - воинов и наемников Митридата, захваченных в плен во времена Митридатовых войн. Одним из офицеров Митридата мог быть и сам Спартак, тем более что его попадание в гладиаторы даже по официальной версии непосредственно связывают с событиями Второй Митридатовой войны. Правда, хотя многие фракийцы воевали на стороне Митридата, вполне возможно, что в случае Спартака «фракиец» - не национальность, а «спортивный стиль». То же самое относится и к многочисленным «галлам» среди офицеров Спартака. На самом деле большинство из этих «галлов» могли быть уроженцами Причерноморья и Ближнего Востока, откуда в те времена шел максимальный поток военнопленных. Среди них могли быть и этнические галлы – «галаты», обосновавшиеся двумя веками раньше в Малой Азии.

Наверняка среди воинов Митридата были и предки восточных славян, учитывая, что он вербовал своих наемников с Дуная и даже из племен Поднепровья, соседствовавших с его Крымской провинцией. Аппиан определенно говорит о скифах и особенно о народе бастарнов, как о деятельном союзнике Митридата, храбро воевавшем в первых рядах. Воинственные бастарны интересны тем, что античные авторы видели в них ветвь фракийцев (а значит, вполне могли назвать фракийцем Спартака, будь он бастарном), а современные историки соотносят с ними Зарубинецкую археологическую культуру, носители которой были предками современных русских и украинцев.

Ветвь бастарнов, жившую в регионе Днепра, Страбон в I веке назвал «роксоланами», а тут уже и до «росичей» недалеко (известная гипотеза М.В. Ломоносова). Патриотически настроенным украинцам ничто не мешает вообразить Спартака эллинизированным славянским князем, а его воинам пририсовать казацкие чубы. Поскольку Митридат черпал пушечное мясо и с Кавказа, то же самое могут сделать в своем учебнике истории и чеченцы, объяснив победы восставших доблестью древних вайнахских шахидов, а самого Спартака представив кем-то вроде Дудаева или Басаева.

Вернемся к оценке боеспособности армии, составленной из пленных воинов-варваров и ветеранов Митридата. Чтобы побеждать в честном бою римлян, нужна была специфическая римская муштра, а не опыт варварских полчищ и изнеженных эллинистических армий, которые римляне привыкли разгонять малыми силами. Так, армянское великодержавие было похоронено в самом начале проекта, когда 20 тысяч усталых ветеранов Лукулла разогнали молодецким посвистом 100-тысячную орду Тиграна II. Согласитесь, в том, чтобы приписывать таким «воинам» успехи Спартака, есть логическое противоречие. Получилось бы, что римские армии терпят поражение от тех самых солдат, которые один раз им уже проиграли и сдались в плен.

Причем проиграли они в более благоприятных для себя обстоятельствах: сытые, экипированные, еще не сломленные поражением и рабством, на своей земле, под руководством своих родных офицеров и вождей, когда им было что защищать. Кроме того, ни один из античных авторов не упоминает о пленных ветеранах Митридата как о ресурсе Спартака. Между тем, для римской гордости эта версия была бы более выгодной, чем терпеть поражения от рабов и всякого сброда. Если бы в «митридатовой гипотезе» была хоть тень правдоподобия, о ней первыми заговорили бы сами римляне. Однако о римских перебежчиках в войске Спартака источники упоминают, а о воинах Митридата – нет.

Единственные варвары, показавшие (в не столь далеком прошлом) способность разбивать римлян в открытом сражении – это германцы, а именно племена кимвров и тевтонов. Однако это было еще до реформы Мария, то есть до превращения римской армии в профессиональную. Цезарь («Записки о Галльской войне»), воодушевляя своих воинов перед битвой с германцами Ариовиста, намекает на большое количество немцев в войсках Спартака. Якобы, раз уж римляне тогда разбили этого врага, несмотря на обретенную им римскую выучку, то в исходном варварском состоянии фрицев тем более нечего бояться. Но откуда бы взялись в Италии боеспособные германцы в большом количестве? Войну с кимврами и тевтонами Рим закончил в 101 г. до н.э., т.е. за 27 лет до начала восстания Спартака.

Воины, взятые в плен в этой войне и обращенные в рабство, за это время уже погибли или превратились в изможденных инвалидов. Никаких других войн с германцами, вплоть до стычки Цезаря с Ариовистом в 59-58 гг. до н.э., Рим не вел. Цезарь, по-видимому, сознательно искажал факты, дабы укрепить дух войска. «Свежие» пленные германцы могли поступать в Италию только мелкими партиями (как наемники Митридата или разбойники, пойманные галлами во время пограничных стычек). И все же они были: о них упоминают Саллюстий, Ливий, Плутарх, Орозий. Впрочем, соглашаясь с Цезарем, скажем, что сами по себе германцы для римской регулярной армии к тому времени опасности не представляли.

3. Пленные воины-варвары с римской выучкой.

К III войне с Римом, которая началась синхронно с восстанием Спартака (в 74 г. до н.э.), Митридат получил армию, вымуштрованную по-римски эмигрантами-демократами и офицерами Сертория, надеявшимися придать толпе азиатов некоторую боеспособность. Эта армия, правда, ничем себя не прославила. Она попала в окружение войск Лукулла под Кизиком на рубеже 73-72 гг. и понесла огромные потери при отступлении. (В датировке событий этой войны есть разночтения. Я исхожу из сообщения Аппиана, что поражение Митридата под Кизиком, связанное с изменой Марка Магия, состоялось уже после смерти Сертория, т.е. не раньше начала 72 г. до н.э.)

В том же 72 году был частично разгромлен и флот Митридата, причем самая боеспособная, «римская» его часть, руководимая сенатором Марком Варием, с 10 тысячами отборных воинов на борту. Следовательно, уже с начала 72 года на рабские рынки Италии мог хлынуть поток военнопленных, обученных воевать по-римски, и сдавшихся в римский плен не из-за трусости на поле сражения, а вынужденно, попав в окружение, или будучи захвачены вместе с кораблями. В этой массе рабов могли затеряться италики и римляне, воевавшие на стороне Митридата, и опасавшиеся скорой расправы, если откроют свое происхождение воинам Лукулла.

Аппиан («Митридатовы войны») указывает, что Лукулл активно занялся работорговлей еще в разгар боевых действий, и в 72 году выгодно сбывал пленных непосредственно в Малой Азии. Поскольку главным потребителем рабского труда в те времена была Италия, то часть этих рабов перекупщики-оптовики, вероятно, продали на италийский виллы и лудусы. Не исключено, эти «свежие», еще не сломленные рабы, освобождаемые Спартаком на захваченных виллах, стали ценным рекрутами для его армии. Однако тем самым «организующим боевым ядром», о котором я рассуждаю, они стать не успели бы, поскольку Спартак в это время уже победно шествовал по Средней Италии. К тому же, вряд ли италийские землевладельцы стали бы в большом количестве покупать этих опасных рабов на свои виллы в условиях уже разгоревшегося восстания.

А вот пленные галлы из вспомогательных отрядов Лепида и союзные Серторию кельтиберы могли накопиться в Италии в значительном количестве. В ходе разгрома главной армии Лепида, которая была сформирована в Галлии, в плен могло попасть достаточно много эллинизованных и романизированных галлов, привыкших воевать в составе римских армий. Вспомним, что галлы античными авторами упоминаются как особая, практически самостоятельная сила в этом восстании. Может быть, это были не «просто галлы», а галлы, уже ранее связавшие свою судьбу с демократической партией?

Пожалуй, гипотезу о «легионе перебежчиков», как основе военной мощи Спартака, следует расширить. В восстании приняли участие не только римляне и италики из состава италийских войск Лепида, но и галлы, взятые в плен при разгроме Помпеем галльской армии Лепида, и попавшие затем в качестве рабов (и гладиаторов) в Италию. Это делает восстание гораздо более «политизированным» и «логичным», чем можно было судить раньше. Делает его не просто «войной с беглыми рабами и римскими перебежчиками», а полноценной «Второй Гражданской». Не с этим ли связана звериная жестокость Красса при казни воинов Спартака, взятых в плен в финальной битве?

Распяли вдоль дороги не столько «мятежных рабов», сколько «мятежных радикалов», «лепидовских недобитков», довершив тем самым дело подавления этого «неотомщенного» мятежа. Это была экзекуция не для устрашения рабов, а для устрашения оппозиции (как и предпринятая ранее «децимация» войск, не горевших желанием сражаться со Спартаком). Это аналог бессудной кровавой расправы ельцинских палачей над простыми защитниками Верховного Совета в 1994 году. И только вмешательство Помпея (а точнее, фактор соперничества между ним и Крассом) не позволило олигархии после этого еще сильнее закрутить гайки.

4. Пленные италики и римляне, незаконно обращенные в рабство во время гражданских войн.

Имеет смысл детально рассмотреть еще одну гипотезу, какой бы невероятной она ни казалась с самого начала. Возможно, многие рабы, вступавшие в спартаковскую армию, имели италийское происхождение и опыт службы в римской армии. Это могли быть военнопленные из числа марианцев и их «этнических» союзников, например самниты, захваченные в плен и проданные в рабство во время последней стадии гражданской войны и даже еще ранее - во время Союзнической войны, когда они еще не были римскими гражданами.

Сулла разрушал города Италии и не гнушался массовым истреблением пленных: разве не мог он часть пленных в порядке наказания продать в рабство, пусть даже все италики к тому времени уже получили римское гражданство? Вспомним просвещенную Англию в конце XVII века: там по итогам подавления восстания Монмута масса свободнорожденных англичан была продана в рабство на колониальные плантации. Тогда «все сходится»: Спартак – это античный «капитан Блад», а костяк его армии – ветераны демократической армии, обращенные в рабство злобными сулланцами.

Однако Рим, в отличие от Англии, был правовым государством. В источниках, посвященных этому времени, я не нашел ни одного упоминания о массовой продаже в рабство свободных римлян и италиков во время гражданских войн. Например, Страбон в книге V своей «Географии» описывает сулланские зверства следующим образом:

«Часть самнитов была изрублена в бою, так как Сулла приказал не брать в плен, а часть, бросивших оружие (как говорят, около 3 или 4 тысяч человек), он велел отвести в лагерь на Марсовом поле и там запереть. Спустя 3 дня Сулла послал воинов с приказанием перерезать пленников. Затем Сулла продолжал непрерывно преследовать самнитов проскрипциями, пока не уничтожил у них всех именитых людей или не изгнал из Италии. Лицам, упрекавшим его за такую страшную жестокость, он отвечал, что по опыту знает, что ни один римлянин никогда не будет жить в мире, пока самниты продолжают существовать самостоятельно. Действительно, их города стали теперь простыми селениями, а некоторые даже совершенно исчезли».

Уж если бы Сулла «чеченцев» еще и в рабство продавал, Страбон обязательно присовокупил это к своему рассказу о геноциде. Но об этом - ни слова, ни у него, ни у других авторов. Вот еще рассказ Аппиана, о расправе Суллы над городком Пренесте («Гражданские войны», I, 94):

«Лукреций, одолев Пренесте, немедленно приказал казнить одних подначальных Марию командиров из числа сенаторов, других посадил под арест. Их убил прибывший затем в Пренесте Сулла. Всем жителям Пренесте Сулла приказал выйти вперед, без оружия, на равнину. Когда они вышли, Сулла отделил очень немногих, тех, которые были ему в чем-либо полезны, остальным приказал собраться в три отдельные друг от друга группы, состоявшие из римлян, самнитов и пренестинцев. Когда они так сгруппировались, он объявил римлянам: хотя их поступки и достойны смерти, он их все-таки прощает, зато всех других приказал перебить, но их жен и детей он отпустил, не причинив им никакого вреда. Самый город, бывший среди тогдашних городов очень богатым, Сулла отдал на разграбление».

И снова - ничего о продаже в рабство. Разумеется, в ситуации хаоса и беззакония, обычных для гражданской войны, люди могли попадать в рабство в порядке беспредела, как в путинской России. Среди сулланских командиров корыстных негодяев было не меньше, чем среди российских чиновников и силовиков. Если человек ради денег был готов убить своего родственника, а потом задним числом добиться его внесения в проскрипционные списки (Катилина), то что ему стоило похищать и продавать посторонних людей, если он чувствовал безнаказанность? Тем более что корысть тут могла оправдываться гуманизмом. Почему бы, вопреки приказу маньяка-Суллы, вместо убийства пленных не продать их потихоньку торговцу-оптовику, тем самым сохранив им жизнь до лучших времен? Не случайно Октавиан, по завершении второй серии гражданских войн, приказал обыскать все виллы и частные тюрьмы Италии, на предмет поиска незаконно удерживаемых граждан.

Случаи такого рода были известны и после первой серии гражданских войн. Это относится главным образом к пленным италикам, сражавшимся против Рима во времена Союзнической войны, поскольку до завершения этой войны они еще не имели римского гражданства и могли быть обращены в рабство «по закону войны». После дарования римского гражданства всем свободнорожденным жителям союзнических общин Италии, некоторые из владельцев таких пленных не слишком спешили расставаться со своей «собственностью» (чего требовал закон). Цицерон в своей речи в защиту Клуенция (66 г. до н.э.) сообщает сразу о двух таких эпизодах.

Самнит Марк Аврий, уроженец городка Ларинум, в юности был взят в плен во время Союзнической войны и находился в застенках в поместье одного сенатора. После победы демократов и дарования самнитам римского гражданства, родственники и друзья семьи принялись за его поиски. Выручить Аврия из рабства не удалось: парнишка был наследником крупного состояния, другие претенденты нашли его раньше и убили как простого раба.

Из контекста речи Цицерона следует, что содержание Аврия в рабстве и убийство были незаконными, виновным пришлось скрываться. Правда, когда вернулся Сулла, главный виновный, будучи его приспешником, пришел в городок и казнил всех тех, кто намеревался предать его суду. Думаю, что при господстве Суллы исправление такого рода несправедливостей в отношении ненавидимых им самнитов было затруднительным. Кое-кто из них вполне мог томиться в рабстве вплоть до восстания Спартака. Валентинов в своей книге высказывает догадку, что Крикс и многие другие гладиаторы, бежавшие со Спартаком, относились как раз к этой категории.

Второй случай более оптимистичный. Жена некоего Цея из Самния в ходе гражданских войн была захвачена и продана в рабство. После эта самнитка приглянулась добропорядочному римлянину Клуенцию (подзащитному Цицерона): «Хотя он и купил эту женщину у скупщиков конфискованных имений, он, узнав, что она была свободной, вернул ее Цею, не дожидаясь суда».

Таким образом, людей, незаконно захваченных в рабство в эпоху гражданских войн, можно было освободить по суду. То есть, удержание таких людей в рабстве не было узаконено, а совершалось просто по произволу, как сегодня на Северном Кавказе. Трудно представить, что таких незаконно удерживаемых в рабстве людей в Италии было достаточно много, чтобы стать ощутимым подспорьем для Спартака. Вряд ли кто-то стал бы массово покупать этих пленных для использования в Италии, на их родине. От таких сомнительных рабов поспешили бы избавиться, продавая или вывозя их за границы Италии.

Правда, есть одна «промежуточная» категория италийцев, которые по завершении Союзнической войны так и не получили римское гражданство: это жители Транспаданской Галлии (область между рекой По и Альпами). Они получили лишь латинское гражданство. Не было ли это законным основанием для того, чтобы их, взятых в плен во время Союзнической и последующих гражданских войн, массово удерживали в рабстве? Может быть, именно из таких галлов состояли войска Спартака, а вовсе не из дикарей, привезенных из-за Альп? Тогда обретает иной смысл и движение Спартака на Север: значительная часть его войска хотела вернуться не в «косматую» Галлию-Францию, а на свой родной Север Италии. Возвратив их домой и набрав вместо них новых добровольцев, Спартак возвратился на Юг. Впрочем, поскольку большинство источников отмечает автономный статус галлов в войске Спартака, что дважды привело отделившиеся галльские части к разгрому, вряд ли они создавали основу боеспособности главной спартаковской армии.

Итак, резюмируем. Чтобы перейти от партизанских боевых действий к полномасштабной войне, Спартак нуждался в «легионе перебежчиков» из числа опытных воинов римского или италийского происхождения, ненавидящих правительство олигархии. Ему были нужны как минимум 4000-6000 ветеранов гражданских войн, хорошо знакомых с римской воинской выучкой и имевших опыт участия в правильных линейных сражениях. В роли инструкторов и «сержантов» эти воины составили ядро его армии, не позднее, чем к началу похода на Север и сражений с консулами. А скорее всего – еще на этапе войны с Варинием (конец 73 г. до н.э.)

По-видимому, большинство из этих «перебежчиков» были «реликтами» мятежной армии консула Лепида. Рабы-военнопленные разных национальностей, освобождаемые восставшими на виллах, послужили хорошим материалом, чтобы нарастить «мышечную массу» на этот «скелет», однако сами по себе, без достаточного числа римских ветеранов, они не смогли бы противостоять римской армии в крупномасштабном сражении. Гладиаторы же не могли сыграть такую роль в силу своей малочисленности. А необходимой «прослойкой» между повстанцами-римлянами и массой иноплеменных рабов, вероятно, стали цивилизованные галлы из Северной Италии и Прованса, попавшие в плен и рабство во времена гражданских войн и в ходе подавления лепидовского мятежа.

АТИЛЛА ИЛИ РОБИН ГУД?

Источники не донесли до нас информацию о социально-политической программе спартаковцев, если таковая вообще была сформулирована. Косвенные выводы о вовлеченности Спартака во внутрииталийскую политику можно сделать, анализируя нюансы его взаимоотношений с гражданским населением Италии. К сожалению, как раз на нюансы источники крайне скупы. Представьте, что информация о насилии в Чечне времен Дудаева вам дана обобщенно, без указания на этническую принадлежность жертв и палачей. Вам рассказывают, что под крылом сепаратистов идет массовое истребление и изгнание стариков, женщин, детей. И в то же время местное население почему-то поддерживает этот режим настолько, что готово сражаться за него с федеральными войсками. А «гуманисты» и «правозащитники» аплодируют повстанцам и лепят из них безупречных героев. Загадка века! Но если вам объяснят, что жертвами насилия оказались в основном русские, а поддержку сепаратистам оказывали в основном чеченцы, то все становится на свои места. Так и со Спартаком. Из источников можно сделать вывод, что насилие над мирным населением присутствовало, но не было тотальным. Оно было адресным в достаточной степени, чтобы Италия не превратилась в выжженную землю, а античные авторы греческого происхождения вообще его не заметили. Но о характере этой адресности можно только догадываться.

Если считать спартаковцев именно «армией озлобленных иноплеменных рабов», то удивителен сам факт, что они убивали не всех подряд свободных жителей Италии, а с разбором. Вспомним, с каким энтузиазмом вырезали италиков культурные малоазийские греки во время «Эфесской вечерни». Вспомним, что во время первого сицилийского восстания (136-132 гг. до н. э.), царь рабов сириец Эвн приказал убить всех свободных «за исключением оружейных мастеров, которых он в оковах отправил на их работу» (Диодор, «Историческая библиотека»). Вспомним, что в XIX веке на Гаити бывшие рабы в конечном итоге перерезали всех белых поголовно (уже после смерти своего «Спартака» Туссена-Лувертюра), даже тех, кто изъявил лояльность новому режиму и одобрял освобождение афроамериканцев. Между тем, о директивах в стиле «всех убить» в отношении гражданского населения со стороны Спартака источники нам ничего не сообщают. Наоборот, сообщают о мерах по защите населения, не всегда удачных.

Гражданская война принимает самые страшные формы, когда социальный протест соединяется с межнациональной ненавистью. Большинство «гастарбайтеров» в античной Италии были не только рабами и чужеземцами, но и представителями разгромленных и порабощенных Римом стран и народов. Многие из них по вине Рима потеряли родных и близких, жен и детей, растерзанных римской солдатней или проданных в рабство на другой конец ойкумены. У многих последним воспоминанием о родине были объятые пламенем города и деревни, крики убиваемых стариков и насилуемых женщин. Спартак, к тому же, охотно набирал в свою армию самых непокорных, несломленных, буйных, которых хозяева держали в оковах, унижали и пытали. Как должны были вести себя эти люди, получив оружие и возможность мести? Их первейшим желанием было мстить, резать, убивать всех подряд, громить и сжигать все на своем пути, не делая различия между собственно римлянами и остальными италиками (которые, впрочем, активно приложили руку к римским военным преступлениям).

Представление о том, как могло отразиться на экономике и демографии Италии продолжительное восстание рабов, можно составить на примере эпизода из более позднего времени. В ходе гражданской войны, начавшейся вслед за свержением Нерона, один из кандидатов в императоры, Веспасиан, отправил в Италию «азиатскую дивизию», набранную на Ближнем Востоке. Азиатские легионеры из-за лезгинки по ряду причин повздорили с населением города Кремона, взбунтовались и учинили погром. Вот как описывает этот погром будущей родины Монтеверди и Страдивари историк Тацит в III книге своей «Истории»:

«Сорок тысяч вооруженных солдат вломились в город, за ними - обозные рабы и маркитанты, еще более многочисленные, еще более распущенные. Ни положение, ни возраст не могли оградить от насилия, спасти от смерти. Седых старцев, пожилых женщин, у которых нечего было отнять, волокли на потеху солдатне. Взрослых девушек и красивых юношей рвали на части, и над телами их возникали драки, кончавшиеся поножовщиной и убийствами. Солдаты тащили деньги и сокровища храмов, другие, более сильные, нападали на них и отнимали добычу. Некоторые не довольствовались богатствами, бывшими у всех на виду, - в поисках спрятанных кладов они рыли землю, избивали и пытали людей. В руках у всех пылали факелы, и, кончив грабеж, легионеры кидали их, потехи ради, в пустые дома и разоренные храмы. Ничего не было запретного для многоязыкой многоплеменной армии, где перемешались граждане, союзники и чужеземцы, где у каждого были свои желания и своя вера. Грабеж продолжался четыре дня. Когда все имущество людей и достояние богов сгорело дотла, перед стенами города продолжал выситься один лишь храм Мефитис, сохранившийся благодаря своему местоположению или заступничеству богини. Так, на двести восемьдесят шестом году своего существования, погибла Кремона. …вокруг победителей расстилалась дышащая миазмами земля, и долго оставаться в погребенном под развалинами городе было невозможно».

http://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1343792587#032

Для полного уничтожения крупного и богатого римского города потребовалось всего лишь 4 дня торжествующего мультикультурализма, и собственная имперская армия просто стерла его с лица земли вместе с населением и со всем достоянием. А теперь замените легионеров, ищущих лишь добычи и потехи, на одержимых местью рабов, и дайте рабам не четыре дня и один город, а три года и всю Южную Италию, большинство городов которой по итогам гражданских войн и сулланских репрессий лишилось городских стен и защитников. Если представлять себе армию Спартака как «нормальную» толпу восставших рабов, то последствия этого восстания для демографии и экономики Италии должны были ощущаться долгие годы, примерно как последствия монгольского нашествия на Русь или крымско-татарского набега на Украину. Трехлетнее господство стотысячной варварской орды, сеющей смерть и разрушение, пожирающей все припасы, должно было превратить Южную Италию (где она в основном обреталась) в выжженную землю, заваленную гниющими трупами.

В памяти жителей Италии эта война должна была стать примерно таким же рубежом, каким для России стала Великая Отечественная («до Спартака» и «после Спартака»). Античные авторы при описании последующих событий в этом регионе должны были упоминать о нанесенном ущербе, о безлюдных руинах многочисленных городов, о заброшенных и зарастающих полях и т.п. Если некогда многолюдная и процветающая страна после Спартака превратилась пустыню, усеянную костями, то этот мрачный фон обязательно прорывался бы в письмах и сочинениях современников. В отличие от российской, умолчавшей о геноциде русских на Кавказе и в Средней Азии, античные авторы о напастях такого рода умалчивать отнюдь не были склонны. Так, они сообщают о близком по времени геноциде самнитов и опустошении Самниума в ходе предшествующей гражданской войны.

Парадокс, но жалоб на массовый, чудовищный геноцид со стороны Спартака от авторов той эпохи мы не слышим, и в сочинениях современников нет даже намека на то, что Южная Италия только что подверглась тотальному опустошению. При этом три десятилетия, последовавшие за разгромом Спартака, - одни из самых информационно насыщенных в истории Рима и античной Италии, они наиболее «прозрачны» для современных историков. Тексты таких современников Спартака, как Цицерон и Цезарь, включая не только книги, но и переписку, и речи, дошли до нас в весьма приличном объеме. Но Цезарь о восстании Спартака упоминает только один раз, и то косвенно. В речах Цицерона (датируемых временем уже после Спартака) содержится довольно много историй о жителях Италии, пострадавших в ходе гражданских войн, о дальнейших перипетиях их судеб. Из этих рассказов отнюдь не складывается впечатление, что восстание Спартака стало катастрофой, затмившей все предшествующие беды, - оно там, как правило, вообще не упоминается.

Единственный современник, написавший об эксцессах спартаковцев, это Саллюстий, который красноречиво описывает погром, учиненный, вопреки воле Спартака, в городке Форум Анния (очевидно, римская муниципия):

«И тотчас же беглые, вопреки запрещению вождя, стали похищать женщин и девушек, а другие… зарубали всякого встречного, мучили при сопротивлении и издевались вместе с тем самым безбожным способом, бередя раны, и, наконец, бросали истерзанные тела чуть живыми; другие забрасывали огонь на крыши домов, а много местных рабов, присоединившихся к ним из сочувствия, выдавали припрятанное их господами, да и их самих извлекали из мест, где они укрывались, и не было ничего ни святого, ни недозволенного для гнева варваров и для понятия раба. Спартак, не будучи в силах препятствовать этому, несмотря на то, что многократно обращался к ним с просьбами, решил пресечь это быстротой действий…» («История», книга III, 98)

http://kornev.livejournal.com/388613.html

Однако большая часть текста Саллюстия до нас не дошла, и не понятно, были ли такие погромы систематической практикой восставших, или это единичный эксцесс, случившийся на этапе, когда войско еще не приучилось к дисциплине.

Поэт Гораций, родившийся практически в «эпицентре» спартаковского восстания через несколько лет после его разгрома, и, несомненно, наслышанный о нем от своих родителей, сокрушался, что спартаковцы подчистили винные погреба (из оды «К римскому народу»):

«Отрок, принеси и венков, и мирра,
И вина, что помнит мятеж марсийский,
Коль спаслось оно от бродивших всюду
Полчищ Спартака».

Иных упоминаний о спартаковском восстании у Горация нет, хотя его творчество сохранилось в большом объеме. Получается, что кроме этого ироничного замечания никаких особых эмоций оно у поэта не вызывает. Вряд ли это было возможным, если бы Спартак «откремонил» половину Италии, включая его родной городок Венузию. Гораций – не какой-нибудь гельмановский отморозок или циник-постмодернист. В юности это «белый юнкер», «поручик Голицын», пострадавший от цезарианцев, в старости – поэт-деревенщик. Еще один весьма респектабельный и серьезный римский автор, Плиний Старший (чиновник, адмирал, ученый, патриот-почвенник), родившийся через полвека после Спартака, продемонстрировал откровенное восхищение спартаковцами и чуть ли не сожаление о том, что Спартак не захватил Рим и не имел возможности исправить римские нравы с их «золотыми унитазами». Читаем («Естественная история», гл. 14, «Замечания о человеческой алчности к золоту»):

«…Нельзя не испытывать чувство стыда, наблюдая за всеми этими новомодными названиями, заимствованными из греческого языка, употребляемыми для сосудов из серебра, отделанных или инкрустированных золотом, и для различных других способов, посредством которых эти предметы роскоши изготавливаются для продажи по более высокой цене, чем если бы они были сделаны из чистого золота. И это при том, что Спартак, как известно, запретил своим последователям приносить золото и серебро в свой лагерь, - настолько более благородным был образ мысли в те времена даже у наших беглых рабов. Оратор Мессала поведал нам, что триумвир Антоний использовал золотые сосуды для удовлетворения самых низменных потребностей человеческой природы, что было бы сочтено позорным даже для Клеопатры! До этого наиболее выдающиеся примеры распущенности мы находили среди иностранцев. Это царь Филипп, у которого была привычка спать с золотым кубком, помещая его под подушку, и Гагнон из Теоса, один из полководцев Александра Великого, который использовал для крепления подошвы своих сандалий золотые гвозди. Тем не менее, титул чемпиона мы сохраним для Антония, поскольку он единственный, кто придумал такое использование золота, которое стало еще и надругательством над природой. О, насколько правильнее было бы, если бы он сам [организатор репрессий – С.К.] подвергся репрессиям! Но такие репрессии мог бы устроить разве что товарищ Сталин Спартак».

Другие авторы, жившие в следующие два столетия после Спартака, менее склонны идеализировать восставших рабов, хотя об эксцессах пишут крайне скупо:

Патеркул: «Они [спартаковцы – С.К.] причинили Италии множество самых различных зол». («Римская история», книга II, XXX)

Плутарх: «Но люди его [Спартака – С.К.], полагаясь на свою силу и слишком много возомнив о себе, не послушались и на пути стали опустошать Италию». («Красс», 9)

Флор: «Разгромив виллы и поселения, они, подобно страшной лавине, опустошили города Нолу, Нуцерию, Фурии и Метапонт». («Две книги извлечений из Тита Ливия о всех войнах за 700 лет», книга II)

И на этом все, хотя посвященные восстанию тексты этих авторов дошли до нас целиком. По Флору (который законспектировал книгу Тита Ливия), спартаковцы разграбили только 4 города. Причем это произошло на первом, бандитско-партизанском этапе восстания, до того как спартаковцы превратились «в настоящую армию». Добавив к этому перечню Форум Аннея, получим 5 разграбленных городов, – в регионе, где их насчитывались десятки. Упоминаний о других пострадавших городах нет во всем корпусе античных текстов. Грек Аппиан, оставивший (как и Плутарх) наиболее подробный рассказ о восстании, вообще не упоминает об эксцессах. А тут же рядом не жалеет нескольких страниц, чтобы описать злодейства Суллы, приводя точное число пострадавших. В целом, в передаче античных авторов, живших в эпоху расцвета Империи, спартаковская война по уровню насилия над мирным населением особо не выделяется из череды гражданских войн, которые римляне вели между собой.

Наибольшее красноречие в очернении спартаковцев проявляют авторы, которые жили гораздо позже, уже в эпоху упадка Империи, и могли наблюдать своими глазами последствия многочисленных варварских набегов. Вот, к примеру, что пишет о спартаковцах христианский апологет Павел Орозий (385-420 гг.) в своей «Истории против язычников»: «В то время как беглые приводили всех в смятение убийствами, пожарами, грабежами и изнасилованиями…» Вычитал ли он это у более древних и осведомленных авторов? Или же это просто набор привычных клише, прилагаемых к теме «бунт рабов»? Или домысливание ситуации по аналогии с современными Орозию набегами варваров? Не нужно забывать и о пропагандистском посыле книги Орозия. После падения Рима в 410 г. язычники обвиняли христиан в том, что набеги варваров и общее нестроение в государстве – следствие гнева отвергнутых античных богов, которые в древности хранили Римскую Державу. Орозий собрал множество примеров из римской истории, доказывая, что языческие боги не столь уж усердно защищали Рим от всяких напастей. Понятно, что его интерес в рассказе о Спартаке - «чем кровавее, тем лучше». Ему бы понравился новейший сериал о Спартаке, создатели которого руководствовались тем же принципом.

Примерно из таких же соображений исходил Аврелий Августин (354-430 гг.), который трижды упомянул о спартаковском восстании в своей книге «О граде Божием»:

«…каких оно достигло размеров, какой силы и жестокости, сколько и до какой степени опустошило городов и областей, – все это едва ли были в силах передать писавшие историю» (Книга III, глава XXVI).

«…начали опустошать Италию со свирепой жестокостью» (Книга IV, Глава V, - очевидно, слегка измененная цитата из Плутарха, см. выше).

«…Италия была страшно разорена и опустошена» (Книга IV, Глава XXII).

Наибольший интерес вызывает загадочная ремарка, в которой автор упоминает о масштабах разрушений, нанесенных Италии Спартаком: «все это едва ли были в силах передать писавшие историю». Уж не был ли Августин, так же как и мы сегодня, поражен малым количеством фактической информации о «зверствах спартаковцев»? По-видимому, он здесь оправдывается перед искушенной публикой за то, что ему пришлось фантазировать о нанесенном спартаковцами ущербе, взяв за образец современные ему набеги варваров на Империю, крайне кровавые и опустошительные.

И Августин, и другие поздние авторы никаких деталей и количественных оценок этого разорения и опустошения не приводят, отделываясь общими клише, приложимыми к любой истории про «набег варваров». Собственно, и само упоминание о Спартаке, сравнение с ним каких-то современных деятелей, превратилось к тому времени в фигуру речи. Это примерно как сегодня заклеймить кого-нибудь «Гитлером» или «фашистом». Например, «Спартаком» называли усмирителя Германии свирепого солдатского императора Максимина Фракийца за его репрессии против верхушки, варварское происхождение, атлетизм и огромный рост. (Кстати, Максимин, как и Сталин, был наполовину осетином (аланом)) Диссидент Лукан в своей «Фарсалии» уподобил Спартаку Цезаря, приведшего в Италию галльские полчища, и жалел, что того, как и Спартака, не прикончил Красс. Другими словами, образ Спартака для римлян стал с какого-то времени предметом не истории, но литературы и политической публицистики.

Итак, из источников, оставленных современниками эпохи и их ближайшими потомками, ни в смысле фактов, ни в смысле эмоций не следует экстраординарный, катастрофический масштаб насилия и разрушений, способных превратить Южную Италию в сплошное пепелище. А именно этого мы вправе ожидать от орды озлобленных рабов, хозяйничавших в регионе три года. Очевидно, восстание Спартака не было «классическим» восстанием рабов, и по составу участников, и по мотивам, которым руководствовались его руководители. Это хорошо согласуется с информацией о значительной роли свободного населения в самом восстании. Источники сообщают о многочисленных перебежчиках с римской стороны, об участии в армии восставших местных пастухов и прочей бедноты. Это было бы невозможно, если бы фундаментальной линией противостояния был непримиримый конфликт между свободыми и рабами, с единственно возможным форматом отношений «догнал, убил, ограбил и съел».

По-видимому, после первых эксцессов Спартаку удалось наладить дисциплину и пресечь мародерства, ибо последнее вредит не только местному населению, но и моральному духу армии. Возможно, он сократил и количество провоцирующих поводов: прокладывал маршрут основной армии в отдалении от населенных пунктов, а благодарные за это италийские общины откупались от него поставками продуктов, оружием, рекрутами (освобожденными рабами и прочими добровольцами). Это наиболее правдоподобное допущение, учитывая, что разросшаяся армия Спатака каким-то образом находила для себя провиант даже в те месяцы, когда вела боевые действия и была собрана в единый кулак. Есть и прямые свидетельства налаживания определенного порядка жизни в «освобожденных» регионах, в который включалось в том числе и коренное население. Читаем у Аппиана:

«Спартак занял горы вокруг Фурий и самый город. Он запретил купцам, торговавшим с его людьми, вывозить золотые и серебряные вещи, а своим - принимать их. Мятежники покупали только железо и медь за дорогую цену». («Гражданские войны», книга I, 117)

Из этого фрагмента следует, что отношения между спартаковцами и жителями Италии не сводились к грабежам, конфискациям и «продразверстке». На территории, занятой восставшими, существовала торговля, и какие-то купцы не боялись везти товары в логовище «кровавой орды». Кстати, обратите внимание на политкорректное слово «занял» в отношении города Фурии: не «разграбил, сжег и всех убил» (как следует из ремарки Флора), а просто «занял». Интересно, что Страбон в своей «Географии», рассказывая о городах из «списка Флора», в частности о Фуриях, тоже не упоминает об ущербе, нанесенном спартаковцами (как и о самом восстании). Хотя в других случаях он методично приводит сведения о разрушении того или иного города в ходе военных действий и о последующем восстановлении. Между тем, Страбон родился лишь спустя немного времени после восстания, а в силу своей семейной истории должен был проявлять особый интерес к событиям спартаковской поры (он был сыном «генерала Власова» - военачальника царя Митридата, который предал его и перешел к римлянам примерно в эпоху спартаковского восстания).

Косвенным доказательством невраждебного отношения Спартака к основной массе населения Южной Италии является сам факт возвращения на юг полуострова после похода на север. Не было никакого смысла топать обратно 1000 км по разоренной Старой Смоленской дороге, если бы на юге они оставили за собой тотально разграбленную и опустошенную территорию; население, разбежавшееся и спрятавшееся в городах и в горах, забрав с собой или закопав припасы. Похоже, наоборот, на юге Спартак надеялся на свежие ресурсы и на поддержку со стороны части населения. Армии нужен провиант, и если она планирует надолго задержаться в какой-то местности, то кровно заинтересована в том, чтобы население оставалось на месте и продолжало заниматься хозяйством (выращивать хлеб, ткать одежду, выплавлять металл и т.п.). Замена грабежей и геноцида взиманием умеренной «платы за безопасность», - вопрос не доброты, а рационального расчета. Если армия не просто «квартирует» в каком-то регионе, а ведет войну, она заинтересована в том, чтобы население не разбегалось, спрятав припасы, и не встречало маркитантов дубьем (как русские крестьяне – солдат Наполеона). Иначе придется половину армии направить на «продразверстки» и начать отдельную войну с населением, в ущерб боевым действиям.

Вероятно, в программе Спартака главным пунктом была не «война рабов со свободными», и не «война мигрантов с коренными», а «война с жестокими и неправедными властителями». Причем в формате, близком для той части населения Италии (включая и новых римских граждан), которая была разгромлена и ограблена олигархами по итогам двойной гражданской войны. Это как бы совместный бунт таджикских гастарбайтеров и русской бедноты против чиновников, ментов и олигархов, когда толпа, объединившись и побратавшись под началом Арнольда Швацнеггера, идет громить Рублевку, жечь Лубянку и штурмовать Кремль. Эта программа делала возможной для «армии гастарбайтеров» вербовку в свои ряды недовольных режимом италиков и более-менее мирное сосуществование с кормящим ландшафтом.

К такой объединительной программе, расширяющей базу восстания, подталкивало и социальное положение его руководителей. В отличие лидеров сицилийских восстаний, они были не «рабочей скотинкой», а гладиаторами, то есть профессиональными спортсменами, популярными среди широкой публики и, хотя бы в таком качестве, интегрированными в местную культурную среду. Спартак, Крикс и другие лидеры до восстания наверняка были предметом восхищения со стороны множества италийских болельщиков и любителей гладиаторских игр. Им не было никакого резона обнулять эту популярность, - наоборот, следовало использовать ее в пропагандистких целях. Отмечаемое в источниках стремление Спартака сделать поведение своей армии терпимым для населения Италии могло объясняться не только его высокими моральными принципами, но и элементарным расчетом. Спартак был заинтересован выглядеть не «Атиллой», уничтожающим все живое на своем пути, а «Робин Гудом», борющимся за справедливость во благо всем обиженным и оскорбленным, включая и коренное население Италии.

Имеются свидетельства о том, что Спартак уделял внимание пиару своей армии средии италиков и пытался преодолеть вал негативных слухов. Орозий пишет:

«…они устроили гладиаторские бои на похоронах захваченной матроны, которая предпочла расстаться с жизнью, сохранив честь. Они сформировали команду гладиаторов из четырехсот пленников».

С одной стороны, в этом событии можно видеть не только внешний пиар, но элемент воспитания Спартаком своей армии, в духе удержания от насилия и мародерства, а также братания между коренными италиками и иноземными рабами. С другой стороны, это можно интерпретировать и как циничное глумление над римлянами. Представьте, что боевики Басаева решили «почтить память» недоизнасилованной русской девушки, заставив русских пленных солдат убивать друг друга над ее могилой. Истинное значение этого эпизода мы не можем оценить, не зная, наказывал ли Спартак своих воинов за насилие над мирным населением, и кто именно был отобран в состав «гладиаторов» на похоронном поединке. Быть может, это были ненавидимые местным населением сулланские охранители, поселенные на конфискованных землях.

Фемистий, автор IV в., связывал успехи Спартака с той ненавистью, которую вызывали у свободного населения Италии сулланские полицаи и доносчики, развернувшие после гражданской войны волну «антиэкстремистских» судебных преследований (описываемых Аппианом) против всех, кто хотя бы сочувствовал проигравшей стороне.

«Причиной этого [успехов Спартака и Крикса – С.К.] тогда была не храбрость этих двух рабов, но проклятые доносчики и запятнанные кровью шпионы, заставившие италийцев стремиться ко всякой другой, сравнительно с существующим, перемене».

Значительная часть насилия, сопровождавшая восстание Спартака, могла мотивироваться не местью рабов, а разборками внутри свободного населения: сведением счетов с сулланскими ветеранами, поселенными на конфискованных землях, и другими представителями репрессивной системы. Вспомним, что демократический мятеж консула Лепида начался в Этрурии как раз со спонтанных погромов населением сулланских «коттеджных поселков». И этот же регион, Этрурия, был последним, где сохранились крупные силы спартаковцев уже после поражения основной армии. И это закономерно. Всякая новая власть стремится повысить свой рейтинг таким простым и дешевым способом, как расправа над репрессивным аппаратом старой власти. Чем свирепее расправа, тем больше рейтинг. Немногочисленные исключения только подтверждают правило: если расправы нет, если она недостаточно зверская, то речь идет не о настоящей революции, а о сугубо постановочной смене вывесок без реальной смены правящего слоя (как в России в 1991 году или на Украине по итогам первого Оранжада).

Итак, в отношении Южной Италии Спартак, безусловно, не был Атиллой, сметающим все на своем пути. Обзор античных источников не позволяет сделать вывод о катастрофическом ущербе для экономики и демографии Южной Италии, несмотря на продолжительность и размах восстания. Более того, не похоже, что население систематически разбегалось и пряталось при приближении Спартака, и он испытывал из-за этого проблемы со снабжением. Армия Спартака, в своем зрелом периоде, производит впечатление обычной армии гражданской войны, которая, несмотря на кровавые эксцессы и расправу с политическими противниками, в целом захваченную территорию и население рассматривает как свою базу, а не как объект тотальной мести и геноцида. Ущерб, нанесенный Спартаком Италии, был, по-видимому, даже меньшим, чем ущерб, нанесенный Суллой Самниуму, или ущерб, нанесенный провинции Африка республиканцем Катоном, который применял там против Цезаря стратегию «выжженной земли».

Если Спартак нашел способ сосуществования с гражданским населением Южной Италии, то как далеко могло зайти это сотрудничество? Эти отношения могли колебаться в широких пределах: от единовременного выкупа под угрозой разграбления, получаемого от городов, оказавшихся на пути следования основной армии, до взимания более-менее регулярного «военного налога» в тех регионах, где армия пребывала длительное время. Причем такие соглашения могли включать в себя защиту италийских общин не только от самих спартаковцев, но и от тех мародерствующих банд, которые не присоединились к Спартаку. Наконец, Спартак мог заплатить общинам не только запретом на грабеж, но и уничтожением близлежащих сулланских колоний, а также вилл, построенных на конфискованных у этих общин землях. Притом вина за это насилие падала на спартаковцев, а общины выходили «чистенькими», и могли не бояться последующей мести сената. Эти рассуждения делают вполне законным предположение о сотрудничестве Спартака с силами антисулланского сопротивления, которые существовали в регионе еще до восстания.

КАМОРРА, КУ-КЛУКС-КЛАН И СУБКОМАНДАНТЕ МАРКОС

Первое время Спартак вел себя как Робин Гуд, возглавляя небольшую шайку, партизанившую в пересеченной местности. Возникает вопрос о его взаимоотношениях с другими шайками в Южной Италии. Гражданская война, закончившаяся не компромиссом, а безусловной победой одной из сторон, когда последняя не стесняется лишать десятки тысяч своих противников средств к существованию, обычно имеет длительное партизанское последействие. Особенно, если это позволяет местность, а местность в Италии примерно такая же, как на Северном Кавказе или в Западной Украине. Вспомним, что по сообщению Светония остатки отрядов Спартака, соединившись с остатками войск Катилины, партизанили в тех же местах еще в 60 г. до н.э., через десять лет после разгрома восстания. Спартак, выйдя на оперативный простор через 4 года после окончания гражданских войн, должен был столкнуться с множеством других партизанских отрядов. И, похоже, ему удалось их объединить под своей властью. Из Робин Гуда он постепенно вырос в Че Гевару, Антонова, батьку Махно. Это объясняет быстрый рост его армии и высокий уровень боеспособности: в нее вливались не только освобождаемые рабы, но и ветераны гражданских войн, имевшие неплохой опыт как линейных, так и партизанских боевых действий. И что еще важнее, под его начало становились не только рядовые бойцы, но и уже «готовые» командиры.

Здесь нужно отдать должное Андрею Валентинову (книга «Спартак»), впервые обратившему внимание на сетевой характер начальной стадии восстания. Валентинов предположил, что Спартак поначалу не стремился собрать все подотчетные ему отряды в один кулак, а оставил их рассредоточенными по региону. Это позволяло увеличить контролируемый ареал, решить проблему со снабжением и, самое главное, дезориентировать противника. И только в случае необходимости все отряды молниеносно соединялись в одно целое и обрушивались на врага. А потом снова разбегались по своим районам. Римляне долгое время принимали головной отряд Спартака, базировавшийся на Везувии, за всю армию целиком. Заниженная оценка числа спартаковцев приводила к отправке заведомо недостаточных карательных сил, и они закономерно терпели поражения.

Последней жертвой этой иллюзии стал легат Клавдий Глабр, - первый поименованный в источниках военачальник карательного отряда. Он обложил штаб Спартака на Везувии, не подозревая, что большая часть восставших рассредоточена за пределами мышеловки. И ночью они обрушились на его лагерь со всех сторон, многократно превосходящими силами. Красивая легенда об альпинистском спуске, которая связана с этим эпизодом, по версии Валентинова имеет вспомогательное значение. С Везувия мог спуститься лишь небольшой отряд: сам Спартак и другие командиры, призванные координировать совместную атаку. Но основные силы восставших подошли именно со стороны. Эта версия мне кажется более реалистичной, чем отраженная в источниках и представляющая одного из лучших полководцев античности заведомым профаном, согласившимся попасть в мышеловку.

Рассуждая в рамках гипотезы Валентинова, предполагаем, что на первых порах Спартак со своими гладиаторами был лишь координатором сети партизанских отрядов, охватывавшей обширную территорию. Причем большинство из этих отрядов возникло еще до Спартака и состояло из обездоленных сулланцами сторонников демократической партии. И здесь пришло время задать главный вопрос нашего исследования: кому было выгодно существование этой сети? Как мы уже выяснили выше, на первых порах силы, стоявшие за Спартаком, могли иметь цели лишь локального масштаба. Предположим, что это были региональные элиты, пострадавшие от сулланских конфискаций как прямо, так и косвенно, через умаление своего влияния в регионе.

Конфискованные Суллой земли частично стали базой для основания ветеранских колоний, выпадавших из-под влияния местных элит. А по большей части попали в руки к олигархическим приспешникам Суллы (типа Красса) и к тем олигархам, кому они эти земли могли продать. Перераспределение земельной собственности неизбежно изменило баланс власти и влияния в регионах Южной Италии, умалив значение даже тех местных землевладельцев и представителей городской верхушки, которые избежали репрессий. Самым неприятным для старых региональных элит было то, что новые собственники имели прямой доступ к столичному административному ресурсу и могли не считаться с местными влиятельными людьми. Отодвинутыми в сторону оказались и региональные финансисты, инвестировавшие в интенсивное сельское хозяйство: новые собственники притащили за собой столичный финансовый капитал. Вторжение новых собственников косвенно могло повредить торговым полугреческим городам Южной Италии, таким как Неаполь, Тарент, Регий, которые в ходе предшествующих гражданских войн сумели остаться в стороне от борьбы и сохранить свои богатства и свои земли. Очевидно, ареал торговой, кредитной и предпринимательской деятельности местной финансовой верхушки простирался на всю Южную Италию. И вот теперь им пришлось потесниться перед лицом римского капитала и римских рейдеров, опирающихся на превосходящий админресурс.

Прямое восстание против столицы не имело перспектив и закончилось бы потерей всего, как показал опыт гражданских войн и сулланских репрессий. Региональным элитам могла помочь только кампания анонимного террора против пришельцев. Нужно было сделать местные земли минимально привлекательными для новых собственников. И притом так, чтобы сила, стоящая за спиной у террористов, не была очевидной. Да, кстати, мы ведь в Южной Италии, а традиции Каморры (неаполитанской мафии) родились отнюдь не в XX веке. Кто уничтожает римские виллы и убивает сулланских колонистов? Уважаемый Дон Корлеоне из Неаполя? Да нет, что вы: просто «бандиты», «беглые рабы», «какое-то отребье». Дону Корлеоне, напротив, стыдно за разгул насилия в регионе, и в знак уважения он готов купить ваше разоренное поместье за десятую часть первоначальной цены. Примерно по такой схеме (но с меньшей заботой о маскировке) на Северном Кавказе была отобрана собственность у русских.

Не случайно наиболее упорным противником Спартака стал финансист Красс, один из главных рейдеров сулланской поры. Он не только зарабатывал себе политические очки, но и защищал свою неправедную собственность в Южной Италии. Можно представить себе облегчение римских собственников, когда они узнали о назначении Красса. Очевидно, цены на «бросовую» южноиталийскую землю тут же возросли. Понятно и затягивание войны со стороны Красса, его переход к обороне на целых полгода. Ситуацию неустойчивого равновесия, полностью зависящую от его действий, он мог использовать для спекуляций на земельном рынке. Обескураженные успехами Красса в скупке местной земли, союзники Спартака, по-видимому, были вынуждены подтолкнуть его к тактически невыгодным наступательным действиям, что и привело к быстрому поражению восставших.

Продолжая искать уместные исторические аналогии, вспомним раннюю историю Ку-Клукс-Клана в Южных штатах США, который для проигравшей стороны стал продолжением гражданской войны иными средствами. (Аналогия с ККК здесь затрагивает не идеологию расизма, а сходные организационные формы и приемы борьбы) Цель у Клана была примерно такая же: минимизировать социально-политические и экономические последствия поражения в войне, восстановить влияние проигравших войну местных элит, которые утратили поддержку со стороны федерального админресурса. По аналогии с американским, марианский «ККК» в Южной Италии, возможно, включал в себя не только партизан, но и значительную массу гражданского населения, которая участвовала в акциях лишь эпизодически. Впоследствии на эту сеть мог опираться контроль Спартака за регионами, вовлеченными в восстание.

Насколько оправдано проводить аналогии между столь отдаленными эпохами? Здесь следует вспомнить, что античное общество, особенно в Италии, по своей способности к самоорганизации ничем не уступало Америке XIX века. Помимо муниципальных форм организации, ему были знакомы коллегии («гильдии», «профсоюзы»), гетерии (политические клубы, тайные общества), землячества, диаспоры, международные сети гостеприимцев, а также кланы, создаваемые на основе отношений патрон-клиент. В случае с ККК речь идет не только об аналогии, но и о заимствовании, в определенной степени. Если символы государственности США отсылают к Древнему Риму, то организаторы ККК, очевидно, имели в виду древнегреческие гетерии – тайные политические союзы, создававшиеся аристократами, чтобы давать отпор «зарвавшемуся» демосу путем террора и провокаций. Во всяком случае, слово «κύκλος» («круг»), от которого произведено название ККК, - греческого происхождения.

Выше мы выяснили, что в Италии должна была притаиться значительная часть армии консула Лепида, разгромленной олигархами (при опоре на ветеранов Суллы) в 78 г. до н.э. Наиболее скомпрометированная часть этого войска могла уйти в партизаны, а остальные – разойтись по домам и быть на стороже, в ожидании возможных репрессий. Нет ничего неправдоподобного в том, что эти люди, в союзе с недовольными местными элитами, образовали нечто в роде «ККК», поддерживая между собой связь и защищая свои позиции террористическими методами.

Эта гипотеза находит косвенное подтверждение в «неслучившемся апокалипсисе», о котором написано выше. Вакуум власти на территории, где активность восставших блокировала действия полиции, неминуемо привел бы к столь же печальным последствиям для экономики и демографии Италии, что и прямой геноцид со стороны армии Спартака. Постарались бы стихийные банды из освободившихся рабов, люмпенов и криминального элемента, у которых не было причин себя сдерживать. Трех лет никем не сдерживаемого бандитизма хватило бы, чтобы превратить Южную Италию в пустыню даже при умеренности основной армии восставших. (Напомню, что после гражданских войн большинство городов Южной Италии было лишено городских стен и защитников) Умеренность ущерба, нанесенного Италии восстанием, требовала не только сдержанности со стороны основной армии Спартака, но и борьбы с многочисленными стихийными бандами. Если на практике ущерб оказался минимальным, то значит, настоящего вакуума власти там не было. Кто-то заботился о порядке.

Любопытный вопрос, на который историки отказываются отвечать: кто хозяйничал в Южной Италии, пока Спартак совершал многомесячный рейд на север полуострова? О приходе сюда крупных римских сил до возвращения Спартака источники ничего не сообщают. Никаких сведений о насаждении в захваченных регионах собственных спартаковских органов власти мы тоже не имеем. Эту роль могла взять на себя уже существующая сеть марианских «ККК» и связанные с ней региональные элиты. Возвращаясь сюда с весьма внушительной армией (не менее 50 тысяч бойцов, и еще столько же обозников и нонкомбатантов), Спартак явно не готовился найти там «выжженную землю» с разбежавшимся населением, терроризированным бандами гастарбайтеров. О голоде в армии Спартака сообщают, только когда Красс запер его на пятачке в Бруттии и продержал там много месяцев. При этом всю последнюю кампанию (более полугода) Спартак имел достаточно продовольствия, чтобы держать армию вместе (сохраняя способность в решающий момент обрушиться на врага всеми своими силами) и совершать стремительные перемещения (не задерживаясь для сбора провианта).

Разумно предположить, что место официальных властей в регионе взял на себя марианский «ККК», подкрепляемый партизанской сетью. Та же теневая власть, очевидно, заботилась и о снабжении постоянно разраставшейся армии Спартака, заранее готовя «магазины» в местах предполагаемых походов. Основная армия Спартака всегда была лишь «вершиной айсберга», которая прикрывала разветвленную партизанскую сеть и оттягивала на себя удары карателей. В то время как регионалисты, через партизан и марианский «ККК», явочным порядком осуществляли контроль над Южной Италией и вытесняли оттуда нежелательных «мигрантов». С другой стороны, контроль за снабжением позволял региональным элитам влиять на решения Спартака. Угроза прекратить снабжение, на фоне противостояния с армией Красса, могла быть воспринята повстанцами вполне серьезно. Это угрожало не только ослабить силы армии, из-за необходимости выделить отряды фуражиров, но и спровоцировать внутренние раздоры (о которых нам сообщают историки).

Эту линию рассуждений можно и обратить. Не для того ли Спартак и появился, чтобы ограничить партизанскую стихию после окончания гражданской войны и направить «революционное насилие» в строго определенное русло? Главной проблемой для организаторов адресного анонимного террора является контроль за рассеянными по местности автономными отрядами. У разбойников, даже самых «благородных», постепенно «срывает крышу». Для того чтобы насилие было адресным, и не затрагивало владения организаторов террора и их союзников, банды нужно держать в «ежовых рукавицах». Банда, которая вместо сулланских поселенцев или виллы римского олигарха напала на поместье местного нобиля, должна быть сурово наказана. Значит, нужен «смотрящий»: особая, самая крупная и свирепая банда, готовая жестоко расправиться с непокорными. Эта банда, по возможности, должна быть чужеродна основному контингенту партизанских отрядов, чтобы нагонять побольше страха и не испытывать сантиментов, осуществляя возмездие. (Вспомним, что ядром большевистской карательной системы были поначалу отряды китайцев, латышей и венгров) И она никоим образом не должна указывать на истинных хозяев положения, быть как бы «пришлой», «чужой». Кто может лучше сыграть эту роль, чем ватага беглых головорезов-гладиаторов?

Люди, организовавшие побег 70-ти гладиаторов из Капуи, по-видимому, прочили Спартака на роль «смотрящего» над бандами в регионе. Инсценировка с побегом потребовалась, чтобы надежно замести следы. Использование наемных или купленных гладиаторов для разных темных делишек к тому времени уже было обыденным явлением у римской элиты. Если бы Спартак с отрядом гладиаторов вдруг «вынырнул из пустоты», римские власти, в конце концов, вышли бы на его нанимателей. А так он «официально сбежал». И «случайно» встретил по дороге обоз с оружием. Был ли посвящен в заговор хозяин лудуса, Лентул Батиат, не столь важно. Ему могли сообщить только часть информации: выдали денег и список гладиаторов, которых необходимо выкупить у таких то хозяев, якобы для использования на следующих играх (по просьбе влиятельного лица, желающего соблюсти анонимность). А после случившегося он благоразумно держал язык за зубами.

Гипотеза о заговоре регионалистов позволяет объяснить странное промедление римлян. Спартаковцы получили почти целый год форы для организации своих сил. Скорее всего, через своих людей в местных органах власти заговорщики дозировали информацию о масштабах восстания. Сенату скармливали версию о том, что разбой в регионе осуществляется множеством разрозненных банд. Для отвода глаз посылались мелкие отряды для борьбы с этим бандами, которые легко уничтожались партизанской сетью. Может быть, иногда карателям давали возможность «рапортовать об успехах», сдавая им банды, не лояльные Спартаку. При этом степень организованности сетевого движения всячески скрывалась, и все «стрелки» переводились на «неубиваемый» отряд Спартака.

Попытка расширить партизанскую сеть на другие регионы, вероятно, была главной целью спартаковского похода в Среднюю и Северную Италию. По крайней мере в одном регионе, где элиты тоже пострадали от сулланских конфискаций и переселений, Спартаку это удалось. Мы знаем, что уже после поражения основных сил Спартака, Помпею пришлось сражаться с достаточно крупной группировкой повстанцев в Этрурии.

Спартак предстает перед нами в новом свете: не как самопальный Робин Гуд, «тырящий кошельки» для бедных, а как герой сетевого антиглобалистского сопротивления, античный аналог «субкоманданте Маркоса» (см. фото в начале этой главы). Искушенные в политике элиты Южной Италии гораздо ранее XX века придумали эту «фишку»: анонимная фигура народного лидера, за которой прячутся реальные элиты. Спортивная кличка «Спартак» в этом смысле не меньшее издевательство над противниками, чем ироничный титул «субкоманданте». Со своим «низким» имиджем гладиатора, выводившим его за рамки публичной политики, Спартак был идеальным прикрытием для элит, боявшихся открытого столкновения с римской верхушкой. (Параллели с Украиной и Кавказом проводите сами)

Итак, на первом этапе за восстанием Спартака мог стоять заговор южноиталийских регионалистов, пострадавших в ходе репрессий Суллы, которые путем анонимного адресного террора хотели подорвать позиции столичной элиты в своих регионах и вернуть себе собственность и влияние. О том, кто мог стоять за Спартаком на следующем этапе восстания, и нужна ли вообще такая гипотеза, мы узнаем, подробно изучив маршрут его перемещений.

СПАРТАКОВСКИЙ МАРШРУТ В КОНТЕКСТЕ БОЛЬШОЙ ИГРЫ.

ЧАСТЬ I. ГИПОТЕЗА «ВООРУЖЕННОЙ ЭМИГРАЦИИ»

«То рощица, то поле, то с горки, то на горку.
Ах, нужно каждой мышке попасть в родную норку».

Пришло время объяснить одну из главных загадок Спартака - странный возвратно-поступательный маршрут его армии в недрах римской Италии. За историческое время землю Италии пересекло из конца в конец немало иноземных завоевателей: африканец Ганнибал, украинцы Аларих и Теодорих, византиец Велисарий, француз Карл VIII, корсиканец Наполеон, англичанин Александер. Еще больше знаменитых полководцев прошли этот маршрут лишь частично (Карл Великий и Суворов, к примеру). Но всегда их маршруты и их действия были жестко мотивированы, и у сегодняшних историков особых разночтений не вызывают. Иное дело – Спартак. Объяснение спартаковского маршрута породило целый ряд интересных гипотез.

spartak011

Из числа древних историков объяснением спартаковских перемещений более всех озаботился регионалист Плутарх, выдвинув трогательную версию о «Возвращении Домой». Согласно этой версии, спартаковский маршрут был мотивирован желанием рабов поскорее вырваться из Италии. По сути это была «вооруженная эмиграция». Спартак решил вывести своих людей через Альпы в Галлию и Фракию, для чего стал прорываться с боями в северную оконечность Италии. Но его разросшееся войско, окрыленное победами, потребовало вместо бегства повернуть на Рим. Бросить дураков и уйти из Италии с разумной частью приверженцев Спартак почему-то не захотел и направился в сторону Рима. Однако Рим к тому времени уже сколотил мощную армию Красса, и тогда Спартак бросился в юго-западную оконечность полуострова, задумав бежать через пролив в Сицилию, при помощи киликийских пиратов. Но, то ли пираты его обманули, то ли Красс предпринял контрмеры, и Спартаку пришлось прорываться на юго-восток, в надежде наскоком захватить крупный порт Брундизий и в нем - какое-то количество кораблей. Из Брундизия он думал отплыть на Балканы. Однако Марк Лукулл успел переправить в Брундизий передовые отряды своей армии, возвращавшейся из Фракии. А северный выход из Италии, между тем, перекрыл Помпей. Узнав об этом, Спартак понял, что попал в западню, и бросился на Красса, дабы погибнуть с честью.

Эта версия имеет слишком много слабых мест. Не случайно, кроме Плутарха о ней никто больше не говорит. У Саллюстия, применительно к ранней фазе восстания, встречается намек о Галлии как цели Спартака, но это, скорее всего, Цизальпийская Галлия (т.е. Северная Италия), куда он действительно пришел. Если за движением восставших на север стоял мотив бегства из Италии, то он был исключительно сильным, - ведь по дороге спартаковцам пришлось сделать невозможное, в честных линейных сражениях разгромив 2 консульские и 1 проконсульскую армии. Странно, что этот мотив вдруг ослабел, когда работа была уже сделана, путь вперед открыт, а путь назад, наоборот, был перекрыт новыми римскими армиями.

Что касается Сицилии, то даже у Плутарха речь шла не о переправе всей армии, которая таким образом оказалась бы в мышеловке, а лишь об отправке небольшого экспедиционного корпуса, достаточного, чтобы поднять очередное восстание местных рабов. Зачем ради этого Спартак много месяцев околачивался в Бруттии со всей своей армией и позволил Крассу там себя запереть, не ясно. И уж полнейший абсурд - переправа из Италии в Грецию на куче-мале торговых судов (которые могли быть захвачены в Брундизии), через моря, контролируемые римским военным флотом (в это время он был как раз восточнее Италии и уже практически освободился, разгромив ВМФ Митридата). Кроме того, внезапный отказ от рейда на Брундизий тоже не вполне понятен: Марк Лукулл еще несколько месяцев оставался на Балканах (что аргументировано показал В.А. Горончаровский в своей книге «Спартаковская война»).

Но самое главное возражение против этой версии – несоразмерность целей и средств. Если Спартак и его коллеги хотели просто эвакуироваться на родину, то зачем было устраивать такую грандиозную войну? Можно было сразу после бегства из Капуи договориться с пиратами, расплатившись с ними сокровищами, награбленными на ближайших виллах. Допустим, Спартак, как великий гуманист, хотел освободить и вернуть на родину как можно больше рабов. Уточним: освободить или убить? Если убить, то его стратегия была правильной: сбивать плохо обученных и плохо вооруженных людей в плотные массы и бросить на римские регулярные части. Для большинства участников восстания оно, собственно, и закончилось смертью: либо на поле боя, либо на кресте. Если же он хотел их освободить, а не убить, то надо было, при опоре на партизанскую тактику, организовать подобие «Подземной железной дороги», созданной героями-аболиционистами в южных штатах США.

Для эвакуации рабов можно было нанимать тех же пиратов, и расплачиваться с ними награбленными ценностями. Представьте себе сеть партизанских отрядов, промышляющих ограблением вилл и больших дорог. Каждый беглый раб, мечтающий о свободе, обязан прослужить в таком отряде, к примеру, полгода. После чего на деньги, «заработанные» им в ходе борьбы, организуется эвакуация его и близких ему людей (жены, детей) в безопасную местность.

Удобных вариантов могло быть много. «Паспортно-визовая система» в те времена была неразвита, всегда можно было придумать правдоподобную легенду (подкрепив ее взятками местным властям) и поселиться в одном из бесчисленных эллинистических городков Восточного Средиземноморья. Благо, каждому беженцу (все из тех же награбленных сокровищ) можно было выдать «стартовый капитал» для покупки земельного участка или организации мелкого бизнеса. Другой вариант - высадка на удаленном от Италии пустынном уголке побережья, откуда есть безопасный маршрут на прежнюю родину рабов. Этот вариант был бы особенно удобен для фракийцев.

Наконец, можно было основать собственный город на западном или северном побережье Черного Моря (не обязательно прямо на берегу). Спартак, как фракиец, должен был иметь представление об этом регионе. Предварительно посланные переговорщики могли бы сговориться с вождями местных гетских или скифских племен и, в обмен на награбленное золото, выкупить у них участок для поседения. А далее заработал бы «маршрут свободы», и в новую колонию пачками начали бы прибывать энергичные поселенцы. Укрепившись, они могли бы расширить свою территорию мирно, за счет новых сделок с племенами, или же грубой военной силой.

В принципе, могли быть задействованы сразу все эти варианты, в зависимости от предпочтений самих беженцев. Тем, кому было куда возвращаться, помогли возвратиться. Тем, кто был уверен в своей способности интегрироваться в эллинскую ойкумену, помогли затеряться на ее просторах. А остальные могли попытать счастья, основав новый город за пределами римской сферы влияния. Наконец, для желающих всегда был доступен и самый простой вариант - отправка закаленных бойцов в качестве хорошо оплачиваемых наемников на службу тем царям и народам, которые враждовали с Римом. Митридат, бросивший вызов однополярному миропорядку, в тот момент весьма нуждался в таких «вежливых людях».

Несомненно, такой путь освобождения рабов был бы связан с существенными потерями. Римляне со временем разобрались бы, что имеют у себя под боком целую партизанскую сеть, занимающуюся грабежами и эвакуацией рабов. Стали бы наносить удары, уничтожать целые узлы этой сети. Вероятно, каждому второму беглому рабу, становившемуся членом этой сети, была уготована гибель. Но это все равно менее рискованный вариант, чем тотальное восстание против Рима и эвакуация «всей толпой». Тем более что после выхода из Италии беженцам пришлось бы разделиться на несколько групп, ослабить себя. И этим мелким группам пришлось бы преодолевать на своем пути сопротивление не только римлян и их союзников, но и нейтральных народов, которые вряд ли желали, чтобы через их землю шествовала банда вооруженных людей.

Впрочем, еще не факт, что спартаковцы после похода на Север вернулись обратно в полном составе. Возможно, некоторые отряды сделали попытку выйти из Италии. Источники не дают нам сплошной логистики по отдельным фракциям спартаковского войска. Об отделившихся отрядах мы узнаем, только когда они вступают в сражение с римлянами. Если достаточно сильный фрагмент армии восставших «задержался» в Этрурии, севернее Рима (о чем сообщил разгромивший его Помпей), то нельзя утверждать, что другой такой же отряд, благополучно миновав римские блокпосты, не мог просочиться в Галлию и далее на север.

Нельзя с полной уверенностью отрицать и то, что после разгрома основной армии какие-то отряды спартаковцев могли эвакуироваться морским путем, расплатившись с пиратами. В принципе, «гипотезу эмиграции» может спасти предположение, что большая война была затеяна Спартаком лишь для прикрытия, чтобы облегчить работу «подземной железной дороги». Не случайно, она началась не сразу, а только когда римляне стали всерьез досаждать партизанской сети. Можно предположить, что все это время, параллельно войне с Римом, Спартак вывозил из Италии значительные массы освобождаемых рабов, включая женщин и детей. Основная масса закаленных бойцов была эвакуирована в последний момент, что и привело к ослаблению спартаковской армии и ее неожиданно легкому разгрому Крассом. Как известно, тело самого Спартака так и не было найдено на поле боя. Возможно, он был только ранен, и его тоже смогли эвакуировать.

Немного пофантазируем о том, куда они все могли направиться, и к чему это в итоге могло привести. Источники того времени не сообщают нам ничего об основании «неустановленными лицами» новых городов в близкой к ним части ойкумены. Так что спартаковцам пришлось отправиться либо куда-то за Гибралтар, либо на северное побережье Черного моря. Войдя в устье Днепра и поднявшись на веслах вверх по течению, они могли обосноваться на Хортице, - весьма удобное и достаточно безопасное место для людей, которые еще не наладили взаимоотношений с местными аборигенами. Как показала последующая история Запорожской Сечи, эти места весьма привлекательны для «добрых молодцев», зарабатывающих себе на жизнь ратным ремеслом. Учитывая, что эти неизвестно откуда взявшиеся «молодцы» прибыли сюда под трофейными римскими штандартами красного цвета, и вообще, как бывшие гладиаторы, должны были особо почитать красный цвет Марса, греческое население Причерноморья могло дать им имя «ρουσια», что значит «красные». Потомки спартаковских бойцов, смешавшись с аборигенами этих мест, и дали начало тому таинственному племени «русов» или «росов», о происхождении которого спорят историки. Впоследствии это племя объединило восточных славян в единое мощное государство, первыми же историческими деяниями которого – «по старой памяти» - стали отчаянные походы против Второго Рима.

Такое героическое происхождение позволило бы легко объяснить многие черты русского национального характера, а также аномальный исторический путь Руси-России. С точки зрения исторического легендирования весьма неплохо было бы заменить смутного Рюрика на колоритного Спартака. После присоединения этих мест к России, археологам следовало бы дополнительно покопаться на Большой и Малой Хортицах и найти там парочку глиняных черепков с «правильными» надписями, или трофейные легионные орлы, или, чем черт не шутит, - надгробие Спартака с выбитой на камне «правильной» версией событий.

Если же воздержаться от фантазий, то, пожалуй, придется сделать вывод, что «гипотеза эмиграции» вообще ничего не дает для понимания изучаемых нами событий. В лучшем случае это отражение внутренней агитации в армии Спартака. Возможно, идея «возвращения домой» была «морковкой», чтобы побудить к походу на север наименее решительную часть армии повстанцев. Такой мотив был особенно необходим в ситуации, когда истинные цели этого похода по каким-то причинам не могли быть открыты большинству участников.

Кроме того, планы по «эмиграции» могли быть и чистой дезинформацией со стороны Спартака. Возможно, он надеялся, что если римляне поверят в его скорый уход из Италии в Галлию или Фракию, то не будут спешить с комплектованием очередной карательной армии, и при обратном движении на юг полуострова он застанет их врасплох. Версия о переправе в Сицилию, в принципе, могла бы подействовать на нервы Крассу и заставить того атаковать восставших на невыгодной позиции. Идея о переправе на Балканы через Брундизий могла дезориентировать Красса относительной истинного маршрута спартаковской армии.

СПАРТАКОВСКИЙ МАРШРУТ В КОНТЕКСТЕ БОЛЬШОЙ ИГРЫ.

ЧАСТЬ II. ОТ ХРОНОЛОГИИ – К ГЕОПОЛИТИКЕ

1

Иллюстрация. Трофейная украинская карта с моими пометками (красным цветом – наши, желтым - хунта).

Другое популярное объяснение спартаковского маршрута (неведомое, впрочем, древним историкам) вписывает действия восставших в более широкий контекст, в общесредиземноморскую Большую Игру. Главный аргумент в пользу этой соблазнительной гипотезы - сопоставление хронологии восстания с одновременными событиями в других уголках Средиземноморья. Так, движение Спартака на север объясняют желанием соединиться с Серторием в Испании, а возвращение обратно на юг - известием о смерти Сертория и разгроме его армии. Начало восстания можно связать с «происками Митридата», союзника Сертория, который примерно в то же время вступил в столкновение с римлянами. Это тем более правдоподобно, что Спартак, по сообщению античных источников, был в тесных взаимоотношениях с союзными Митридату киликийскими пиратами, флот которых связывал между собой отдельные узлы «антисенатской Аль-Каиды», охватывавшей все Средиземноморье.

Известно, что, незадолго до похода спартаковцев на север, флот Лукулла в Эгейском море перехватил и пленил эскадру Митридата, направлявшуюся куда-то на запад. Этой эскадрой руководил римский эмигрант Марк Варий, она состояла из 10 тыс. отборных воинов на 50 кораблях. В составе десанта было немало эмигрантов-марианцев. Куда двигалась эта эскадра? Очевидно же, в Южную Италию, на соединение со Спартаком. Должно быть, Спартак затем и затеял свое восстание, чтобы подготовить плацдарм для высадки, заранее собрать провиант, разведать обстановку, обеспечить регулярное римское войско вспомогательными отрядами из рабов. Поэтому он и «тусовался» более года в Апулии и Лукании, ведя вялую войну с небольшими римскими отрядами и не наращивая до времени размер своей армии, чтобы не испугать сенат. Но когда пришло известие о разгроме десантной эскадры, эта стратегия утратила смысл, и Спартак двинулся на север, к Серторию, по дороге причиняя Риму максимально возможный ущерб.

Узнав о разгроме серторианцев, Спартак не захотел рисковать, двигаясь навстречу победоносной и весьма опытной армии Помпея. Он не просто убежал от Помпея, а заперся на крайней южной оконечности полуострова, затаился на время. Возможно, задумал оставить Помпея и Красса наедине в окрестностях Рима, в надежде, что между ними разгорится свара. Но Красс не отреагировал на проникновение Помпея в Италию, и Спартак сделал вывод, что без авторитета, добытого победой над восставшими, Красс не отважится бросить вызов Помпею. В то же время Красс оказался достаточно хладнокровен, чтобы не ввязаться в битву на невыгодных для себя условиях из-за стремления окончить войну поскорее. Спартаку пришлось прекратить «войну нервов» и выйти на честный бой.

Спартак в рамках этой версии предстает как явный агент Митридата и Сертория. Изначально он должен был подготовить плацдарм для высадки Марка Вария и открытия «третьего фронта» против сената. Истинная роль этого «гладиаторского бунта» открылась бы в момент высадки марианского десанта, и публичным лидером восстания стал бы почтенный сенатор Варий. Когда затея с десантом не удалась, Спартака отозвали на север, действовать в тылах Помпея и помогать Серторию. Когда же и Серторий потерпел крах, а Митридат в это время был оттеснен глубоко в Малую Азию, Спартак получил карт-бланш на самостоятельные действия в Италии, с целью сковать как можно более крупные силы римлян и предотвратить отправку подкреплений к Луцию Лукуллу. Спартак успешно занимался этим почти целый год, обороняясь в Южной Италии и заставляя огромную армию Красса практически бездействовать. При этом временами угрожая дороге из Рима в Брундизий, и тем самым перекрывая кратчайший маршрут для отправки подкреплений на Восток (по излюбленному римлянами маршруту Брундизий - Диррахий). А его угроза переправиться в Сицилию, по-видимому, связала некоторую часть римского флота в регионе, удаленном от театра митридатовой войны.

Дофантазируем эту версию до логического завершения. Когда дела Митридата приняли совсем плохой оборот, Спартак получил (через пиратов) истеричный приказ любой ценой переправиться на Восток, в тылы Лукулла, и заставить того ослабить свой натиск на царя. Поскольку в Восточном Средиземноморье к тому времени безусловно доминировал римский флот, успех переправы всецело зависел от конспирации. Поэтому Спартак начал активно распускать дезинформацию, надеясь, что она дойдет до римских ушей. (Подобными методами впоследствии активно пользовался Наполеон, пугая англичан переправой через Ла-Манш, и готовя в это время нападение на Австрию). Сначала он объявил, что собирается переправиться в Сицилию, - «совсем не на Балканы, а в другую сторону». Потом он демонстративно пошел прямо в Брундизий, - вероятно, римские морские офицеры весело потирали руки, собирая к Брундизию боевой флот. «А на самом деле» огромная эскадра пиратов ждала Спартака в секретной гавани в совершенно другом месте.

Маршрут из Бруттия на Брундизий, вдоль Тарентского залива, по «подошве» итальянского сапога, удобен тем, что до самого последнего момента преследователям не понятно, где именно будет осуществляться посадка на корабли: на Ионическом или на Адриатическом побережье, т.е. южнее или севернее итальянской «пятки». А «пятка» узкая и длинная: к примеру, кратчайший морской путь между Тарентом и Бари (расположенными по разные стороны ее основания) составляет 450 км и длится 3 с половиной дня (см. ORBIS), в то время как по суше прямое расстояние – около 70 км, т.е. 1 дневной переход из равноудаленной средней точки. Поэтому перехватывающий флот придется ослаблять, делить на две части.

Но вот незадача, Красс что-то заподозрил и не захотел отставать. Поскольку погрузка на корабли в необорудованной точке побережья – дело длительное и хлопотное, Спартаку пришлось все-таки сразиться с армией Красса, чтобы если не разбить ее окончательно, то хотя бы заставить некоторое время залечивать раны. Однако боевой дух войска уже упал, люди уже морально подготовились не сражаться, а эвакуироваться из Италии. Несмотря на попытки Спартака укрепить боевой дух, несмотря на успех в сражении с передовым отрядом Красса, дееспособной в решающем сражении оказалась только отборная гвардия Спартака, которая и погибла в полном составе вместе с вождем.

Кстати, эта версия позволяет удовлетворительно объяснить эпизод с закланием коня перед битвой, приводимый Плутархом: «Перед началом боя ему [Спартаку – С.К.] подвели коня, но он выхватил меч и убил его, говоря, что в случае победы получит много хороших коней от врагов, а в случае поражения не будет нуждаться и в своем». Это объяснение не удовлетворяет нас тем, что применимо к любой решающей битве любого полководца. Но вот только ни Наполеон, ни Александр Македонский, ни Цезарь своих коней перед битвой почему-то не убивали, и даже Гудериан с Роммелем не имели обыкновения взрывать перед боем свой командирский танк. Похоже, смысл этого поступка в другом: Спартак клятвенно заверял своих воинов, что эта битва в Италии «уж точно последняя». Конь не нужен потому, что дальнейшая война в Италии не планируется, а ограниченность в транспортных средствах не позволяет взять коней с собой. «Напрягитесь, пацаны, в последний раз: побеждаем, и сразу отплываем. Честно-честно!», - вот что хотел сказать Спартак этим поступком.

На первый взгляд, этой трактовке противоречит сообщение Плутарха об энтузиазме восставших, которые, после победы над передовым отрядом Красса, вдруг захотели броситься в решающую битву. Якобы, Спартак вынужден был сразиться с Крассом вопреки своей воле, под давлением войска. Ранее Плутарх сообщает, что из Италии Спартак не мог уйти тоже под давлением войска. Скорее всего, в обоих случаях мы видим не проявление «казацкой вольницы», а наоборот, «политтехнологии» Спартака по управлению этой вольницей. Как человеку, знакомому с советской практикой «добровольно-принудительных» мероприятий, мне не верится в «вольницу», которая всякий раз изображает из себя «коммунистов вперед».

Если бы войско само по себе горело желанием броситься в бой, не пришлось бы устраивать перформансы с закланием коней. Думаю, что в случаях, когда принимаемые решения могли вызвать недовольство со стороны большей части войска, специально подобранные люди устраивали шумный «одобрямс» тому решению, которое втайне принял Спартак, и «брали на слабо» остальных. А Спартак, подобно Борису Годунову при избрании на царство, как бы нехотя «подчинялся демократии», и убеждал остальных поступить так же, дабы не разделять силы.

Чтобы проверить «версию от хронологии», популярную у любителей истории, но не популярную у историков, давайте выпишем все происходившее в Средиземноморье в 75-70 гг. до н.э. в четком хронологическом порядке. За основу для хронологии возьмем периохи (краткие конспекты) соответствующих книг Тита Ливия (целиком они не дошли), добавив кое-где фактуру из Флора и Аппиана.

-75 г. - Митридат, заручившись союзом с Серторием, начинает войну против римского сената и наносит римлянам поражение на суше и на море при Халкидоне. Серторий в Испании успешно отбивается от Помпея и Метелла, заставляет их разделить свои силы.
-74 г. – Луций Лукулл и союзники римлян начинают теснить Митридата в Малой Азии. Помпей начинает теснить Сертория в Испании.
-74 г. (конец) - Спартак и 70 гладиаторов сбегают из Капуи и начинают партизанить в районе Везувия.
- 73 г. (середина) – Серторий в Испании убит заговорщиками, руководство переходит к Перперне.
-73 г. (середина) - Спартак, разгромив Клавдия и Вариния, добивается доминирования в Южной Италии.
- 73 г. (конец) – Лукулл наносит поражение Митридату при Кизике. Митридат, сам эвакуируясь в Понт, направляет в Эгейское море эскадру Марка Вария с 10 тыс. отборных воинов на 50 кораблях. Римляне добиваются успеха также во Фракии против дарданов.
- 72 г. (начало) – Лукулл перехватывает у Лемноса (север Эгеиды) эскадру Марка Вария.
- 72 г. (первая половина) Спартак начинает поход на север Италии, громит двух консулов и проконсула Кассия, доходит до Альп.
- 72 г. (середина) – Перперна разбит Помпеем, последний готовится к возвращению в Италию. Митридат, оттесненный в центр своих владений, собирает силы для последнего решающего сражения.
-72 г. (конец) – Спартак спешно возвращается на юг Италии и начинает войну с Крассом.
-71 г. (первая половина) – Спартак сковывает силы Красса, отвлекает римский флот имитацией переправы в Сицилию.
-71 г. (середина) – Луций Лукулл уничтожает армию Митридата под Кабирой, тот скрывается в Армении. Марк Лукулл завершает покорение Фракии. Помпей вступает в Италию.
-71 г. (середина) Спартак меняет стратегию от обороны к нападению, перерезает поставку подкреплений Лукуллу по маршруту Брундизий-Диррахий, затем бросается в сторону Капуи и Рима и терпит поражение от Красса.

Первый же вывод, который можно сделать, исходя из относительной хронологии событий, показывает, что Спартак мог спешить в Испанию «к Серторию» только для того, чтобы возложить цветы на его могилку. Серторий был убит задолго до спартаковского похода на север. Спартак мог идти только на помощь к Перперне, к той более умеренной группе марианской оппозиции, которую смущал радикализм Сертория. Перперна – соратник мятежного консула Лепида. После поражения лепидовского мятежа он в 77 г. до н.э. увел большую часть мятежной армии на помощь Серторию. Другая часть этой армии рассеялась по Италии и, возможно, ее бойцы примкнули к Спартаку перед его походом на север. (Эту тему мы обсуждали выше).

Складывается логичная картина. Те соратники покойного Лепида, которые не хотели эвакуироваться из Италии из-за неприязни к Серторию, после его устранения, когда серторианский мятеж был возглавлен приверженцами Лепида, сменили решение и захотели присоединиться к своим старым вождям. Те из них, кто еще раньше стал сотрудничать со Спартаком, помогли добиться взаимовыгодного соглашения. Опытные марианские ветераны усиливают армию Спартака до уровня, позволяющего ему вступать в линейные сражения, а он ведет эту армию на север, на помощь Перперне. Эта версия позволяет объяснить не только мотивацию похода на север, но и внезапное качественное усиление армии Спартака незадолго до этого похода.

Вторая важная поправка относится к информации об эскадре Вария (или Мария, или Магия), которая, якобы, намеревалась высадиться в Италии. Авторы статьи в Википедии «Третья Митридатова война» прямо так и написали (на 06.02.2014): «Лукулл уничтожил вышедшую в Эгейское море понтийскую эскадру Марка Мария, которой было поручено высадиться в Италии и разжечь там гражданскую войну». Увы, нигде, ни в одном античном источнике домысла о десанте в Италию нет. Максимум, что могло входить в задачи этой эскадры, – беспокоить тылы Лукулла в Эгейском регионе, чтобы помочь беспрепятственному отступлению основной армии Митридата. Дело в том, все это происходит после колоссального поражения Митридата под Кизиком, которое существенно изменило прогнозы на исход войны. Моральный дух этого воинства – по сути, беженцев после разгрома, - вряд ли допускал какие-то амбициозные проекты. Лукуллу они сдались почти без боя. Долгое пребывание Спартака в Южной Италии вряд ли как то связано с ожиданием этой эскадры и имеет сугубо локальные причины.

Здесь нужно упомянуть о версии Аппиана, который считает, что после смерти Сертория в 73 г. до н.э. присланные им Митридату «военспецы» стали сознательно вредить ему и подавать неправильные советы. В частности, один из них виновен в поражении Митридата под Кизиком зимой 73/72 гг. до н.э. и, по сути, – в проигрыше всей войны.

«Люций же Магий, послуживший посредником между Серторием и Митридатом, теперь, когда Серторий был уже убран с дороги, стал тайно сноситься с Лукуллом и, получив от него обещание безопасности, стал советовать Митридату не обращать внимания, если римляне пойдут и станут лагерем, где им угодно. Он говорил, что два легиона, бывшие под начальством Фимбрии, хотят перейти на его, Митридата, сторону и тотчас соединиться с царем, так чего же ему стремиться к бою и кровопролитию, если он может без боя победить врагов. Ничего не подозревая, Митридат безрассудно согласился с его доводами и не помешал римлянам безопасно пройти через теснины и укрепить против него высокую гору. Владея ею, римляне могли безопасно подвозить с тылу продовольствие; что же касается Митридата, то они рассчитывали, что озером, горами и реками они отрежут его от всяких возможностей подвоза провианта по суше, разве только с трудом ему удастся кое-что получать: у него не было уже широких проходов, а атаковать Лукулла он уж не мог из-за недоступной позиции, завладеть которой он сам пренебрег. Так как приближалась зима, то следовало ожидать, что доставка по морю окажется затруднительной». (Аппиан, «Митридатовы войны», п. 72)

Кстати, этот отрывок позволяет хронологически связать между собой событийные ряды в отдаленных друг от друга регионах и поправить неточность, наличествующую в периохе книги Ливия. Из него ясно, что смерть Сертория предшествовала (как минимум на полгода) поражению Митридата под Кизиком. По-видимому, и смещение Сертория, и предательство марианцами Митридата, - это результат общего отрезвления в среде лидеров антисенатской оппозиции, которое привело к господству более умеренной политики и к попытке наладить компромисс с умеренной частью сулланской партии. Отказавшись от формулы «против Путина объединяться хоть с Дьяволом», римские нацдемы пришли к здравой идее о том, что Родину все-таки нужно беречь. Известно, что Перперна, захваченный Помпеем, выдал ему обширную переписку со своими тайными сторонниками в римском сенате. Значит, умеренные политики с обеих сторон, обеспокоенные ослаблением Рима, пытались найти компромисс. Со стороны марианцев частью этого компромисса могла быть замена «упертого» Сертория дипломатичным Перперной и отказ от поддержки Митридата. В свете этой информации нас не удивляет малая боеспособность прекрасной эскадры Вария: он ее, по-видимому, изначально собирался сдать Лукуллу.

Как оказалось впоследствии, умеренные крылья обеих партий сделали ставку на Помпея, как единого кандидата. Или же Помпей навязал им себя в таком качестве, имя на руках компрометирующую переписку Перперны (которую он, якобы, «сжег не читая», - т.е. избавил себя от необходимости ее обнародовать). Отсюда следует, что после устранения Перперны «куратором» Спартака стал Помпей (точнее, те марианцы, которые сделали ставку на Помпея). Учитывая дальнейшие действия Спартака, это предположение выглядит правдоподобно. Сначала Спартак стремительно вернулся на юг, устраняя саму возможность столкновения с Помпеем. Потом начал бороться с Крассом, соперником Помпея. При этом довольно долго применял оборонительную тактику, затягивая войну и ухудшая рейтинг Красса. Сковав Красса в Бруттии, на максимальном удалении от Рима, в то время как к Риму шествовал Помпей, Спартак начал с Крассом «войну нервов». Он провоцировал его либо ринуться в бой на невыгодной позиции, либо осрамиться в глазах римлян, оставив борьбу с повстанцами и вернувшись к Риму, чтобы нейтрализовать влияние Помпея. Не понятно, однако, почему Спартак оставил эту тактику и позволил себя разгромить. Вероятно, он осознал, что у Красса – железные нервы, и дальнейшее затягивание развязки приведет лишь к тому, что Помпей уладит свои дела в Риме, и тогда Спартак с его армией перестанет быть кому-либо нужным.

Не случайно и то, что на окончание «сидения в Бруттии» приходится известие о попытке переговоров Спартака с Крассом. Возможно, Спартак сделал вывод, что прежние кураторы решили его «слить», и вознамерился «сменить команду», объединившись с Крассом против Помпея. Необъяснимое ослабление армии Спартака в последнем сражении с Крассом тоже может объясняться разрывом отношений с марианцами. После соглашения верхушки оппозиционеров с Помпеем, бывшие «лепидовцы», то есть наиболее профессиональная часть бойцов, могли массово покинуть армию Спартака. Само направление последнего спартаковского броска – Капуя и Неаполь, - говорит о многом. Если исходить из гипотезы, рассмотренной выше, именно там могли обитать люди, стоявшие у истоков восстания. Спартак, осознав, что его «сливают», решил встретиться с кураторами лично и потолковать по-свойски.

Если же умерить полет фантазии и попытаться выделить из «хронологической» гипотезы более-менее обоснованное ядро, то у нас останется только очевидная корреляция между походом Спартака на север и деятельностью Перперны в Испании. И это гораздо более интересное «совпадение», чем излюбленная поп-историками связка Спартак-Серторий. Получается, что Спартаку по каким-то причинам было не все равно, кто именно управляет мятежниками в Испании: Серторий или Перперна. Почему-то при жизни Сертория он на север не спешил, а вот после перехода власти к Перперне вдруг заторопился. Это уже само по себе намекает на вовлеченность Спартака во внутриримскую политику. А также позволяет найти неплохое объяснение внезапному качественному усилению его армии перед походом на север. Если Спартак с конца 73 г. координировал свои действия с фракцией Лепида-Перперны, то логично предположить, его армия могла быть усилена той частью бойцов Лепида (опытных ветеранов гражданских войн), которые не ушли в Испанию вместе с Перперной в 77 г. до н.э. и затаились в Италии.

Впрочем, вдумчивый читатель может скептически отнестись к этому выводу, указав на то, что мобильников ни у Спартака, ни у Перперны с Митридатом не было. Не было также электронной почты, Твиттера и Фейсбука. Спартака от Перперны отделяло 2 тыс. км (по прямой), а ТВД Сертория и Митридата была разделены расстоянием 4-5 тыс. км, причем гонцу надо было дважды пересечь «линию фронта». Возможно, Спартак выступил в северный поход все-таки на помощь Серторию, просто информация о смерти последнего пришла, когда он уже добрался до границ Италии. Так же и в лагерь Митридата информация о смерти Сертория могла прийти уже после начала осады Кизика, и рассуждения о коварстве марианцев – просто фантазия Аппиана. Все наши тонкие хронологические сопоставления могут рассыпаться перед лицом того простого факта, что скорость распространения информации в те времена измерялась месяцами. По счастью, существует проект ORBIS, позволяющий в деталях рассчитать транспортные маршруты античного мира, исходя из реалий того времени (включая не только затрачиваемое время, но даже стоимость билета и доставки багажа).

Для морского маршрута Сагунт-Кизик, отражающего дистанцию между Серторием и Митридатом в середине 73 г. до н.э. (накануне осады Кизика), мы получаем 43 дня пути. Митридатовы пираты, плавающие у побережья Испании, узнав о таком громком событии, как смерть Сертория, вполне могли донести эту информацию до Малой Азии всего за полтора месяца.

2

Иллюстрация. Маршрут Сагунт--Кизик, рассчитанный с помощью ORBIS.

При посредстве тех же пиратов, до Спартака, находившегося в Южной Италии, информация о смерти Сертория могла долететь всего за две недели. Так что он явно не был слепым котенком, отправляясь в северный поход через несколько месяцев после этого события.

3

Иллюстрация. Маршрут Сагунт--Вибо-Валентия, рассчитанный с помощью ORBIS.

И, наконец, Спартака и Митридата разделял примерно месяц пути. Зимой 72/71 г., когда Спартак отсиживался в Бруттии, а Митридат был оттеснен Лукуллом в глубинные районы своих владений, послание от одного к другому могло быть доставлено за 35 дней.

4

Иллюстрация. Маршрут Вибо-Валентия--Котиора, рассчитанный с помощью ORBIS.

Впрочем, что касается популярной у поп-историков связки «Спартак-Митридат», то она относится целиком к области фантазий. Об этой гипотезе не упоминает ни один из античных историков, даже просто ради красного словца или черного пиара. Даже Аппиан, мыслящий вполне «конспирологически» и рассказывающий о взаимодействии Сертория с Митридатом, не допускал и мысли о том, что Митридат был хоть как-то связан со Спартаком. Об этом красноречиво свидетельствует следующий отрывок из его «Митридатовых войн»:

«109. Митридат, тем не менее, даже тогда носился с планом не ничтожным или соответствующим его несчастиям: он задумал, пройдя через область кельтов, с которыми он для этой цели давно уже заключил и поддерживал союз и дружбу, вместе с ними вторгнуться в Италию, надеясь, что многие в самой Италии присоединятся к нему из-за ненависти к римлянам; он знал, что так поступил и Ганнибал, воюя в Испании, и вследствие этого был особенно страшен римлянам; он знал, что и недавно почти вся Италия отпала от римлян вследствие ненависти к ним и была в долгой и ожесточенной войне с ними и вступила в союз против них со Спартаком - гладиатором, человеком, не имевшим никакого значения».

Очевидно, Аппиан полностью исключает версию о каких-либо контактах Митридата со Спартаком и об участии Митридата в инспирации или поддержке восстания. Иначе он упомянул бы об этой версии именно в этом месте своей книги.

ГЛАВА 10. СПАРТАКОВСКИЙ МАРШРУТ В КОНТЕКСТЕ БОЛЬШОЙ ИГРЫ.

ЧАСТЬ III. ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ ДЕТЕРМИНИЗМ

Скучная истина состоит в том, что для объяснения перемещений Спартака можно обойтись без гипотез, выводящих нас за рамки Италии. Практически все действия армии восставших могут быть мотивированы одним из следующих пяти факторов:

1. Расширение базы восстания.

Так, для объяснения похода на север полуострова достаточно такого аргумента, как желание расширить базу восстания и нанести максимальный вред Риму. В результате этого похода армия Спартака значительно увеличилась, и появился второй центр восстания в Этрурии, севернее Рима. Если провести параллель с восстанием в Новороссии, то Этрурию можно уподобить Закарпатской области – очагу «прорусских настроений» глубоко в тылу врага. При этом напомню, что «базу восстания» не следует сужать до ареала, занимаемого непосредственно основной армией Спартака. Выше рассматривались аргументы, позволяющие предположить, что обширные территории (особенно на юге полуострова) оставались под контролем партизанской сети, даже когда армия Спартака оперировала в удалении от них. Эти территории могли поставлять главной армии продовольствие и новобранцев.

2. Реакция на действия противника и выбор территорий, наиболее удобных для сопротивления.

Возвращение главной армии на юг Италии объяснялось, с одной стороны, необходимостью максимально отдалить момент, когда придется сражаться против Красса и Помпея одновременно, а с другой стороны, тем, что этот регион, по ландшафтно-географическим причинам, более удобен для ведения длительной войны на истощение, чем Северная, а тем более Средняя Италия. Это показал опыт Ганнибала, который здесь целое десятилетие сопротивлялся Риму при опоре почти исключительно на местные ресурсы. И действительно, вернувшись на юг, Спартак начал «обустраиваться всерьез и надолго», основав своего рода столицу в городке Фурии.

3. Вопросы снабжения разросшейся армии.

Еще одна очевидная причина для похода в Среднюю и Северную Италию – необходимость «разгрузить» Южную Италию после года боевых действий. И наоборот, ударить по ресурсам, на которые опирались римские власти. Рассредоточение разросшейся армии Спартака после возвращения на Юг, приведшее к атакам Красса на разрозненные отряды, также могло быть вызвано соображениями снабжения (а не конфликтами между разными командирами или этническими группами).

4. Взаимоотношение с местным населением и региональными элитами.

Учитывая значительную долю свободных уроженцев Южной Италии в армии Спартака, поход на Север мог быть мотивирован не только фактическим истощением южноитальянских ресурсов, но и нежеланием дополнительно угнетать местное население поборами. Быстрый уход Спартака из Северной Италии, из зоны обитания галлов, вероятно, тоже связан с настойчивым «пожеланием» местных сильных общин. Они предоставили ему множество новобранцев (как свидетельствует Аппиан, армия восставших здесь разрослась до 120 тыс.), но, очевидно, не захотели превращать свою землю в арену войны. Такого мотива, как реванш за предшествующую гражданскую войну и возвращение конфискованных земель, у галлов не было. Этрурия на севере и Апулия-Лукания-Бруттий на юге стали главными базами Спартака по той причине, что население там было больше всего недовольно исходом гражданских войн и пострадало от земельных конфискаций. В то же время Самний такой базой не стал, поскольку уже был опустошен геноцидом Суллы. По средней Средней Италии Спартак мог только «пробежаться», как по вражеской стране, потому что этот регион был насыщен старыми римскими и латинскими колониями, традиционно лояльными центральному правительству.

5. Географические особенности Италии.

Многие нюансы маршрутов Спартака связаны с особенностями местной географии и римской дорожной сети.

1

Карта. Магистральные дороги Италии во времена Римской Империи и основные торговые центры. Во времена Спартака сеть римских дорог была несколько реже (существенно реже – за пределами Италии). (Из проекта ORBIS)

Как видим, «все дороги ведут в Рим» - это не просто метафора. Маршрут быстрого перемещения из Южной Италии в Северную, и обратно, мог пролегать либо через Рим, либо по Адриатическому побережью. Когда вы видите на исторических картах, что Спартак в своем движении обошел Рим по максимально удаленной дуге, это связано не с его страхами, а с тем, что другой путь в обход Рима увяз бы в проселочных дорогах. Выбор магистральной дороги свидетельствуте как раз об уверенности Спартака в собственных силах, в том, что римлянам ему нечего противопоставить.

2

Карта. Кратчайший (по времени) маршрут перемещения из Южной Италии в Северную, рассчитанный с помощью программы ORBIS. Вопреки интуиции, кратчайший маршрут во времена Рима шел не «по прямой», а «дугой» по побережью Адриатики. Именно так и прошел Спартак. Расстояние 733 км. Вариант за 25 дней – для тяжелого войска, отягощенного обозами. Вариант за 12,5 дней – для небольшого отряда, который движется налегке.

Общая сеть дорог, включая проселочные, была гуще примерно примерно на порядок, чем это показано на этих картах. То же самое касается населенных пунктов. «Пустынный и бездорожный треугольник» на юге, где в основном действовал Спартак, на самом деле был не «более пустынен», а более провинциален, там преобладали малые городки с аграрной специализацией и проселочные дороги (которые видны на более подробных картах римской Италии). За Спартаком пошла «самая глубинка», «одноэтажная Италия», пострадавшая от земельных конфискаций.

География позволяет также оценить вес различных факторов при принятии Спартаком тех или иных стратегических решений. Например, позволяет отвергнуть гипотезу о том, что Спартак всерьез хотел уйти из Италии в Галлию, но не сделал это вынужденно, потому что Помпей, избавившись от серторианцев, мог перехватить его по дороге. Главной армии Помпея потребовалось бы почти два месяца, чтобы добраться из-за Пиренеев до Мутины. И это при условии, что она начнет свой путь, не подавив оставшиеся очаги сопротивления. У Спартака было достаточно времени, чтобы за это время обойти или перейти Альпы и направиться на север, в галльские территории, неподконтрольные римлянам. Вряд ли Помпей стал бы тратить время на безнадежное преследование, учитывая его политические планы в Риме.

4

Карта. Кратчайший (по времени) маршрут для армии, направляющейся из Северной Испании в Северную Италию, рассчитанный с помощью программы ORBIS. Расстояние 1,5 тыс. км, время – более 50 дней.

Гипотезы о координации действий Спартака с какими-то влиятельными внеитальянскими силами, предполагающие у него за спиной фигуры Митридата, Сертория и т.п., если их основывать исключительно на «странностях» спартаковского маршрута, в конечном итоге отсекаются бритвой Оккама. Восстание Спартака в этом ракурсе прочитывается как сугубо местное дело: как регионалистское восстание Юга Италии против римской олигархической группировки, недавно победившей в гражданской войне и не желающей считаться ни с кем. Лучшей аналогией здесь является современное восстание на Донбассе. Некоторое сходство видно даже в деталях: в обоих случаях затравкой для восстания стали «непонятно откуда взявшиеся» то ли разбойники, то ли наемники, за которыми, очевидно, инкогнито стояли местные элиты. И только со временем этот первичный костяк стал центром консолидации местного населения, которое ранее было затерроризировано олигархами. Поход в Центр и Север в этом ракурсе является всего лишь эпизодическим рейдом, с целью сохранить ресурсы «родного» региона, потревожить тылы противника, набрать новых бойцов и найти новых союзников.

В дополнительных объяснениях нуждаются не отсутствующие «странности» маршрута, а странности иного рода. Например, необъяснимое качественное усиление армии Спартака накануне похода на север. А добавив к этому хронологическую корреляцию этого похода с деятельностью Перперны в Испании, можно сделать предположение о вливании в состав спартаковской армии значительного контингента ветеранов лепидовского мятежа. Что могло означать определенные договоренности с марианской оппозицией. С другой стороны, как мы видим сегодня в Донецке, военные профессионалы, недовольные римской олигархией, могли откликнуться на это восстание в личном порядке, без «команды сверху».

О других подобных странностях, малозаметных, если рассматривать восстание in toto, мы поговорим в следующей главе. Это, например, странное попустительство, проявленное властями на первом этапе восстания, когда спартаковцам позволили много месяцев грабить регион, удаленный от Рима всего на 200 км и усеянный виллами богатейших людей Италии. Это и необъяснимая настойчивость Спартака на последнем этапе восстания, когда он упорно стремился прорваться к Капуе и Неаполю. Это и странная тактика, выбранная им в последней битве, когда он стремился, скорее, уничтожить лично Красса, чем разгромить его армию. Выявлению и анализу этих странностей поможет детальный обзор всех этапов восстания в свете перечисленных выше пяти факторов.

Давайте нарисуем общую картину восстания, разбив его на ряд очевидных этапов и резюмируя все, что было сказано в предыдущих главах нашего исследования. Детали и хронологию событий мы восстановим на основе сообщений Плутарха, Аппиана, Саллюстия, Флора и Орозия, а также из соображений наибольшего правдоподобия. (У разных авторов детали событий несколько отличаются, но для наших целей это не принципиально).

Период №1. Партизанские действия в окрестностях Везувия (середина 74 – начало 73 гг. до н.э.)

Источники дружно сообщают, что, совершив побег из Капуи, Спартак и его команда обосновались на Везувии и несколько месяцев почти безнаказанно партизанили в его окрестностях. Это, пожалуй, наиболее вопиющая странность за всю историю восстания. Как вы думаете, сколько времени просуществовал бы партизанский отряд, облюбовавший окрестности московской «Рублевки» или французского «Лазурного Берега» и промышляющий разграблением тамошних вилл и дворцов? Неделю? Три дня? Я думаю, что не более суток. Между тем, Везувий находится почти у ворот Неаполя, господствует над побережьем Неаполитанского залива и над местностью, где расположено множество вилл, принадлежащих римской верхушке. Поблизости находится и местечко Байи – главный аристократический курорт Римской Италии (по значимости - примерно как Баден для русских в XIX веке).

Карта окрестностей Везувия, где показаны склоны горы. Окрестный курортный регион усеян множеством роскошных вилл. Если местные власти «в доле» и смотрят на разбой сквозь пальцы, то более удобного места для лагеря разбойников нельзя и придумать. Похищенные с мажорских вилл уникальные раритеры можно было, через посредников, сбывать в Неаполе тамошним снобам.

Если Спартак сумел так долго не привлекать к себе внимания «больших шишек» в Риме, то значит, его нападения на виллы были строго адресными. Он знал, кого можно обижать, а кого – лучше не трогать. Кроме того, напрашивается мысль о сокрытии информации со стороны местных властей и о сознательном саботаже борьбы с повстанцами. Это вписывается в нашу гипотезу (см. Главу 9) о том, что изначально за Спартаком и его отрядом могли стоять региональные элиты курортного региона Капуи и Неаполя, недовольные «отжимом» недвижимости со стороны римского нобилитета во времена сулланских репрессий. Мародерство спартаковцев и попавших под их «крышу» других местных банд, оставшихся со времен Гражданской войны, уменьшало ценность этой недвижимости в глазах столичного капитала. Вероятно, миссией Спартака было сделать это насилие адресным, предотвращая, с одной стороны, разграбление поместий местных собственников, а с другой стороны, оставляя нетронутыми виллы слишком крупных фигур Рима, которые могли бы ускорить принятие карательных мер.

Боевые столкновения на этом этапе заключались в разгроме мелких карательных отрядов, составленных из всякого сброда, присылаемого из Капуи практически «на убой», без шансов на победу. Завершается этап первой заметной победой спартаковцев:

1) Партизанская победа Спартака над легатом Клавдием Глабром у Везувия (3 тысяч воинов у римлян, 1-3 тысяч у восставших).

Глабр стал жертвой косности своего мышления. Он полагал, что запер на Везувии все силы восставших, тогда как это был только штаб обширной партизанской сети, многочисленные отряды которой окружили со всех сторон его лагерь и устроили «темную». После этого успеха местные покровители уже не могли скрывать размах деятельности Спартака от внимания римского сената, и характер войны по необходимости изменился.

Период №2. Cобирание повстанческой армии в Южной Италии (вторая половина 73 г. до н.э.)

Ареал восстания значительно расширился, началась трансформация группы банд в полноценную армию. Этот период можно разделить на три этапа.

На первом этапе борьба продолжалась в Кампании. После разгрома легатов претора Вариния (что заставило последнего укрыться в Кумах), спартаковцами были взяты города Нола и Нуцерия.

В конце лета основные силы повстанцев покинули «курортную» Кампанию и переместились в аграрно-пастушескую Луканию, где Спартак нашел множество новых рекрутов. Кроме того, он таким образом защитил имущество своих кампанских покровителей от неизбежных последствий крупномасштабной войны. При этом в Кампании могла оставаться партизанская сеть, продолжавшая «оказывать влияние на локальный рынок недвижимости». Переход Спартака в новые регионы, возможно, сопровождался договоренностями с местными элитами и включал в себя стремление нанести минимальный ущерб кормящему ландшафту. Во всяком случае, источники сообщают о разграблении только трех городов Лукании: Форум Аннея, Фурии, Метапонт.

Перейдя Пицентинские горы, достигнув плодородной долины реки Агри в Лукании и усилившись местными добровольцами, армия Спартака осенью разгромила основные силы Вариния. Последний поплатился за то, что не ожидал столь резкого роста численности и/или боеспособности повстанцев.

На третьем этапе спартаковцы промаршировали по большой дороге на юг через всю Луканию до Консенции в Брутии. Потом повернули на север, захватили Фурии и дошли до Метапонта, в хлебных окрестностях которого остановились на зимовку. Войско пополнялось, тренировалось и готовилось к походу на Север. Надо полагать, что вся Лукания и прилегающие к ней части Бруттия, Апулии и Калабрии в это время контролировались отрядами повстанцев. Поэт Гораций впоследствии жаловался, что в этом регионе не найти старого вина – все вымела спартаковская «продразверстка».

Карта. Действия Спартака между победой над Глабром и походом на Север. Маршрут (моя любительская реконструкция): Везувий – Салин (недалеко от Помпей), где был разгромлен Коссиний – Нуцерия (взята) – Нола (взята)– Пицентийские горы – окрестности Эбура – Нары Луканские – Форум (захвачен наскоком) – долина реки Агри - разгром Вариния (где-то поблизости) – Консенция – Фурии (взяты) - Метапонт (взят).

Боевые столкновения на этом этапе (помимо захвата и разграбления городов):

2) Несколько побед Спартака в полупартизанской маневренной войне против претора Публия Вариния и его командиров (Фурия, Коссиния, Торания) в Кампании и Лукании (не более 10 тысяч воинов у римлян, 10-20 тысяч у восставших).

Период №3. Поход в Среднюю и Северную Италию (первая половина 72 г. до н.э.)

После победы над Варинием самоуверенность восставших резко возросла, и они бросают вызов консульским армиям. Поход на север Италии, помимо задачи (1) расширения ареала восстания, (2) экономии ресурсов Южной Италии и (3) нанесения ущерба регионам, откуда сенат черпал ресурсы, намекает на (4) поддержку Перперны в Испании. Качественное усиление армии Спартака могло быть связано с вливанием в нее множества бывших соратников Лепида и Перперны, осевших на юге Италии, через посредство региональных элит (см. часть I Главы 7). Из-за разгрома Перперны Помпеем в момент подхода Спартака к Альпам, мы никогда не узнаем, входило ли возвращение на юг в планы Спартака изначально, или же он собирался отправиться в Испанию и ударить в тыл Помпею.

Источники ничего не сообщают о том, сколько времени провел Спартак в Цизальпийской Галлии и чем он там занимался. Неизвестно даже, взял ли он город Мутину или какие-то другие населенные пункты в этом регионе. Не известно, враждовал ли он с местным галльским населением, или пользовался его поддержкой. Нужно иметь в виду, что Цизальпийская Галлия практически не пострадала в предшествующих гражданских войнах и сохранила свой демографический потенциал. Аппиан сообщает, что войско повстанцев возросло здесь до 120 тысяч человек. Флор сокращает это число до 49 тысяч. Возможно, здесь нет противоречия: Флор говорит про воинов, а Аппиан – про общий размер «табора», включая некомбатантов (женщин, торговцев, возчиков, носильщиков и т.п.).

Ни о каких столкновениях с римским правительством в Галлии после ухода главной армии Спартака нам не сообщают. Похоже, Спартак здесь собрал под свои знамена всех желающих и предпочел спешно покинуть регион, поскольку местные общины не выказали желания присоединиться к мятежу. У Спартака не было резонов ссориться с общинами этого густонаселенного региона.

Проход Спартака по регионам Средней Италии, прилегающим к Адриатике, по-видимому, не оставил никаких следов, кроме разрушений и пожарищ. А вот Этрурия, куда основная армия не заходила, была включена в партизанскую сеть. Тот крупный отряд спартаковцев, который Помпей обнаружил в Этрурии, скорее всего, был послан сюда из Галлии.

Карта. Северный поход Спартака (моя любительская реконструкция). Спартак и Крикс шли по разным дорогам двумя колоннами, видимо, надеясь взять в клещи Геллия. Но Геллий переиграл их в маневрах и разгромил Крикса. Спартак бросился вперед, застал врасплох Лентула, разгромил его легатов и захватил обоз. Затем он разбил объединенную армию обоих консулов, попытавшихся перекрыть ему дорогу на север. Напоследок он уничтожил Кассия у Мутины

Боевые столкновения на этом этапе (здесь основные источники несколько расходятся):

3) Разгром Крикса консулом Геллием (или претором Аррием) у горы Горган (1 легион = около 10 тысяч воинов у римлян, 10-20 тысяч у восставших).

4) Победа Спартака над легатами консула Лентула и захват обоза (или же поочередная победа над обоими консулами) (1-2 легиона = от 10 до 20 тысяч воинов у римлян, 20-30 тысяч у восставших).

5) Победа Спартака над объединенной армией консулов Геллия и Лентула (2 легиона = около 20 тысяч воинов у римлян, 20-30 тысяч у восставших).

6) Победа Спартака над претором Кассием у Мутины (10 тысяч воинов у римлян, 20-30 тысяч у восставших).

В скобках указана примерная численность участников каждого сражения, сдвинутая в сторону наиболее низких оценок, даваемых разными источниками. При этом оценка численности римского легиона варьирует от 5 до 10 тыс. человек, учитывая, что приданные легиону вспомогательные части могли удваивать его размер. Из соображений правдоподобия, легионы консулов Геллия и Лентула следует считать 10-тысячными, иначе было бы странно с их стороны дробить двухлегионную армию в попытке окружить 30-тысячную орду, уже доказавшую свою боеспособность.

Период №4. Возвращение армии Спартака в Южную Италию и рассредоточение там (вторая половина 72 г. до н.э.)

На решение о возвращении армии на юг, по-видимому, повлияло два события: (1) известие о разгроме марианского восстания в Испании и о скором возвращении Помпея и (2) информация о формировании в Риме новой армии под предводительством Красса. Второе событие, по-видимому, было решающим, и именно оно предопределило поспешность отступления Спартака (о которой рассказывают источники). Спартак опасался не того, что «вдруг нагрянет Помпей» - тому из Испании было еще топать и топать, а того, что Красс сумеет отрезать его от Южной Италии. Спартак принял разумное решение перенести войну к югу от Рима, в регионы, которые были его основной базой, отдалив момент, когда придется сражаться с обеими римским армиями.

Еще одна важная причина поспешности Спартака – необходимость обеспечивать продовольствием свою разросшуюся армию. По-видимому, ни на севере, ни тем более в средней части полуострова он не нашел общин, готовых снабжать его продовольствием по доброй воле, а «на подножном корму» и грабежами вокруг дороги армию размером более 40 тыс. человек прокормить затруднительно. Отступление Спартака на юг отчасти можно сравнить с отступлением Наполеона из Москвы. В обоих случаях полководец, после серии блестящих побед, «внезапно» был вынужден поспешно отступить, «убегая вприпрыжку». Только Наполеон на обратном пути растерял свою армию, а Спартак, наоборот, привел на Юг воинов вдвое больше, чем у него было до похода.

Вполне возможно, что, будь на месте Спартака Наполеон, отступление выглядело бы «по-наполеоновски»: с деморализованной от голода и усталости армией, с брошенными телегами, наполненными награбленным добром, с многочисленными отставшими, добиваемыми преследующим неприятелем. Но Спартак не переоценивал свои возможности и заранее предпринял необходимые меры. Аппиан сообщает, что он избавился от излишнего «багажа» и перестал принимать добровольцев. И, скорее всего, разогнал большую часть некомбатантов. Кстати, отряд спартаковцев, впоследствии найденный Помпеем в Этрурии, возможно, был чем-то вроде «инвалидной команды», составленной из некомбатантов, раненых и слабых бойцов, которые не смогли бы выдержать нужный темп.

На основании источников мы может составить более-менее целостную картину того, что произошло после возвращения на Юг.

1) Спартак превратил в свою столицу городок Фурии и стал собирать там запасы продовольствия.

2) Армия Спартака разделилась на несколько частей и рассредоточилась по региону, собирая припасы, чем и воспользовался Красс, нанеся поражение небольшому отряду.

Карта. Возвращение Спартака на юг и атаки Красса (моя любительская реконструкция). Красс поджидал Спартака в Пицене, основной армией прикрывая Рим и нависая над дорогой вдоль побережья, а отрядом Меммия - тревожа арьергард Спартака. Спартак разбил зарвавшегося Меммия и проскользнул мимо Красса. Далее Спартак двинулся на Юг вдоль Адриатики, через Апулию, а Красс - через Самний, прикрывая Лациум и Кампанию. Спартак обосновался в Фуриях и стал готовиться к зимовке, собирая припасы со всей Лукании. Красс, укрепив мораль своей армии, выдвинулся в Луканию и стал уничтожать фуражиров Спартака.

Боевые столкновения на этом этапе:

7) Победа Спартака над Меммием, легатом Красса, в Пицене (2 легиона = около 20 тысяч воинов у римлян, около 50 тысяч у восставших).

Именно после этой битвы Красс провел знаменитую «децимацию», наказав каждого десятого из зачинщиков бегства.

8) Разгром небольшого отряда спартаковцев Крассом где-то в Лукании. (8 легионов = 50-80 тысяч воинов у римлян, 6-10 тысяч у восставших).

Период №5. Новая консолидация армии Спартака и оборонительная война с Крассом на границе Бруттия (конец 72 – начало 71 гг. до н.э.)

Спартак снова собрал свою армию в кулак и решил перезимовать, заняв удобные позиции на границе Бруттия: лесистого и гористого региона, где легко вести оборонительную войну. Началась война нервов. Спартак, очевидно, надеялся, что Красс либо рискнет атаковать его на выгодной для восставших позиции, желая стяжать лавры до возвращения Помпея; либо заключит перемирие, развязав войну с Помпеем. Однако нервы у Красса оказались железными: он вырыл ров от моря до моря, и Спартак оказался в блокаде. Попытку повстанцев переправить десант в житницу Рима Сицилию следует рассматривать как эпизод, связанный с необходимостью восполнить недостаток снабжения. Отряд, попавший туда, смог бы не только поднять восстание местных рабов, но и отправить в основной лагерь какое-то количество продовольствия с местных складов.

Вернемся к осадному рву со стеной, построенным Крассом. Историкам до сих пор не ясно, в каком именно месте Регийского полуострова (ныне - Калабрия) размещалось это грандиозное сооружение (на нашей карте отмечены три варианта). Плутарх сообщает, что его длина составляла 300 стадиев, т.е. около 60 км. Между тем, минимальная ширина полуострова составляет всего 30 км. Это значит, что ров был проведен не в самом узком месте (как полагает большинство историков), а в том месте, где позволил это сделать Спартак. Исторические карты, где ров Красса проведен по одному из двух самых узких мест Бруттия (варианты 2 и 3 на нашей карте), весьма сомнительны.

Историков, возможно, сбивает с толку легенда о попытке переправы на Сицилию, которая наводит на мысль, будто Спартак со всей своей армией находился на самом «кончике» полуострова. Но это было бы стратегическим идиотизмом. Поскольку Спартак занял Бруттий раньше Красса, он, очевидно, выбрал наиболее выгодную позицию для обороны. Это предгорья самого значительного в Бруттии горного массива (высотой до 1900 м), прикрытые с севера рекой Крати. Если Спартак разместил свою оборонительную позицию там, где указывает красная линия на нашей карте, то ясно, почему Красс не стал атаковать и предпочел перейти к осаде. Ширина Регийского полуострова здесь, у его основания, составляет как раз требуемые 60 км. Более того, городок Фурии, где Спартак собирал запасы, оказывается примерно на этой линии.

9

Карта. Оборона Бруттия. Использована современная физико-географическая карта Италии. Синим цветом обозначены три возможных варианта размещения осадных укреплений Красса. Красным цветом - наиболее вероятная оборонительная позиция Спартака.

Все становится на свои места, если предположить, что Спартак собирал запасы в Фуриях не для того, чтобы оставить их Крассу, а именно потому, что этот городок составлял часть его опорной линии на границе Бруттия. Именно перед этой линией построил свои укрепления Красс. Понятно также, почему речь идет именно о протяженном и глубоком рве, хотя в гористой местности Бруттия шанцевые работы - довольно трудная задача. Большая часть оборонительной линии Красса приходится на долину реки, где почва вполне располагает к окопным работам. Кстати, в средней части позиции на небольшом отстоянии от реки расположен длинный холм, который, будучи укреплен, становился ключевым участком осадной линии.

Есть еще одно соображение в пользу выбора самого северного варианта расположения «Линии Красса». На следующем этапе восстания, потеряв отряд Каста и Ганника, Спартак вынужден был отступить от Луканского озера снова в Бруттий. И, по сообщению Плутарха, он разгромил авангард Красса в «Петелийских горах» - а это и есть тот горный массив, который, по нашему мнению, стал базой его обороны в Бруттии. Логично, если Спартак после ослабления своей армии отступил не абы куда, а на надежную, хорошо знакомую и заранее подготовленную позицию, т.е. как раз на ту позицию, где он ранее сдерживал Красса во время зимовки. Видимо, эта позиция была действительно очень сильной, если сам Красс ранее ее штурмовать не решился (хотя крайне нуждался в скорейшей победе), а его менее предусмотрительные офицеры потерпели поражение.

Таким образом, во время «бруттийского сидения» Спартак контролировал несколько более обширный регион, чем полагают историки. Этот регион мы с полным правом можем назвать «Республикой Спартака» со столицей в Фуриях, хотя источники почти ничего не сообщают нам о ее внутреннем устройстве. Не случайно, после разгрома основной армии Спартака римлянам пришлось дополнительно покорять восставший Бруттий, а партизанская активность непосредственно в районе Фурий наблюдалась и через 10 лет после гибели Спартака. По свидетельству Светония, Фурийский округ был окончательно «зачищен» от повстанцев только в 60 г. до н.э., отцом будущего императора Октавиана.

Боевые столкновения на этом этапе:

9) Отражение Крассом попытки Спартака прорвать блокаду в Бруттии (8 легионов = 50-80 тысяч воинов у римлян, около 60 тысяч у восставших).

Период №6. Активная маневренная война с Крассом и разгром при второй попытке прорваться в Кампанию (весна 71 г. до н.э.)

Финальный эпизод спартаковского восстания стал жертвой неестественной и притянутой за уши трактовки со стороны как академических, так и популярных авторов. У читателя, который ознакомился с этой темой вскользь, неизбежно складывается впечатление, что, вырвавшись из Бруттия, Спартак направился прямиком в Брундизий, чтобы сесть там на корабли и уплыть из Италии. А когда он понял бесперспективность этой затеи, то бросился на гнавшегося за ним Красса, поставив ва-банк. Если прижать вас к стене, спросив: «где примерно был разгромлен Спартак», вы, скорее всего, ответите: «где-то по дороге от Бруттия к Брундизию, поблизости от южного побережья Италии». На самом же деле Спартак, вырвавшись из блокады, нацелился не на восток, а на север, о чем свидетельствует география важнейших сражений этого периода. Если поначалу его путь и отклонился на восток, то исключительно в порядке военной хитрости, чтобы сбить с толку Красса, или из соображений снабжения.

Карта. Финальный этап восстания (1). Спартаковцы, вырываясь из окружения, разделились на три отряда с предполагаемым рандеву у Луканского озера, чтобы затем пойти на Кампанию через Самний в обход Красса.

Анализируя информацию Плутарха (который осветил финальный этап войны наиболее подробно), можно сделать следующие выводы. Спартак вырвался из окружения с наиболее мобильной частью войска и (первоначально) отправился на северо-восток, «в сторону Брундизия», а остальная армия вышла из Бруттия уже позже, когда Красс перестал сторожить рубеж и бросился на защиту дороги на Капую и Рим. По-видимому, было запланировано соединение всех (трех или более) спартаковских отрядов у Луканского озера, чтобы затем вторгнуться в Кампанию через Самний, в обход предполагаемой позиции Красса. Но Красс разгадал маневр, а из-за ошибок в маневрировании, совершенных повстанцами, ему удалось разгромить отряды Каста и Ганника до вмешательства главных сил Спартака.

При этом решающей битве, где Каст и Ганник сражались вместе, предшествовало поражение одного из этих отрядов, застигнутого Крассом врасплох. Это тот самый «безымянный» отряд, упомянутый Плутархом перед описанием разгрома отряда Каста и Ганника. Сам Плутарх посчитал, что в обоих случаях речь идет об одном отряде, и в обоих случаях его остатки спасал Спартак. Но такое дублирование событий выглядит странно. Более логично, если изначально каждый военачальник командовал собственным отрядом, и только потом они объединились (тогда понятно, почему для одной армии упоминается сразу два командира, без пояснения субординации). Таким образом, первый отряд (отряд «Каста») был спасен вторым отрядом (отрядом «Ганника»), а потом уже их обоих спас от полного уничтожения Спартак.

После этого Спартак отступил на юг, в Бруттий, и укрылся в Петелийских горах. Там ему удалось разгромить преследовавший его авангард Красса под командованием Квинтия и Скрофы. Основное войско Красса в этот момент прикрывало подступы к Кампании.

Карта. Финальный этап восстания (2). Спартак отступил к Петелийским горам, преследуемый авангардом Красса. Сам Красс остался сторожить подступы к Кампании.

Карта. Финальный этап восстания (3). Спартак снова попытался прорваться в Кампанию через Самний и был разгромлен Крассом у истока реки Силар.

Именно там, на подступах к Кампании, у истока реки Силар, состоялась финальная битва. Заметим, что «Луканское озеро» и «истоки реки Силар» - геграфически один и тот же район в 20 км на северо-запад от города Потенца. Ничем иным, кроме желания прорваться в Кампанию, такое повторение объяснить невозможно. Иначе Спартак легко мог бы обойти Красса восточнее и отправиться на север. Таким образом, восстание завершилось, устремившись в те же места, где оно когда-то началось. Удивительно, но и современные, и античные историки почему-то не обратили внимания на эту замечательную «закругленность» истории. И даже сценаристы многочисленных фильмов не использовали эту «ностальгическую» деталь, несмотря на ее очевидную кинематографичность.

Зачем Спартак рвался в Кампанию? Самое простое объяснение: в этом регионе все еще продолжала действовать исходная партизанская сеть, и Спартак хотел пополнить свою поредевшую армию опытными бойцами. Возможно, он надеялся, что партизаны и местные симпатизанты приготовили ему основательные схроны с припасами.

Другое возможное объяснение заставляет нас задать встречный вопрос: почему Красс со своей главной армией ждал Спартака у границ Кампании, у места недавней битвы, а не шел вслед за своим авангардом в Бруттий? Вероятно, римская армия нуждалась в серьезном отдыхе и лечении после кровопролитной победы над Кастом и Ганником (Плутарх назвал эту битву самой кровавой битвой за всю войну). Тогда понятен и необъяснимый переход Красса от наступления к обороне после поражения авангарда: в составе авангарда были уничтожены наиболее свежие и полнокровные соединения, меньше других пострадавшие в битве с Кастом и Ганником. По той же самой причине Спартак рискнул пойти в атаку, хотя до этого отступал перед сравнительно небольшим отрядом. Он, вполне вероятно, намеревался не столько «разгромить», сколько добить «инвалидную команду» Красса.

Возможно еще одно объяснение. Красс остался в Кампании, чтобы осуществить репрессии в отношении предполагаемых союзников Спартака: тех представителей региональной элиты, которые, по нашей гипотезе, стояли у истоков восстания. Красс, сам являвшийся мастером коварных интриг, мог раскусить их игру и потребовать себе компенсацию за сохранение тайны. То есть, скорее всего, вымогал их земельные владения, ради которых они и затеяли всю игру. Тогда Спартак рвался в бой, чтобы защитить своих покровителей и их тайну. Не с этим ли связана и его странная тактика в ходе сражения? Создается впечатление, что его главной целью в этом сражении стал не столько разгром армии Красса, сколько уничтожение – любой ценой, даже ценой поражения - самого Красса и его ближайшего окружения, посвященного в тайну.

Спартак мог рваться в Кампанию также из соображений мести. К этому моменту бывшие покровители Спартака могли быть уже не заинтересованы в его услугах и в самом существовании его армии Спартак мог легко заметить это по прекращению должного снабжения и финансирования, по уходу из его рядов части наиболее ценных военных кадров - опытных бойцов-марианцев. Он понял, что его «сливают», и двинулся на Капую и Неаполь, чтобы «побеседовать» со своими «друзьями» лично и «по-свойски». Ну, или хотя бы сжечь их виллы в отместку.

Для тех, кто любое народное восстание считает «дебошем бомжей, алкашей и агентов Кремля (или ЦРУ)», можно приготовить еще более приземленное объяснение. Мародерствуя в курортной Кампании на первом этапе восстания, спартаковцы, очевидно, награбили немалые сокровища. Эти сокровища, как сообщают нам античные авторы, изымались у рядовых повстанцев и сосредотачивались в руках лидеров, якобы «на общее дело». Направляясь затем в Луканию, лидеры восстания могли зарыть часть сокровищ в окрестностях Луканского озера, в качестве своего «пенсионного фонда».

Когда стало ясно, что Красса им не победить, они решили вырыть свой «пиратский клад» и разбежаться. Поскольку друг другу они не доверяли, то бросились к кладу наперегонки, не обращая внимания на военную опасность. Красс воспользовался этим и разгромил их поодиночке. Затем Спартак выбрал для своего финального сражения такую тактику, чтобы гарантированно «положить» всю свою гладиаторскую гвардию, т.е. всех осведомленных о кладе лиц. Тело Спартака так и не нашли, - возможно, он сбежал, прихватил весь «банк», и потом «всплыл» где-нибудь в Александрии. А на старости лет составил завещание, по которому выплачивалась солидная сумма каждому автору, расписывавшему «героическую смерть Спартака, благородного борца за свободу».

Наконец, имеет право на существование и «конспирологическое» объяснение, если вспомнить, что разгром и убийство Красса были максимально выгодны Помпею, который как раз в это время входил со своими войсками в Северную Италию. После овладения Помпеем перепиской Перперны, все тайные марианцы в Риме были у него в руках, перешли в его партию. Те из них, кто контактировал со Спартаком, могли заключить с восставшими новое соглашение от имени Помпея, обещая им какой-то приемлемый исход, при условии, что они любой ценой разделаются с Крассом.

Боевые столкновения на этом этапе:

10) Разгром небольшого отряда восставших Крассом у Луканского озера (8 легионов = 50-80 тысяч воинов у римлян, ок. 10 тысяч у восставших).

Красс воспользовался тем, что Спартаку пришлось разделить свои силы, превращая их в удобную мишень для атаки, в связи с необходимостью быстро пополнить припасы после блокады в Бруттии.

11) Разгром Каста и Ганника Крассом у Луканского озера. (8 легионов = 50-80 тысяч воинов у римлян, 10-30 тысяч у восставших).

После этого поражения Спартак отступает в Бруттий, в Петелийские горы, заманивая туда авангард Красса.

12) Победа Спартака над легатом Квинтием и квестором Скрофой в Петелийских горах (10-20 тысяч воинов у римлян, около 40 тысяч у восставших).

После поражения своего авангарда Красс переходит к обороне, пытаясь прикрыть подступы к Капуе и Неаполю и дорогу на Рим.

13) Финальный разгром Спартака Крассом у истока реки Силар, на подступах к Кампании (40-70 тысяч воинов у римлян, около 40 тысяч у восставших).

А что случилось бы, если бы Спартаку удалось выиграть эту битву или хотя бы убить Красса? Перспективы самого Спартака после этого остались бы весьма туманными. Но вот Помпея это автоматически сделало бы единоличным владыкой Рима. Вся последующая история, с постепенным возвышением Цезаря, игравшего на конфликте Помпея с Крассом, осталась бы несбывшейся. По сути, еще в 70 г. до н.э. установился бы режим Принципата в его «либеральном», октавиановском формате, минуя две серии гражданских войн и террор. Рим вступил бы в эпоху Империи гораздо более полнокровным, оптимистичным и «штатским», ориентированным на гражданский консенсус, а не диктат солдатчины. Нерастраченные силы можно было бы направить на покорение Германии, Парфии, Индии, на открытие Америки.

Этот более просторный и сильный Рим и разлагался бы помедленнее, и «запас варварских орд» за его пределами был бы поменьше. Во всяком случае, германцы (и часть славян) к временам Великого переселения народов были бы уже полностью романизированы, и стали бы оплотом военной мощи Рима. Ислам остался бы крошечной сектой в Аравии. Кто знает, может быть, при таком раскладе миру удалось бы избежать Темных Веков, а просвещенная Империя существовала бы до сих пор. Получается, что финальная битва Спартака против олигарха Красса была не «битвой против Рима», а «битвой за Рим», за его будущее, за будущее всего человечества, судьбы которого вынужденно были связаны с судьбами Рима.

ГЛАВА 12. ЗАВЕТЫ АНТИЧНЫХ СТАРИЧКОВ.

ЧАСТЬ I. «МАЛЕНЬКАЯ СТРАНА»

В предыдущих главах мы выяснили, что на первом, партизанском этапе восстания за Спартаком могли стоять южно-итальянские регионалисты, пострадавшие от сулланских репрессий и защищающие свои позиции перед лицом столичных рейдеров. На этапе похода в Северную Италию его могли усилить сторонники Лепида и Перперны, умеренное крыло марианской оппозиции. На этапе борьбы с Крассом те же силы могли поддерживать Спартака в рамках своего компромисса с Помпеем и умеренным большинством сторонников Суллы, утомленных тиранией кучки олигархов. Однако все это не означает, что Спартак, имея под рукой реальную военную силу, все это время оставался марионеткой, выполняющей капризы своих покровителей. У Спартака, очевидно, мог быть и собственный проект, который он мало-помалу старался осуществить. И, в свою очередь, этот собственный проект Спартака тоже мог иметь за собой группу поддержки в элитах того времени. Здесь, однако, мы вступаем в область «смелых» гипотез и сомнительных аналогий (хотя и остаемся в жестких рамках классической хронологии и ссылок на античные первоисточники).

С точки зрения позднеантичного христианского мыслителя Августина, этот собственный проект Спартака был вполне очевидным («О граде Божием», книга IV, глава V):

«О былых гладиаторах, могущество которых было подобно царскому достоинству… Пусть скажут, какой бог помог им из состояния маленькой и презренной разбойничьей шайки перейти в разряд как бы государства, которого пришлось страшиться римлянам со столькими их армиями и крепостями

Августин – единственный, кто употребил термин «государство» применительно к организации восставших, намекая на то, что это была не просто «бродячая армия». Вы возразите, что Августин жил через полтысячелетия после Спартака, в иной исторической реальности, и «просто не мог адекватно понимать» специфику спартаковской эпохи. А я скажу, что он в свою эпоху, наоборот, получил ключ, необходимый для истинного понимания намерений Спартака, - ключ, которого не было у более ранних авторов. У историков, живших в эпоху расцвета Империи, просто не было перед глазами адекватного прецедента. Между тем, Августин написал свою книгу уже после падения Рима и начала образования варварских королевств в западных провинциях Империи. Он мог собственными глазами наблюдать деятельность победоносных аналогов Спартака. Он увидел, что варварские армии, успешно отбившие атаки карательных римских сил, тут же начали строить собственную государственность на обломках Рима. В глазах Августина Спартак был предшественником победоносных германских племенных вождей (тем более, что его армия была не просто «рабской» или «гладиаторской», но и «варварской», фрако-галло-германской).

В более ранних источниках мы находим немало косвенных подтверждений «государственнических» устремлений Спартака. Особенно интересно упоминание имени Спартака историком Тацитом в контексте его рассказа о нумидийском повстанце Такфаринате («Анналы», Книга III, 73). Последний «требовал для себя и своего войска земель, на которых они могли бы осесть, и в противном случае угрожая беспощадной войной». Не этого ли требовал и Спартак для себя и своей армии, предлагая Крассу переговоры? Может быть, его рейды через всю Италию были нацелены именно на то, чтобы римляне поняли: откупиться будет дешевле?

Само по себе долговременное пребывание армии Спартака в Южной Италии было бы невозможным без определенных прото-государственных отношений с населением, хотя бы в формате «продовольствие в обмен на защиту от мародерства». Иначе снабжение крупной армии было бы затруднительным. Аппиан сообщает, что Спартак даже учредил нечто вроде постоянной столицы в городке Фурии. Кроме того, спартаковцы охотно использовали атрибуты римской и, шире, италийской государственности.

Флор пишет (кн. 2, III, 20): «Отнятые у преторов фасцы они передали своему предводителю. И он не отверг их, этот фракийский воин».

То есть, Спартак возвел сам себя в достоинство римского претора и окружил себя ликторами с фасциями. Это как если бы вождь антифашистского сопротивления напялил на себя форму группенфюрера СС, под восторженные крики остальных антифа. Фасций, отнятых в последующих сражениях, ему вполне хватило бы для возведения себя в достоинство консула (12 ликтора), а то и диктатора (24 ликтора). У Фронтина находим в описании разгрома Каста и Ганника («Стратагемы», кн. 2, V, 34): «Ливий передает, что в этом сражении убито было 35000 человек вместе с предводителями, отобрано 5 римских орлов, 26 знамен, много трофеев, в том числе 5 пучков фасций (fasces) с топорами». Очевидно, римские трофеи, захваченные у Каста и Ганника, не хранились в их обозе как музейные экспонаты, а использовались восставшими по прямому назначению. То есть, Каст и Ганник тоже «переоделись в фашистов», а захваченные у римлян «флаги со свастикой» стали знаменами подразделений спартаковской армии.

Казалось бы, для людей, восставших против римской власти, римские государственные и военные символы должны быть предметом ненависти и глумления. Мстительные рабы должны были уничтожать их, помещать в отхожие места (как Екатерина II – польский трон) и т.п. А теперь вообразим себе Спартака, торжественно открывающего «гладиаторские игры» с римскими пленными, облаченного в трофейные регалии римского военачальника и сопровождаемого ликторами на римский манер. Рядом в трофейных доспехах торжественно застыли спартаковские «преторианцы», гордо поднимая к небу легионные орлы. Что это напоминает? Классическое самозванство. Это «царь-император» Емельян Пугачев, копирующий, на своем уровне разумения, обычаи царского двора, знакомые ему лишь понаслышке.

В спартаковском «самозванстве», как и в случае с Пугачевым, прослеживается не только тривиальное «было ваше – стало наше», но и политический мотив: это попытка символически легализовать себя, обрядить свою нелегитимную власть в атрибуты, освященные временем и привычные для населения Италии. Как и в случае с Пугачевым, эта попытка «вписаться в культурный ландшафт» наводит на мысль о долговременных планах в отношении Италии и местного населения. Если сирийские, по преимуществу, повстанцы в Сицилии истребили местное население и оформили свою государственность в привычном для своей родины формате царской власти, то Спартак, наоборот, стремился подлаживаться к обычаям италиков. Для оформления своей власти он мог бы сослаться на фракийские, галльские или германские обычаи, или даже на все сразу, но взял за образец именно Италию. Интересно, был ли у Спартака свой сенат. Италийские союзники, восстав против Рима, а впоследствии и Серторий в Испании, обзавелись собственными сенатами.

«Италия Спартака» в своем развитии вполне могла бы превратиться в Италию Теодориха, с заменой «военной касты готов» на «военную касту гладиаторов». Нет никаких оснований предполагать, что Спартак-победитель, уже начавший встраивать себя в италийский культурный контекст, вел бы себя подобно диким варварам лангобардам, а не так, как культурные готские короли. Дабы не утруждать себя изложением побочной темы, для тех, кто не осведомлен об особенностях пребывания древних украинских мигрантов в Италии, ограничусь цитатой из Википедии:

«В Италии оставлен был почти нетронутым выработавшийся в Империи бюрократический аппарат, как центральной, так и областной администрации. Римляне сохранили свои судебные, финансовые и муниципальные учреждения и поставлены были в положение равноправное с казаками готами, за одним лишь исключением: только последние могли носить оружие и проходить военную службу. Даже более: Теодорих стремился подчинить и готов нормам римского права и устройства. …В управлении Италией возникли некоторые новые должности, например казацких старшин «готских графов», но они должны были лишь служить административными и судебными посредниками в делах и тяжбах между готами и римлянами. …Теодорих много жертвовал на восстановление в Риме памятников древности, улучшил городское управление, относился с почтением к сенату, заботился о развлечении народа пышными играми в Колизее. …Увлекаясь ролью «отца своих подданных» и не рассчитывая на добросовестность администрации, уже привыкшей притеснять управляемых, король объявил себя как бы личным опекуном и покровителем всех слабых. …Теодорих высоко ценил просвещённых людей, особенно писателей. …Культурная деятельность Теодориха получила в позднейшей науке название остготского возрождения».

Вопрос: что из перечисленного не стал бы делать Спартак, если бы у него получилось основать в Южной Италии собственное государство (с заменой Рима на Капую или Неаполь)? Уж точно с увеселением народа гладиаторскими играми не было бы никаких проблем, если он и в разгар войны про это не забывал. По сути, Спартак оказался бы даже в более выигрышной ситуации, чем Теодорих. Готы пришли уже на развалины античной цивилизации, когда она внутренне переродилась в восточную деспотию, утратила полисный дух и прониклась духом азиатских религий. Спартак же застал ее еще живой. Если бы Рим рухнул еще при Спартаке, когда Империя еще не успела высосать жизненные соки из эллинистической цивилизации, то на развалинах Рима начались бы не «темные века», а возрождение эллинизма. Средиземноморье вернулось бы к многополярности, к системе конкурирующих эллинистических государств, как в III веке до н.э. Одним из таких государств стала бы спартаковская держава в Южной Италии.

13

Карта. Великая Греция: греческие колонии в Южной Италии. Ко времени римского завоевания многие из них уже имели смешанное греко-италийское население.

Если Спартак действительно хотел основать государство, то его интерес к Южной Италии вполне понятен. Это была уже готовая «маленькая страна», где нацбилдинг не требовалось начинать с нуля. До римского завоевания Южная Италия, включая Сицилию, была известна как Великая Греция, - выделяющаяся из остального ландшафта культурно-историческая область, где происходил синтез италиотского (греки-колонисты) и италийского (аборигены-италики) начал. За семь веков римского господства эта общность не только не забылась, но наоборот, усилилась. После краха Западноримской империи и изгнания готов, Южная Италия долгое время находилась в орбите влияния грекоязычной Византии, а потом, с нескольких попыток, оформилась в отдельное единое государство (к концу XI в.). Это государство (с переменой правящих династий) продержалось вплоть до 1860 года, до объединения всей Италии. Великая Греция, возродившись уже после краха Римской Империи, оказалась поразительно живучим геополитическим образованием. Это вам не какая-нибудь эфемерная «Украина». Взгляните на карту Европы в в эпоху Карла Великого, во времена Крестовых походов, в 1240 г., в 1360 г., в 1400 г., в 1500 г., в 1580 г., в 1648 г., в 1721 г., после 1815 года, - все вокруг «течет и изменяется», а это «дежавю» упорно стоит на своем месте и при первой же возможности норовит восстановить свои естественные границы. И до сих пор Южная Италия сохраняет свою особость.

14

Карта. Великая Греция в середине XVIII века.

ГЛАВА 12. ЗАВЕТЫ АНТИЧНЫХ СТАРИЧКОВ.

ЧАСТЬ II. ЭЛЛИНИСТИЧЕСКАЯ ГЕОПОЛИТИКА

Здесь мне придется сделать пространное отступление. Что такое эллинистическое государство, в самом простом, незамутненном случае? Это регулярная армия, вождь которой (удачливый полководец или один из его потомков) собирает налоги на ее содержание с полуавтономных эллинских городов и неэллинских племенных общин. Армия, в отличие от городских ополчений классической эпохи, является профессиональной и постоянной, «кадровой», тяготеющей к замыканию в наследственную касту. Ядро этой касты в большинстве эллинистических государств составляли этнические македоняне. В случае серьезной войны к этому ядру присоединялись наемники греко-македонского происхождения, ополчения городов и подвластных племен. Поскольку между такими державами шли почти постоянные войны, лояльностью подданных приходилось дорожить.

Если не считать столицы (у которой были свои бонусы), то подвластные монарху эллинские города жили в условиях самоуправления и не слишком обременялись налогами. Эти монархи, начиная с Александра, стремились увеличить количество эллинизированных городов, выводя греко-македонские колонии на земли варваров и наделяя эти колонии разнообразными льготами. Более того, одной из главных идеологических доктрин эпохи эллинизма был лозунг «Освобождения Эллинов». Еще начиная с диадохов, соперничающие правители вели друг с другом войны под предлогом защиты эллинских городов от притеснений, которые им (якобы) наносили их соперники. Римляне, когда включились в эту борьбу, тоже подняли на щит этот лозунг и «освободили» эллинов окончательно и бесповоротно.

До вмешательства Рима, в Восточном Средиземноморье сложился достаточно стабильный «концерт держав», которые ревниво следили за усилением друг друга и старались поддерживать военно-политическое равновесие. Ситуация отчетливо напоминает «европейское равновесие» Нового времени, с теми же благотворными последствиями для экономического, научного, технического и социально-политического прогресса, который подстегивался конкурентными отношениями великих держав. В те времена, по-видимому, впервые в истории человечества сложилась единая космополитическая сеть интеллектуалов, связывавшая все интеллектуальные центры в масштабе Средиземноморья и представленная специалистами-профессионалами в каждой сфере деятельности (от дипломатии, экономики и военного дела до математики, техники и архитектуры).

В политической сфере греки наконец-то преодолели полисный эгоизм и доросли до современной представительской демократии, объединяющей целую федерацию полисов. Ахейский союз – это, по сути, республика Нового времени, имевшая все возможности развиться в настоящее национальное государство. Не случайно историк Дройзен в своей «Истории Эллинизма» увидел в III веке до н.э. расцвет политического либерализма и множество других аналогий с XVIII-XIX веками новоевропейской истории. Некоторые из позабытых впоследствии достижений эллинизма казались ему новаторским даже для его собственной эпохи (середина XIX века). Если бы не Рим, многополярный эллинистический мир имел все шансы поступательно доразвиваться до Модерна, без перерыва на Темные Века и религиозное мракобесие.

Основателем эллинистической многополярности древние считали философа Аристотеля, который (по легенде) подослал отравителей к Александру Великому и тем самым спровоцировал распад единой державы. Учителю не понравилась идея универсальной монархии с македоно-персидской элитой во главе, и он поставил своему ученику решительный «незачет». Установление глобальной мультикультурной монархии со столицей в Вавилоне привело бы не только к застою и деградации человечества, но и к гегемонии азиатских духовных традиций, что Аристотель, по-видимому, считал абсолютно неприемлемым.

Однако аристотелев «концерт великих держав» имел слабое звено, или, точнее, зияющую брешь, что и привело в итоге к его разрушению римлянами. Каркас этой конструкции задавали «Держава Севера» (Македония), «Держава Востока» (Сирия) и «Держава Юга» (Египет). Но вот на месте гипотетической «Державы Запада», которая должна была замыкать этот круг, простиралась лишь пустота, через которую в мир эллинизма впоследствии пролез Рим. Макрорегион «Великая Греция» (Южная Италия и Сицилия) так и не смог преодолеть раздробленность и сложиться в нечто подобное Соединенным Штатам. Между тем, попытки заполнить эту брешь предпринимались неоднократно.

Вначале это пытались сделать тираны и цари Сиракуз, один из которых, Агафокл, сумел не только объединить всю греческую часть Сицилии и значительную часть Южной Италии, но и чуть не захватил Карфаген (312-306 гг. до н.э.). После смерти Агафокла проект был подхвачен его зятем, эпирским царем Пирром, и ему на какое-то время удалось отсрочить поглощение региона Римом. Обе попытки показали колоссальный военно-политический потенциал Великой Греции, объединяемой под единым управлением. Однако все рухнуло из-за несовместимости применявшихся авторитарных методов с укоренившимся в регионе партикуляризмом. Римляне и карфагеняне переиграли греков не столько военными, сколько дипломатическими методами («разделяй и властвуй»).

15

Карта. Геополитическая схема эллинистического мира после смерти Агафокла Сиракузского (280-е гг. до н.э.).

Интересно, что к решению «западной проблемы» античные интеллектуалы приступили еще до складывания эллинистического «концерта держав», и даже до завоеваний Александра Македонского. Платон, к примеру, трижды посещал Сицилию в качестве политического консультанта. Первое его посещение падает на времена сицилийского диктатора Дионисия I, который был близок к тому, чтобы присоединить Южную Италию к своей державе. При дворе сиракузских правителей можно было встретить и других великих мыслителей той эпохи. В этом нет ничего странного. Идея завоевания Персидской Империи возникла в эллинском мире сразу же после Греко-Персидских войн. А после Ксенофонтова «Анабасиса» (401 г. до н.э.), обнажившего феноменальную военную слабость Персии, идея похода на Восток стала общим местом. И лишь греческие междоусобицы, подпитываемые персидским золотом, отсрочили реализацию этого проекта на много десятилетий. Человек с интеллектом Платона, обдумывая последствия грядущего завоевания, сумел бы сообразить, что по его итогам Эллада с Севера, Востока и Юга будет окружена кольцом эллинизированных царств, борющихся друг с другом за гегемонию и уравновешивающих друг друга. А вот на Западе останется брешь, в направлении которой во времена Платона уже началась экспансия Карфагена.

Регион Великой Греции и до Платона был в центре внимания главных фигур эллинской ойкумены. Знаменитая Пелопоннесская война между Афинами и Спартой (античный аналог Тридцатилетней войны) началась с конфликта за доминирование на острове Керкира, который служил перевалочной базой на пути из Греции в Италию и далее на запад. Одним из важнейших эпизодов этой войны была попытка захвата Сиракуз, предпринятая Афинами. Причем, судя по маршруту десантной экспедиции, планируемая сфера влияния должна была включать и Южную Италию. Задолго до этой войны Перикл постарался увеличить в регионе влияние Афин, инициировав основание общеэллинской колонии Фурии.

Кстати, это те самые Фурии, которые, по сообщению Аппиана, были «столицей» Спартака на последнем этапе восстания. Вы думаете, это простое совпадение? Между тем, город этот расположен не слишком удобно, в некотором отдалении от побережья, - выбор его кажется странным, если учитывать тесные контакты спартаковцев с пиратами. Возможно, это место для Спартака имело скорее символическое значение. Это как бы намек для понимающих людей, указывающий на размах спартаковских претензий: «Я выбрал в качестве главной ставки древнюю общеэллинскую колонию, потому что хочу возродить Великую Грецию как страну эллинов».

16

Карта. Доримская Италия.

Фурии были основаны неподалеку от развалин греческого города Сибариса, отличавшегося в более древние времена своим могуществом, богатством и комфортом (отсюда словечко «сибарит»). Сибарис первым в Италии стал чеканить свою монету, которая стала там чем-то вроде доллара для современного мира. Объединению Великой Греции под «soft power» финансистов Сибариса воспротивился орден, созданный философом Пифагором. Пифагорейцев можно отчасти уподобить протестантским религиозным деятелям, заложившим фундамент американской Новой Англии. Их отличал тот же синтез светского просвещения с религиозным фундаментализмом. Пифагорейцам удалось захватить власть в Кротоне, консервативном конкуренте Сибариса. Опираясь на разветвленную сеть своих сторонников в городах Южной Италии, эти «ваххабиты» в 510 г. до н.э. уничтожили «развращенный» Сибарис. Однако в конечном итоге их «протестантская этика» вызвала недовольство населения и части элит, орден был разгромлен. Платон, как один из последователей Пифагора, далеко не случайно принимал столь живое участие в судьбе этого региона. Политическое учение пифагорейцев до нас не дошло, но, вероятно, оно имело много общего с тем идеалом, который Платон отобразил в своем «Государстве».

Создается впечатление, что эллинский интеллектуалитет был озабочен идеей «Великогреческих Соединенных Штатов» чуть ли не с самого момента своего зарождения. И понятно, почему. Если бы не политическая раздробленность, у Великой Греции хватило бы ресурсов и возможностей, чтобы стать самым славным и могущественным эллинским царством. Эта держава смогла бы прошибить карфагено-этрусский барьер и захватить весь «Дикий Запад» Средиземноморья, что сделало бы ее по уровню могущества аналогом США в рамках западной цивилизации. Победителю достались бы испанские серебряные рудники; бескрайние плантации фиг и оливок в Северной Африке; колоссальный рынок сбыта для вина, масла и ремесленных изделий в Галлии; морские торговые пути в Северную Европу, выводящие к местам добычи олова, янтаря, пушнины, меда, воска; бесконечный резервуар дешевой рабочей силы. Не говоря уж о самой Италии, богатейшем регионе Средиземноморья. Пифагорейцы хорошо умели считать. Кстати, изгнание этрусской династии из Рима относится как раз ко времени максимального усиления ордена (509 г. до н.э.). Антипифагорейский мятеж, возможно, был ответным шагом со стороны этрусской федерации. В итоге две главные силы Италии «обнулили» друг друга, и все досталось римлянам.

17

Карта. Покорение Италии Римом.

У читателя, вероятно, уже давно назрел вопрос, почему я не считаю античным аналогом США собственно Рим и продвигаю на эту вакансию Великую Грецию. Разве Америка не отсылает к Риму в самих символах своей государственности? Дело в том, что США были созданы европейскими колонистами и развивались по заветам европейских мыслителей. Тогда как Рим изначально был чужд эллинству. Римляне по своему происхождению – это не эллины, а варвары-латины, окультуренные и выдрессированные этрусками (выходцами с Ближнего Востока, или же испытавшими серьезное влияние ближневосточной цивилизации через торговлю и культурные связи). Представьте себе, что Америку вначале открыли японцы, и ацтеки усвоили японские духовные и милитаристские традиции. Не отказываясь, впрочем, от массовых человеческих жертвоприношений и прочих национальных ацтекских фишек.

Ацтекская держава благодаря оголтелому самурайству сумела сохраниться во времена испанского завоевания, хотя и попала в вассальную зависимость от испанской короны. Ацтеки постепенно европеизировались, усвоили европейскую науку и военное дело и, при поддержке других европейских держав, добились независимости. А потом завоевали все колонии европейцев в Америке, включая и Североамериканские штаты. А потом Микадо Великого Ацтлана построил десантные броненосцы и поплыл «освобождать» Европу. Вот это и было бы полным аналогом Рима в нашу эпоху. Так что с Америкой нам сильно повезло. В Новое время главной «Державой Запада» стала Великая Греция, задуманная и спроектированная великими европейскими мыслителями, а не Великая Япония размером с Америку.

Дело не в том, что римляне каким-то образом были «хуже» македонян и других эллинизированных полуварваров, а в том, что некоторые свойства их менталитета освободили их от ряда важных «внутренних ограничителей» (типа «защита от дурака»), свойственных эллинской цивилизации. По этой причине социально-политические ноу-хау, позаимствованные Римом у греков, были использованы с большей эффективностью и смертоносностью, что превратило Рим в «суперхищника», «проевшего экосистему». Античная цивилизация так и не успела разработать систему сдержек и противовесов, применимых в масштабе государства более крупном, чем полис. «Протезом», отчасти компенсировавшим этот недостаток, была система конкурирующих великих держав, которую Рим разрушил.

Пока она сохранялась, взаимная конкуренция не позволяла этим державам скатиться во внутренней политике к голой солдатчине и восточному деспотизму. Приходилось вести сложные дипломатические игры, заботиться о международном имидже, соизмерять налоговые аппетиты с необходимостью сохранять здоровую экономику и лояльность подданных. Приходилось решать сложные задачи, где не обойтись без большого количества специалистов-интеллектуалов. Приходилось уважать общественное мнение, ценить интеллектуальный труд, уделять внимание науке и образованию. Когда же вся ойкумена оказалось собранной в одно супергосударство, этот стимул развития прекратил свое действие.

Образованные элиты с ужасом поняли, что деспотизм, опирающийся на полицейщину и солдатчину, в этих условиях может решить любые свои проблемы путем простого «закручивания гаек» и тотального «опрощения» культурной, общественной и экономической жизни. Раньше, во времена Полибия, многие тешили себя надеждой, что специфическая римская система «разделения властей» пригодна не только для полиса, но и для целой Империи. Однако уже во времена Мария и Суллы, когда римская система власти пошла вразнос, наиболее сообразительные осознали эту ошибку. Лучшим представителям эллинизированной римской элиты, путем колоссальных усилий, удалось на целых три века отсрочить неизбежный итог. Но когда после галереи императоров-эллинофилов престол достался представителям ближневосточной династии Северов, этот «культурный фильтр» был отброшен, значение солдатчины неизбежно возросло, а вслед за этим пришел и восточный деспотизм, и замена античной сложности во всех сферах жизни азиатской «простотой». Суть этой новой эпохи лаконично отражена в совете императора Септимия Севера своим сыновьям: «Платите солдатам, и положите на все остальное».

Фатальное влияние римского завоевания на судьбы античной цивилизации связано с тем, что античные люди так и не успели выработать внутренние механизмы сохранения сложности в масштабе крупного государства. Эволюция Ахейского союза, наиболее перспективного для решения этой задачи политического образования, была прервана слишком рано. Опыт римских гражданских войн должен был натолкнуть космополитическую интеллектуальную элиту античного мира на мысль, что все еще можно отыграть назад. Античные «Яровраты» и «Широпаевы» решили развалить Римскую державу на «7 римских республик». Нас поэтому не должна удивлять наглость Митридата или неожиданное упорство Сертория: похоже, они опирались не только на собственные ресурсы, но и ожидали поддержки от влиятельной «пятой колонны» в недрах Римского мира.

Вспомним, к тому же, что в 80-е гг. до н.э. Рим серьезно обидел свербогатую элиту Александрии, вмешавшись в систему египетского престолонаследния и обнажив планы аннексировать Египет. Так что безразмерный кошелек для антиримской «Аль-Каиды» был обеспечен. Спартак со своим войском, вдруг нарисовавшийся в Южной Италии, вряд ли остался бы без поддержки. Тем более что этим решались сразу две задачи: не только расшатывание Рима, но и воссоздание Великой Греции, «слабого звена» эллинистической системы государств. Обосновавшись в символически значимой местности Фурии-Сибарис, Спартак дал понять «правильным Людям», что находится на высоте этих замыслов.

ГЛАВА 12. ЗАВЕТЫ АНТИЧНЫХ СТАРИЧКОВ.

ЧАСТЬ III. БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ

Получается, что, замыслив основание собственного эллинистического государства в Великой Греции, Спартак шел по стопам Дионисия, Агафокла и Пирра, и чуть ли не самого Пифагора. Ключевым мероприятием на пути к этой цели было превращение подчиненной ему разноплеменной орды в настоящую регулярную армию со строгой дисциплиной. Судя по сообщениям античных источников, он с этой задачей постепенно справился. Если на первом этапе восстания у него были сложности даже с элементарным удержанием войска от повального мародерства (о чем красноречиво свидетельствует Саллюстий), то на последнем этапе ему удавались даже такие непопулярные меры, как полное изъятие золота у солдат (о чем рассказывают Аппиан и Плиний Старший) и, очевидно, пресечение естественного стремления контингента к разгулу и кутежам. Потребовавшие точных и быстрых маневров победы над консульскими армиями, долгая война на равных с Крассом были бы не мыслимы без строгой дисциплины и хорошей управляемости войск.

Но насколько пригодным был спартаковский контингент, «варвары и рабы», чтобы превратить их в военную элиту полноценного эллинистического государства? Вспомним, что греки называли македонян варварами вплоть до эпохи Александра, и перестали называть только из чувства самосохранения. Эпироты Пирра также могут считаться «эллинами» лишь с большой натяжкой. Если заменить эллинизированных бойцовых варваров македонян и эпиротов на эллинизированных бойцовых варваров фракийцев (или галлов, или готов), то суть эллинистической государственности от этого не изменится. Потому что эта суть – сохранение полисного духа и полисной автономии под крылом военной монархии, вынужденной конкурировать с другими такими же образованиями. Если бы Теодорих завоевал Италию на полтысячелетия раньше, когда еще был жив античный полисный дух, то его держава стала бы не замороженным обломком «Империи Зла», а полноценным эллинистическим царством с готами вместо македонян. И историки сегодня не видели бы принципиальной разницы между готами и македонянами.

А что изменится, если этнических бойцовых варваров заменить на бойцовую корпорацию, состоящую из специально подобранных и обученных разноплеменных людей, типа мамелюков или янычар? Ничего не изменится, только проще будет предовратить превращение профессиональных воинов в наследственную касту. Исламизм мамелюков и янычар не является их существенным свойством: равным образом им можно было привить культ Марса, или Митры, или самурайский культ смерти. Вспомним теперь, что мамелюков набирали из кавказских малолетних рабов, янычар – из покоренного турками славянского населения. Чем таким существенным они отличаются от гладиаторов, также набираемых из рабов и пленных чужеземцев? Представим себе эллинистическое государство, где ядром армии является «Братство Гладиаторов», куда отбирают на воспитание наиболее воинственных и крепких юношей страны, не важно, кто они: дети рабов, простонародья, покоренных варваров. Корпорация сплочена специфическим «самурайским» (или скандинавским) культом «почетной смерти в бою». Примерно такой культ исповедовали реальные гладиаторы-профессионалы.

«Гладиатор должен, прежде всего, постоянно помнить, что он может умереть в любой момент, и если такой момент настанет, то умереть гладиатор должен с честью. Вот его главное дело». («Кодекс Бусидо» в приложении к гладиаторам: согласитесь, замена «самурая» на «гладиатора» здесь выглядит вполне естественно)

Тут будет уместно добавить, что имидж «беглых рабов», упорно навязываемый спартаковцам античными историками (а затем революционными романтиками Нового времени), справедлив не более чем представление о русских повстанцах в Новороссии как о «бомжах, алкашах, наркоманах и засланцах Путина». Рабов в армии Спартака, конечно, было предостаточно, - не меньше, чем италийской бедноты или марианских оппозиционеров. Но нужно понимать, что те из римских рабов, которые были годны и готовы стать воинами, по своему происхождению были недавними военнопленными (собственно, как и сам Спартак).

Не нужно их равнять с хрестоматийными рабами из «Хижины дяди Тома», с «неграми на плантациях», выросшими в неволе и ничего, кроме рабского удела, не знающими. В этом смысле сам термин «раб», вызывающий в уме образ совершенно забитого и опущенного человека, «представителя социальных низов», скорее сбивает с толку. В переводе на современный язык, правильнее было бы сказать, что «Спартак поднял восстание военнопленных, используемых на каторжных работах». Это даст гораздо более точное представление об умонастроении и самом этосе восставших. И понятно, что такого рода контингент вполне подходит для трансформации в «армию самураев».

Имеем ли мы реальные основания приписывать Спартаку такой далеко идущий социальный эксперимент? Очевидный аргумент в пользу этой гипотезы - странное нежелание Спартака и его соратников порывать со своим гладиаторским прошлым. Казалось бы, вырвавшись с римского социального дна, вожди восстания должны были позабыть о своем гладиаторстве как о страшном сне, и в поисках идентичности обратиться скорее к своему доримскому прошлому. Вспомнить, кем они были изначально в своих родных племенах, придумать себе аристократическое или даже царское происхождение и т.п. Но они почему-то этого не сделали, а наоборот, всячески подчеркивали свою связь с «игровой индустрией». Орозий удивлялся по этому поводу, сообщая о любви спартаковцев к гладиаторским представлениям:

«Таким образом, те, кто ранее был участником зрелищ, стали зрителями, поступив скорее как ланисты, чем как вожди армии». («История против язычников», книга V)

Не было ли в этом особого умысла? Возможно, гладиаторскую идентичность и специфическую идеологию «братства гладиаторов» Спартак хотел сохранить как цементирующее средство для «элитарной» части повстанцев. Не исключено, что в лагере Спартака продолжались тренировки и испытания на гладиаторский манер, и в «Братство Свободных Гладиаторов» принимались новые люди, «лучшие из лучших». Молодежь, вливавшаяся в ряды восставших, получала наглядный образец для подражания и усваивала гладиаторское «Бусидо».

Столь масштабный и рискованный для участников проект просто не мог оставаться «безыдейным». И пригодная идеология была найдена. Не «освобождение трудящихся», не «борьба в пользу бедных», а «Каждый стоит того, чего он реально стоит». «Докажи право быть свободным, а не рабом, своим мужеством, своим презрением к смерти, своей немеренной крутизной. Вступи на Путь Самурая!» «Хочешь стать новой элитой? Убей старую, и займи ее место!» - примерно так могли бы выглядеть рекламные плакаты Спартака. Это было полезно на этапе борьбы. И оказалось бы еще более полезным после победы. Сознательно или нет, но Спартак приступил к формированию «военной элиты» своего будущего государства с первых шагов восстания. И, похоже, победы Спартака в немалой степени были связаны с тем, что эта его «прикладная идеология» стала крайне популярной у всей вообще решительной молодежи итальянского полуострова, независимо от происхождения.

Любопытно, что в современной России идеологемы экспроприации «плохих», «ожиревших» элит принято списывать на счет «большевизма» и «шариковщины». На самом деле это больше похоже на радикальный «селфмейдинг» американского образца. Вспомним знаменитую речь президента Теодора Рузвельта, произнесенную в 1910 году:

«Основным состоянием прогресса является конфликт между теми людьми, которые обладают большим богатством, чем они заслужили, и теми людьми, которые заслужили больше того, чем они обладают». И далее, необходимая часть американского идеала: «Каждый человек получит реальный шанс полностью использовать все заложенные в нем возможности; добиться высшей степени успеха, к которому ему позволят прийти его личные способности, не подкрепляемые его собственными привилегиями и не сдерживаемые привилегиями других».

http://ms1970.livejournal.com/125090.html

Важно, что в сознании стопроцентного американца Теодора Рузвельта богатство может быть «незаслуженным», а привилегии одной группы могут рассматриваться как препятствие на пути реализации «американской мечты» для остальных людей. И с тем, и с другим настоящий американец не должен мириться. Осуществление американской мечты не всегда начинается с мирной «чистки ботинок». Оно может начинаться с восстания против тех, кто имеет «незаслуженно» много, и кто пользуется привилегиями, ограничивающими возможности остальных граждан. Другими словами, Спартак – это не «первобольшевик», а «первоамериканец».

Не случайно в капиталистической Америке образ Спартака, физически уничтожающего «неправильную» элиту, оказался более популярным и востребованным публикой, чем в рабоче-крестьянском СССР, который не оставил нам ни одного (!) фильма о Спартаке. Символично, что человек, которого мы подозреваем в желании основать античный вариант Америки, «Соединенные Штаты Великой Греции», и по своему духу тоже был похож на американца. С идеально-американской точки зрения, Спартак - не только «последний эллин», но и «первый американец», а вся мировая история, прошедшая между поражением Спартака и основанием Соединенных Штатов Америки, оказывается напрасной потерей мирового времени. В некотором идеальном смысле, США основали соратники Спартака, после поражения эмигрировавшие из Италии прямиком в Америку.

Так же, как и Соединенные Штаты, предполагаемый государственный проект Спартака не мог быть реализован без поддержки внешних элит. Как известно, Первую Британскую Империю удалось развалить лишь благодаря усилиям почти всей континентальной Европы (включая Россию), при колоссальном вкладе Франции. Между тем, не только помощь, но и какие-либо контакты космополитической античной элиты со Спартаком нам неизвестны. Ни о каких официальных депутациях к Спартаку из Александрии, из Афин, от Митридата, или хотя бы из Рима источники не сообщают, а сам дух этих источников не позволяет нам даже допустить нечто подобное.

Однако, несмотря на удаленность ключевых интеллектуальных центров Средиземноморья от ареала восстания, чисто физически такие контакты не представляли проблем. Значительное количество греческих интеллектуалов обреталось в Риме, особенно с тех пор, как Митридат нарушил стабильность в регионе и вовлек в войну Афины. Кроме того, неподалеку от Капуи располагался крупнейший порт Путеолы, главные торговые ворота Италии того времени. Наконец, многое упрощается, если к числу интеллектуальных центров мы отнесем и Неаполь, расположенный рядом с Везувием, откуда начался боевой путь Спартака. Страбон писал об этом городе в своей «Географии»:

«Здесь сохранилось очень много следов греческой культуры: гимнасии, эфебии, фратрии и греческие имена, хотя носители их – римляне [т.е. римские граждане греческого происхождения – С.К.]. В настоящее время у них каждые 4 года в течение нескольких дней устраиваются священные состязания по музыке и гимнастике; эти состязания соперничают со знаменитейшими играми в Греции [т.е. с Олимпиадами – С.К.]. …Кроме того, в Неаполе есть источники горячих вод и купальные заведения, не хуже чем в Байях, хотя и далеко уступающие последним по числу посетителей [т.е. более камерные, для избранных, а не для основной толпы «курортников» - С.К.]. …Приезжающие сюда на отдых из Рима поддерживают в Неаполе греческий образ жизни; это - люди, нажившие средства обучением юношества, или другие лица, жаждущие покойной жизни по старости или по болезни. Некоторые римляне также находят удовольствие в подобном образе жизни и, вращаясь среди массы людей одинакового с ними культурного уровня, поселяются здесь, привязываются к этому месту и с радостью избирают его своим постоянным местопребыванием».

Как видим, Неаполь во времена Страбона (через полвека после Спартака) все еще оставался осколком Великой Греции, культурным оазисом и одним из важных центров не только эллинистического (в широком смысле), но и эллинского мира. В отличие от других греческих городов Италии, Неаполь, вступив в 326 г. до н.э. в тесный союз (практически - симбиоз) с Римом, больше не переходил из рук в руки. В частности, он благоразумно не перешел на сторону Ганнибала во время II Пунической войны, и поэтому избежал «зачистки элит», устроенной римлянами во всех городах-перебежчиках. Он избежал и участия в гражданских войнах, и поэтому сохранил свои стены, свое население и свой военный потенциал.

В итоге местной элите удалось сохранить свою эллинскую идентичность, несмотря на принятие римского гражданства и «разбавление» этническими римлянами. Неаполь во времена Спартака – это как бы «Остров Крым» или «Тайвань» Великой Греции. С той разницей, что Неаполитианский залив в те времена был римским аналогом «Рублевки» или «Лазурного Берега», а оседающая в Неаполе космополитическая интеллектуальная элита теснейшим образом контактировала с собственно римской столичной элитой и была вписана в римскую систему образования.

Еще один немаловажный нюанс: Неаполь и его греческая элита были наставниками римлян не только в темах высокой культуры, но и в делах вполне практических. Неаполитанцы стояли у истоков превращения Рима из аграрной глубинки в полноценное государство: они научили римлян монетному делу (денежной эмиссии, в современной терминологии). Первые римские серебряные монеты (дидрахмы) чеканились, скорее всего, в Неаполе, местными специалистами, и соответствовали неаполитанскому весовому стандарту. Историки предполагают, что эти первые выпуски римских монет были использованы для оплаты строительства самой первой из римских дорог (Via Appia, которая связывала Рим и Кампанию). (См. Cambridge Ancient History, v.7.2, р.415).

Очевидно, неаполитанская элита сохранила и свою историческую память. В смысле политической искушенности местные нобили вряд ли сильно уступали римлянам. Возможно, они даже сохранили память об истинной ранней истории Рима, - в отличие от самих римлян, которые из соображений нацбилдинга скармливали своей молодежи патриотические сказки, и, в конце концов, сами в них поверили. Следует напомнить, что италийский «Новгород» сформировался в сфере влияния древнего города Кумы, одной из немногих греческих колоний, где в традицию вошла монархическая власть.

Кумское царство в течение столетий прикрывало Великую Грецию от этрусских и варварских нашествий с севера. Наряду с этрусками (и, видимо, в конкурентной борьбе с ними) Кумы участвовали в форматировании раннего Рима. Достаточно сказать о знаменитой Кумской Сивилле (римском аналоге Нострадамуса), со скрижалями которой римляне сверялись в течение всей своей истории. У наследников древней кумской элиты был, по сути, ключ от «римского шифра». Они знали римлян лучше, чем те знали сами себя. Возможно, это и помогло им выбрать правильную сторону во время нашествия Ганнибала и в гражданских войнах поздней Республики.

Вернемся к процитированному фрагменту Страбона. Он позволяет без всякой натяжки назвать Неаполь одним из центров «тусения» космополитической интеллектуальной элиты античного мира, наряду с Афинами, Александрией, Родосом и собственно Римом. При этом в отличие от Александрии, стоявшей особняком, Неаполь был включен в римский «образовательный конвейер». Начиная с II века до н.э., полное образование римской элиты строилось по следующему сценарию. Сначала молодой человек получал хорошее домашнее образование под руководством греческих гувернеров и «гастролирующих профессоров», выходцев из Афин, Александрии, Тарса и т.д. Потом он ехал в Афины изучать философию и естественные науки. Потом плыл на Родос совершенствоваться в риторике и ораторском искусстве. Потом возвращался в Рим для практических занятий на поприще юриспруденции и политики, повышая свою компетентность и нагуливая политический вес.

Наконец, пройдя круг почетных должностей и/или заработав солидный капитал адвокатурой, он сходил с римской сцены и направлялся на покой в неаполитанский «кружок режиссеров». Круг замыкался, потому что сюда же в Неаполь стекались престарелые обер-гувернеры и профессора, обрабатывавшие римское юношество на первом этапе обучения. Можно предположить, что эти сливки античной педагогики, в полном согласии с собиравшимися здесь же сливками римской элиты, определяли, что следует вложить в умы новому поколению римских нобилей, и затем доносили эту «программу» до своих преемников по преподаванию. Только бесперебойной работе этого «конвейера» мы обязаны тем, что эра солдатских императоров-двоечников не началась прямо с эпохи Суллы.

Получается, что Спартаку не нужно было далеко ходить в поисках контактов с глобальной эллинистической элитой. Она сидела в двух шагах от места, где началось его восстание, прямо рядом с Везувием. И в трех шагах от места, где он потерпел финальное поражение. Те элитные группировки, которые последовательно сменяли друг друга в роли его «кураторов», могли размещаться в одном городе, и более того, физически могли представлять собой одну и ту же группу лиц. Начало восстанию положили региональные интересы неаполитанской и капуанской элит.

Затем те же самые люди (или их более влиятельные компаньоны), вдохновленные успехами Спартака, стали помогать ему уже в качестве союзников марианской оппозиции, направили его на помощь Перперне, усилив его армию осевшими в Италии соратниками Лепида. А потом, убедившись в феноменальных талантах и удачливости Спартака, они повысили ставки и попытались отделить Великую Грецию от гибнущей (по их мнению) Римской державы. Вероятно, совсем не случайно Спартак в последние месяцы своей борьбы потратил столько усилий на прорыв к Капуе и Неаполю. Если бы ему удалось разгромить Красса и встать между Неаполем и Римом, то, возможно, это знаменовало бы собой начало принципиально нового этапа борьбы, с выходом на сцену политических тяжеловесов.

Но была ли разумной в эпоху Спартака надежда на то, что Рим вообще можно сокрушить? Мы знаем, что его жизнестойкости хватило еще на пять веков. Можно ли поверить, что достаточно проницательные люди, представлявшие собой сливки Греко-Римской цивилизации, придерживались заблуждения о скором крахе Рима? Имея сегодня перед глазами многочисленных верующих в «близкий крах и распад Америки», удивляться этому заблуждению не приходится. Америку, в отличие от Рима в эпоху Спартака, не сотрясает гражданская война. Политическая система Америки вполне стабильна. Американская элита отнюдь не потеряла свою хватку. По сравнению с другими мировыми элитами (и элитой Рима в эпоху Спартака) она молода, пластична и способна к обучению. Военная мощь Америки колоссальна, никто не осмеливается выступить против нее в роли открытого военного врага, как выступил Митридат против Рима.

Китай и Евросоюз, которых прочат на роль американских соперников, предпочитают жить с Америкой в тесном симбиозе. Америка все еще остается лидером мирового научно-технического развития, и, по некоторым прогнозам, вот-вот начнет штамповать роботов-андроидов промышленными партиями. Тем не менее, целая куча вроде бы не глупых людей носится с идеей близкого «американского апокалипсиса», хотя надеяться можно, в лучшем случае, лишь на некоторое отрезвление Америки и на возвращение ее элиты к собственным цивилизационным истокам. Наверняка какие-нибудь элитарные группы, особенно с периферии, введенные в заблуждение этими «пророками», уже всерьез готовятся к «близкому краху США». У людей, живших во времена Поздней Республики, было гораздо больше оснований верить в близкий конец Рима.

Если бы Перперна не сглупил и не стал убивать Сертория, война в Испании сковала бы Помпея еще лет на пять. Если бы Лукулл оказался чуть менее искусным полководцем, а Митридат – чуть более удачливым, восточная война могла бы принять иной оборот, и потребовать от Рима гораздо большего напряжения сил. Если бы Спартаку удалось уничтожить Красса, захватить Неаполь и Путеолы, это деморализовало бы римский сенат и могло спровоцировать мятеж оппозиции в самом Риме. Серия таких «пропущенных ударов» в определенный момент сказалась бы на умонастроении покоренных римлянами народов, выжидавших исхода борьбы. Словом, нет ничего неправдоподобного в том, что при несколько ином раскладе исторических случайностей к середине I в. до н.э. Римская держава могла бы распасться на несколько фрагментов, ведущих друг с другом перманентную войну.

Карта. Раздел Римского мира Вторым Триумвиратом.

Собственно, такой распад уже было наметился в эпоху II Триумвирата, когда Антоний получил «Византию», Лепид – карфагенскую Африку, Октавиан – Испанию и Галлию, а Секст Помпей – Сицилию с Сардинией и Корсикой. Казалось бы, еще немного, и мировая многополярность будет восстановлена. Надежды прогрессивного человечества не оправдались, потому что ядром военной мощи всех триумвиров были ветераны Цезаря, прекрасно сознававшие общность своих интересов и не желавшие умирать ради амбиций лидеров. Лепид и Антоний были побеждены не военной мощью, а «народной дипломатией», направленной в пользу Октавиана, как наиболее конструктивного претендента в глазах солдатской массы. Если бы участники Второго Триумвирата «стояли на собственных ногах» (а не на плечах Цезаря), а их армии имели основание не доверять друг другу (как ранее армии сулланцев и марианцев, Цезаря и Помпея), то история пошла бы по другому пути. И при некотором дополнительном везении Спартака, история тоже могла бы развернуться иначе.

Так что не будем судить античных «старичков» слишком строго: у их проекта был некоторый шанс на успех. Тем более что они хорошо подстраховались, и самого начала обеспечили себе надежное алиби, отправив Спартака уничтожать их собственные виллы по берегам Неаполитанского залива. И те, кто стоял за восстанием Спартака, вряд ли пожалели о потерянном имуществе: в течение трех ближайших лет они могли наслаждаться созерцанием самого великого гладиаторского представления за всю историю этого вида спорта.

Итак, «варвар» Спартак со своей «ордой гладиаторов» оказался последней надеждой эллинистической интеллигенции. Желая того или нет, он выполнял волю Аристотеля, на сохранение многополярности античной ойкумены, и волю Платона, на формирование в Великой Греции могучего идеального государства, оплота эллинской свободы и эллинской культуры, способного дать отпор и ярости северных варваров, и восточному религиозному мракобесию. Поражение Спартака оказалось в то же время и поражением всей античной цивилизации, которую господство римской олигархии в конце концов привело к стагнации, азиатской реакции и погружению в Темные Века.

ПРИЛОЖЕНИЕ. АНТИЧНЫЕ ПЕРВОИСТОЧНИКИ. ЧАСТЬ 1.

Главки 6-8 нашего любительского исследования, непосредственно затрагивающие восстание Спартака, могут вызвать у читателя законное любопытство: «А что там говорят первоисточники?» Поскольку круг античных источников о восстании весьма узок, для удобства я помещаю все сколь-нибудь значимые в приложение к этому тексту. Кстати, археология и другие вспомогательные исторические дисциплины нам о Спартаке вообще ничего не доносят, что делает эту тему идеальной для «камерного» дилетантского исследования (подобного этому). Чтобы рассуждать об этом эпизоде античной истории на уровне компетентных профессионалов, достаточно иметь общее представление о контексте эпохи и внимательно прочитать десяток страниц античных авторов. Что я и предлагаю вам сделать перед прочтением главок 6-8.

Для удобства я разделил источники на три части. В первую часть вошли два наиболее обстоятельных описания событий, представленные этническими греками Плутархом и Аппианом (с моими комментариями!). Именно эти версии, несущие в себе долю симпатии и уважения к Спартаку, обычно служат «подстрочником» художественных произведений на тему восстания.

Плутарх

Плутарх их Херонеи (45-127 гг.) - греческий философ, историк, краевед и регионалист. Плутарх был не только «заступником всей Эллады» перед лицом имперских властей, но и патриотом своей малой родины – городка Херонеи. Детальное описание спартаковского восстания можно найти в его «Сравнительных жизнеописаниях», в книге, посвященной Крассу. Кроме того, небольшой фрагмент на эту тему имеется в жизнеописании Катона Младшего.

(начало)***

Жизнеописание Марка Лициния Красса (в книге «Никий и Красс»):

8. Восстание гладиаторов, известное также под названием Спартаковой войны и сопровождавшееся разграблением всей Италии, было вызвано следующими обстоятельствами.

Некий Лентул Батиат содержал в Капуе школу гладиаторов, большинство которых были родом галлы и фракийцы. Попали эти люди в школу не за какие-нибудь преступления, но исключительно из-за жестокости хозяина, насильно заставившего их учиться ремеслу гладиаторов. Двести из них сговорились бежать. Замысел был обнаружен, но наиболее дальновидные, в числе семидесяти восьми, все же успели убежать, запасшись захваченными где-то кухонными ножами и вертелами. По пути они встретили несколько повозок, везших в другой город гладиаторское снаряжение, расхитили груз и вооружились. Заняв затем укрепленное место, гладиаторы выбрали себе трех предводителей.

Первым из них был Спартак, фракиец, происходивший из племени медов, – человек, не только отличавшийся выдающейся отвагой и физической силой, но по уму и мягкости характера стоявший выше своего положения и вообще более походивший на эллина, чем можно было ожидать от человека его племени. Рассказывают, что однажды, когда Спартак впервые был приведен в Рим на продажу, увидели, в то время как он спал, обвившуюся вокруг его лица змею. Жена Спартака, его соплеменница, одаренная однако же даром пророчества и причастная к Дионисовым таинствам, объявила, что это знак предуготованной ему великой и грозной власти, которая приведет его к злополучному концу. Жена и теперь была с ним, сопровождая его в бегстве.

9. Прежде всего гладиаторы отбили нападение отрядов, пришедших из Капуи, и, захватив большое количество воинского снаряжения, с радостью заменили им гладиаторское оружие, которое и бросили как позорное и варварское. После этого для борьбы с ними был послан из Рима претор Клавдий с трехтысячным отрядом. Клавдий осадил их на горе, взобраться на которую можно было только по одной узкой и чрезвычайно крутой тропинке. Единственный этот путь Клавдий приказал стеречь; со всех остальных сторон были отвесные гладкие скалы, густо заросшие сверху диким виноградом. Нарезав подходящих для этого лоз, гладиаторы сплели из них прочные лестницы такой длины, чтобы те могли достать с верхнего края скал до подножия, и затем благополучно спустились все, кроме одного, оставшегося наверху с оружием.

Когда прочие оказались внизу, он спустил к ним все оружие и, кончив это дело, благополучно спустился и сам. Римляне этого не заметили, и гладиаторы, обойдя их с тыла, обратили пораженных неожиданностью врагов в бегство и захватили их лагерь. Тогда к ним присоединились многие из местных волопасов и овчаров – народ все крепкий и проворный. Одни из этих пастухов стали тяжеловооруженными воинами, из других гладиаторы составили отряды лазутчиков и легковооруженных.

Вторым против гладиаторов был послан претор Публий Вариний. Вступив сначала в бой с его помощником, Фурием, предводительствовавшим отрядом в три тысячи человек, гладиаторы обратили его в бегство, а затем Спартак подстерег явившегося с большими силами Коссиния, советника Вариния и его товарища по должности, в то время как он купался близ Салин, и едва не взял его в плен. Коссинию удалось спастись с величайшим трудом, Спартак же, овладев его снаряжением, стал немедленно преследовать его по пятам и после кровопролитного боя захватил его лагерь. В битве погиб и Коссиний. Вскоре Спартак, разбив в нескольких сражениях самого претора, в конце концов взял в плен его ликторов и захватил его коня.

Теперь Спартак стал уже великой и грозной силой, но как здравомыслящий человек ясно понимал, что ему все же не сломить могущества римлян, и повел свое войско к Альпам, рассчитывая перейти через горы и, таким образом, дать каждому возможность вернуться домой – иным во Фракию, другим в Галлию. Но люди его, полагаясь на свою силу и слишком много возомнив о себе, не послушались и на пути стали опустошать Италию.

Раздражение, вызванное в сенате низким и недостойным характером восстания, уступило место страху и сознанию опасности, и сенат отправил против восставших, как на одну из труднейших и величайших войн, обоих консулов разом. Один из них, Геллий, неожиданно напав на отряд германцев, из высокомерия и заносчивости отделившихся от Спартака, уничтожил его целиком. Другой, Лентул, с большими силами окружил самого Спартака, но тот, перейдя в наступление, разбил его легатов и захватил весь обоз. Затем он двинулся к Альпам, навстречу же ему во главе десятитысячного войска выступил Кассий, наместник той части Галлии, что лежит по реке Паду. В завязавшемся сражении претор был разбит наголову, понес огромные потери в людях и сам едва спасся бегством.

10. Узнав обо всем этом, возмущенный сенат приказал консулам не трогаться с места и поставил во главе римских сил Красса. За Крассом последовали многие представители знати, увлеченные его славой и чувством личной дружбы к нему. Сам он расположился у границы Пицена, рассчитывая захватить направлявшегося туда Спартака, а легата своего Муммия во главе двух легионов послал в обход с приказанием следовать за неприятелем, не вступая, однако, в сражение и избегая даже мелких стычек. Но Муммий, при первом же случае, позволявшем рассчитывать на успех, начал бой и потерпел поражение, причем многие из его людей были убиты, другие спаслись бегством, побросав оружие.

Оказав Муммию суровый прием, Красс вновь вооружил разбитые части, но потребовал от них поручителей в том, что оружие свое они впредь будут беречь. Отобрав затем пятьсот человек – зачинщиков бегства и разделив их на пятьдесят десятков, он приказал предать смерти из каждого десятка по одному человеку – на кого укажет жребий. Так Красс возобновил бывшее в ходу у древних и с давних пор уже не применявшееся наказание воинов, этот вид казни сопряжен с позором и сопровождается жуткими и мрачными обрядами, совершающимися у всех на глазах.

Восстановив порядок в войсках, Красс повел их на врагов, а Спартак тем временем отступил через Луканию и вышел к морю. Встретив в проливе киликийских пиратов, он решил перебраться с их помощью в Сицилию, высадить на острове две тысячи человек и снова разжечь восстание сицилийских рабов, едва затухшее незадолго перед тем: достаточно было бы искры, чтобы оно вспыхнуло с новой силой. Но киликийцы, условившись со Спартаком о перевозке и приняв дары, обманули его и ушли из пролива. Вынужденный отступить от побережья, Спартак расположился с войском на Регийском полуострове. Сюда же подошел и Красс. Сама природа этого места подсказала ему, что надо делать.

Он решил прекратить сообщение через перешеек, имея в виду двоякую цель: уберечь солдат от вредного безделья и в то же время лишить врагов подвоза продовольствия. Велика и трудна была эта работа, но Красс выполнил ее до конца и сверх ожидания быстро. Поперек перешейка, от одного моря до другого, вырыл он ров длиной в триста стадиев, шириною и глубиною в пятнадцать футов, а вдоль всего рва возвел стену, поражавшую своей высотой и прочностью. Сначала сооружения эти мало заботили Спартака, относившегося к ним с полным пренебрежением, но когда припасы подошли к концу и нужно было перебираться в другое место, он увидел себя запертым на полуострове, где ничего нельзя было достать. Тогда Спартак, дождавшись снежной и бурной зимней ночи, засыпал небольшую часть рва землей, хворостом и ветками и перевел через него третью часть своего войска.

11. Красс испугался; его встревожила мысль, как бы Спартак не вздумал двинуться прямо на Рим. Вскоре, однако, он ободрился, узнав, что среди восставших возникли раздоры и многие, отпав от Спартака, расположились отдельным лагерем у Луканского озера. (Вода в этом озере, как говорят, время от времени меняет свои свойства, становясь то пресной, то соленой и негодной для питья). Напав на этот отряд, Красс прогнал его от озера, но не смог преследовать и истреблять врагов, так как внезапное появление Спартака остановило их бегство. Раньше Красс писал сенату о необходимости вызвать и Лукулла из Фракии[10—11] и Помпея из Испании, но теперь сожалел о своем шаге и спешил окончить войну до прибытия этих полководцев, так как предвидел, что весь успех будет приписан не ему, Крассу, а тому из них, который явится к нему на помощь.

По этим соображениям он решил, не медля, напасть на те неприятельские части, которые, отделившись, действовали самостоятельно под предводительством Гая Канниция и Каста. Намереваясь занять один из окрестных холмов, он отрядил туда шесть тысяч человек с приказанием сделать все возможное, чтобы пробраться незаметно. Стараясь ничем себя не обнаружить, люди эти прикрыли свои шлемы. Тем не менее их увидели две женщины, приносившие жертвы перед неприятельским лагерем, и отряд оказался бы в опасном положении, если бы Красс не подоспел вовремя и не дал врагам сражения – самого кровопролитного за всю войну. Положив на месте двенадцать тысяч триста неприятелей, он нашел среди них только двоих, раненных в спину, все остальные пали, оставаясь в строю и сражаясь против римлян.

За Спартаком, отступавшим после этого поражения к Петелийским горам, следовали по пятам Квинтий, один из легатов Красса, и квестор Скрофа. Но когда Спартак обернулся против римлян, они бежали без оглядки и едва спаслись, с большим трудом вынеся из битвы раненого квестора. Этот успех и погубил Спартака, вскружив головы беглым рабам. Они теперь и слышать не хотели об отступлении и не только отказывались повиноваться своим начальникам, но, окружив их на пути, с оружием в руках принудили вести войско назад через Луканию на римлян. Шли они туда же, куда спешил и Красс, до которого стали доходить вести о приближавшемся Помпее; да и в дни выборов было много толков о том, что победа над врагами должна быть делом Помпея: стоит ему явиться – и с войной будет покончено одним ударом.

Итак, Красс, желая возможно скорее сразиться с врагами, расположился рядом с ними и начал рыть ров. В то время как его люди были заняты этим делом, рабы тревожили их своими налетами. С той и другой стороны стали подходить все большие подкрепления, и Спартак был, наконец, поставлен в необходимость выстроить все свое войско. Перед началом боя ему подвели коня, но он выхватил меч и убил его, говоря, что в случае победы получит много хороших коней от врагов, а в случае поражения не будет нуждаться и в своем. С этими словами он устремился на самого Красса; ни вражеское оружие, ни раны не могли его остановить, и все же к Крассу он не пробился и лишь убил двух столкнувшихся с ним центурионов. Наконец, покинутый своими соратниками, бежавшими с поля битвы, окруженный врагами, он пал под их ударами, не отступая ни на шаг и сражаясь до конца.

Хотя Красс умело использовал случай, предводительствовал успешно и лично подвергался опасности, все же счастье его не устояло перед славой Помпея. Ибо те рабы, которые ускользнули от него, были истреблены Помпеем, и последний писал в сенат, что в открытом бою беглых рабов победил Красс, а он уничтожил самый корень войны. Помпей, конечно, со славою отпраздновал триумф как победитель Сертория и покоритель Испании. Красс и не пытался требовать большого триумфа за победу в войне с рабами, но даже и пеший триумф, называемый овацией, который ему предоставили, был сочтен неуместным и унижающим достоинство этого почетного отличия.

Жизнеописание Марка Порция Катона Младшего (в книге «Фокион и Катон»):

8. Когда началась война с рабами – ее называют еще Спартаковой войной, – Катон вступил добровольцем в войско, которым командовал Геллий. Он сделал это ради своего брата Цепиона, служившего у Геллия военным трибуном. Хотя ему и не удалось найти применение для своего мужества и усердия в той мере, в какой ему хотелось, ибо начальники вели войну плохо, все же среди изнеженности и страсти к роскоши, которые владели тогда солдатами, он обнаружил такое умение повиноваться, столько выдержки, столько отваги, неизменно соединявшейся с трезвым расчетом, что, казалось, ни в чем не уступал Катону Старшему. Геллий отметил его наградами и славными почестями, но Катон не принял ни одной из них, сказав, что не совершил ничего, заслуживающего награды, и уже с той поры прослыл чудаком.

***(конец)

Плутарх дает нам самое подробное описание событий, насыщенное массой «лишних» деталей кинематографического свойства. В этой массе деталей важно не упустить один по-настоящему важный момент: Плутарх – единственный из авторов, кто пытается объяснить движение Спартака на север Италии желанием «вернуться на родину». Именно греческий регионалист Плутарх «вбросил» версию о том, что восставшие рабы тоже были регионалистами и мечтали выбраться из Италии и разойтись по своим домашним регионам. При этом наивный Плутарх полагал, что «галлы» и «фракийцы» - это не название наиболее популярных гладиаторских амплуа, а реальная национальность восставших. У других историков мы этой «эвакуационной» версии не находим. Тем более странно, что ее рассматривают как вполне серьезную практически все современные историки.

Еще один интересный момент: у Плутарха один из командиров Спартака носит вполне латинское имя Гай Канниций. Если коренные италики представлены в первой пятерке лидеров восставших, то, очевидно, они и в целом составляли достаточно многочисленную и влиятельную часть армии. Собственно, Плутарх и прямо говорит о широкой поддержке восстания со стороны местных сельских пролетариев («народ все крепкий и проворный»). Из текста можно сделать вывод, что именно с этой поддержкой связан переход восстания из фазы «партизанщина и грабежи» в фазу «полномасштабная гражданская война».

Фрагмент из биографии Катона интересен тем, что проливает свет на причины поражения консульских армий. Когда в главке 5 данного текста я сравнивал до-крассовы армии, выставлявшиеся против Спартака, с «тусовками хипстеров» и «гей-парадами», я не слишком преувеличивал. Там, по-видимому, в рядах офицеров доминировала «золотая молодежь», а в рядах солдат – слабомотивированные люмпены без серьезной воинской выучки.

Аппиан

Аппиан Александрийский (95-165 гг.), грек по происхождению, имперский чиновник и кабинетный историк. Свою историю он написал, работая прокуратором римского Египта и, вероятно, опираясь на источники, собранные в знаменитой Александрийской библиотеке. Основную информацию о Спартаке мы находим в его книге «Гражданские войны», но представляет интерес и один фрагмент из «Митридатовых войн».

(начало)***

«Гражданские войны», книга I:

116. В это самое время (73–71 до н. э.) в Италии среди гладиаторов, которые обучались в Капуе для театральных представлений, был фракиец Спартак. Он раньше воевал с римлянами, попал в плен и был продан в гладиаторы. Спартак уговорил около семидесяти своих товарищей пойти на риск ради свободы, указывая им, что это лучше, чем рисковать своей жизнью в театре. Напав на стражу, они вырвались на свободу и бежали из города. Вооружившись дубинами и кинжалами, отобранными у случайных путников, гладиаторы удалились на гору Везувий. Отсюда, приняв в состав шайки многих беглых рабов и кое-кого из сельских свободных рабочих, Спартак начал делать набеги на ближайшие окрестности. Помощниками у него были гладиаторы Эномай и Крикс. Так как Спартак делился добычей поровну со всеми, то скоро у него собралось множество народа.

Сначала против него был послан Вариний Глабр, а затем Публий Валерий. Но так как у них было войско, состоявшее не из граждан, а из всяких случайных людей, набранных наспех и мимоходом, — римляне еще считали это не настоящей войной, а простым разбойничьим набегом, — то римские полководцы при встрече с рабами потерпели поражение. У Вариния даже коня отнял сам Спартак. До такой опасности дошел римский полководец, что чуть не попался в плен к гладиаторам. После этого к Спартаку сбежалось еще больше народа, и войско его достигло уже 70 000. Мятежники ковали оружие и собирали припасы.

117. (72 до н. э.) Римляне выслали против них консулов с двумя легионами. Одним из них около горы Гаргана был разбит Крикс, командовавший 30-тысячным отрядом. Сам Крикс и две трети его войска пали в битве. Спартак же быстро двигался через Апеннинские горы к Альпам, а оттуда — к кельтам. Один из консулов опередил его и закрыл путь к отступлению, а другой догонял сзади. Тогда Спартак, напав на них поодиночке, разбил обоих. Консулы отступили в полном беспорядке, а Спартак, принеся в жертву павшему Криксу 300 пленных римлян, со 120 000 пехоты поспешно двинулся на Рим. Он приказал сжечь весь лишний обоз, убить всех пленных и перерезать вьючный скот, чтобы идти налегке. Перебежчиков, во множестве приходивших к нему, Спартак не принимал. В Пицене консулы снова попытались оказать ему противодействие.

Здесь произошло второе большое сражение и снова римляне были разбиты. Но Спартак переменил решение идти на Рим. Он считал себя еще не равносильным римлянам, так как войско его далеко не все было в достаточной боевой готовности: ни один италийский город не примкнул к мятежникам; это были рабы, перебежчики и всякий сброд. Спартак занял горы вокруг Фурий и самый город. Он запретил купцам, торговавшим с его людьми, вывозить золотые и серебряные вещи, а своим — принимать их. Мятежники покупали только железо и медь за дорогую цену и тех, которые приносили им эти металлы, не обижали. Приобретая так нужный материал, мятежники хорошо вооружились и часто выходили на грабеж. Сразившись снова с римлянами, они победили их и, нагруженные добычей, вернулись к себе.

118. Третий уже год длилась эта страшная война (72 до н. э.), над которой вначале смеялись и которую сперва презирали как войну с гладиаторами. Когда в Риме были назначены выборы других командующих, страх удерживал всех, и никто не выставлял своей кандидатуры, пока Луциний Красс, выдающийся среди римлян своим происхождением и богатством, не принял на себя командования. С шестью легионами он двинулся против Спартака. Прибыв на место, Красс присоединил к своей армии и два консульских легиона. Среди солдат этих последних, как потерпевших неоднократные поражения, он велел немедленно кинуть жребий и казнил десятую часть.

Другие полагают, что дело было не так, но что после того, как все легионы были соединены вместе, армия потерпела поражение, и тогда Красс по жребию казнил каждого десятого легионера, нисколько не испугавшись числа казненных, которых оказалось около 4 000. Но как бы там ни было, Красс оказался для своих солдат страшнее побеждавших их врагов. Очень скоро ему удалось одержать победу над 10 000 спартаковцев, где-то стоявших лагерем отдельно от своих. Уничтожив две трети их, Красс смело двинулся против самого Спартака. Разбив и его, он чрезвычайно удачно преследовал мятежников, бежавших к лагерю с целью переправиться в Сицилию. Настигнув их, Красс запер войско Спартака, отрезал его рвом, валами и палисадом.

119. Когда Спартак был принужден попытаться пробить себе дорогу в Самниум, Красс на заре уничтожил около 6 000 человек неприятелей, а вечером еще приблизительно столько же, в то время как из римского войска было только трое убитых и семь раненых. Такова была перемена, происшедшая в армии Красса благодаря введенной им дисциплине. Эта перемена вселила в нее уверенность в победе. Спартак же, поджидая всадников, кое-откуда прибывших к нему, больше уже не шел в бой со всем своим войском, но часто беспокоил осаждавших мелкими стычками; он постоянно неожиданно нападал на них, набрасывал пучки хвороста в ров, зажигал их и таким путем делал осаду чрезвычайно трудной. Он приказал повесить пленного римлянина в промежуточной полосе между обоими войсками, показывая тем самым, что ожидает его войско в случае поражения. В Риме, узнав об осаде и считая позором, если война с гладиаторами затянется, выбрали вторым главнокомандующим Помпея, только что вернувшегося тогда из Испании. Теперь-то римляне убедились, что восстание Спартака — дело тягостное и серьезное.

120. Узнав об этих выборах, Красс, опасаясь, что слава победы может достаться Помпею, старался всячески ускорить дело и стал нападать на Спартака. Последний, также желая предупредить прибытие Помпея, предложил Крассу вступить в переговоры. Когда тот с презрением отверг это предложение, Спартак решил пойти на риск, и так как у него уже было достаточно всадников, бросился со всем войском через окопы и бежал по направлению к Брундизию. Красс бросился за ним. Но когда Спартак узнал, что в Брундизии находится и Лукулл, возвратившийся после победы над Митридатом, он понял, что все погибло, и пошел на Красса со всей своей армией.

Произошла грандиозная битва, чрезвычайно ожесточенная вследствие отчаяния, охватившего такое большое количество людей. Спартак был ранен в бедро дротиком: опустившись на колено и выставив вперед щит, он отбивался от нападавших, пока не пал вместе с большим числом окружавших его. Остальное войско, находясь в полном беспорядке, было изрублено. Говорят, что число убитых и установить было нельзя. Римлян пало около 1 000 человек. Тело Спартака не было найдено. Большое число спартаковцев еще укрылось в горах, куда они бежали после битвы. Красс двинулся на них. Разделившись на четыре части, они отбивались, пока не погибли все, за исключением 6 000, которые были схвачены и повешены вдоль дороги из Капуи в Рим.

121. Красс, покончивший гладиаторскую войну в шесть месяцев, немедленно же стал после этого соперником Помпея по славе. Он не распустил своего войска, потому что этого не сделал и Помпей. Свою кандидатуру на консульство выставили они оба: Красс ввиду того, что он, согласно закону Суллы, был претором, Помпей же не был ни претором, ни квестором и имел в это время 34 года. Зато он обещал народным трибунам снова вернуть многие прежние прерогативы их власти.

Когда Помпей и Красс были избраны консулами, они не распустили своих армий, но держали их поблизости от Рима; каждый выставлял такой предлог: Помпей говорил, что он ожидает возвращения Метелла, чтобы справить испанский триумф, Красс же указывал на то, что предварительно должен распустить свое войско Помпей. Народ, видя, что начинается новая распря, боясь двух армий, расположенных около Рима, просил консулов в заседании, происходившем на форуме, покончить дело миром. Сначала Помпей и Красс отказались. После того как некоторые предсказатели стали предвещать наступление многих ужасов в том случае, если консулы не примирятся, народ снова с плачем и унижением просил их примириться, ссылаясь на бедствия, бывшие при Сулле и Марии.

Тогда Красс первый сошел со своего кресла, направился к Помпею и протянул ему руку в знак примирения. Помпей встал в свою очередь и подбежал к Крассу. Когда они подали друг другу руки, посыпались на них всякого рода благопожелания, и народ оставил собрание лишь после того, как оба консула объявили, что они распускают свои армии. Так-то спокойно разрешилась размолвка между консулами, которая, по-видимому, могла повести к большой междоусобной распре.

«Митридатовы войны»:

109. Потеряв столько детей и укрепленных мест и лишенный почти всего царства, уже являясь совершенно небоеспособным, и не рассчитывая добиться союза со скифами, Митридат тем не менее даже тогда носился с планом не ничтожным или соответствующим его несчастиям: он задумал, пройдя через область кельтов, с которыми он для этой цели давно уже заключил и поддерживал союз и дружбу, вместе с ними вторгнуться в Италию, надеясь, что многие в самой Италии присоединятся к нему из-за ненависти к римлянам; он знал, что так поступил и Ганнибал, воюя в Испании, и вследствие этого был особенно страшен римлянам; он знал, что и недавно почти вся Италия отпала от римлян вследствие ненависти к ним и была в долгой и ожесточенной войне с ними и вступила в союз против них со Спартаком — гладиатором, человеком, не имевшим никакого значения.

***(конец)

Версия Аппиана отличается от версии Плутарха не только в деталях, но и в ряде ключевых аспектов.

Во-первых, Аппиан дает более реалистичный мотив движения Спартака в Северную Италию. Из контекста ясно, что Спартак шел в земли кельтов «по эту сторону Альп», в долину реки Пад, по-видимому, в надежде подтолкнуть мятежных галлов к восстанию и создать себе на севере Италии такую же надежную базу, какая у него была на юге. Во-вторых, причину внезапного поворота на юг Аппиан видит в желании Спартака напасть непосредственно на Рим. В-третьих, Аппиан проливает свет на организацию снабжения армии восставших и на особенности ее взаимоотношений с местным населением.

Аппиан – единственный, кто рассказывает о Фуриях как о фактической столице Спартака на последнем этапе восстания. А ведь Фурии – это не просто город среди городов, это древняя общеэллинская колония, основания под патронажем Афин во времена Афинской гегемонии. Сам выбор города намекает на «филэллинство» Спартака, на его желание построить «Другую Италию».

Кстати, император Октавиан по одной из предковых линий – потомок фурианцев. Наконец, Аппиан подробно показывает «последействие» восстания Спартака, его последствия для внутренней римской политики (усиление Красса, противостояние Красс-Помпей и реставрация демократических институтов Республики).

Интересно также сопоставить оценку популярности Спартака в Италии, даваемую Аппианом в разных своих книгах. В «Гражданский войнах» на момент для середины восстания читаем: «Он считал себя еще не равносильным римлянам, так как войско его далеко не все было в достаточной боевой готовности: ни один италийский город не примкнул к мятежникам; это были рабы, перебежчики и всякий сброд».

В «Митридатовых войнах» в уста Митридата вкладывается прямо противоположное мнение: «он знал, что и недавно почти вся Италия отпала от римлян вследствие ненависти к ним и была в долгой и ожесточенной войне с ними и вступила в союз против них со Спартаком».

По-видимому, ситуация изменилась на последнем этапе восстания, когда Спартак повернул на юг.

Еще один важный момент: из этого фрагмента «Митридатовых войн» определенно следует, что Аппиан исключает версию о каких-либо контактах Митридата со Спартаком и об участии Митридата в инспирации или поддержке восстания. Иначе именно в этом месте он бы об этом упомянул.

Во вторую группу источников входят описания спартаковского восстания, сделанные очевидцами событий либо историками, а также развернутые фрагменты из таких описаний. Помимо Аппиана и Плутарха в «солидную» античную спартаковскую историографию входят Саллюстий, Ливий, Флор и Орозий. Интересные подробности, проливающие свет на некоторые аспекты восстания, можно найти у Цицерона.

Цицерон

Самый первый по времени написания источник о восстании Спартака – обвинительная речь Цицерона «О казнях» на процессе против экс-губернатора Сицилии Гая Верреса, опубликованная в 69 г. до н.э. Последний правил Сицилией как раз во время восстания (73-71 гг.) и, прикрываясь чрезвычайным положением, предавался там рейдерству и репрессиям. Большая часть речи посвящена фактам коррупции и беззакония со стороны администрации Верреса, но есть и несколько фрагментов, актуальных с точки зрения спартаковской историографии.

(начало)***

(I, 1) …Выставляют положение, что благодаря мужеству и исключительной бдительности, проявленными Верресом в смутное и грозное время, провинция Сицилия была сохранена невредимой от посягательств беглых рабов и вообще избавлена от опасностей войны. …

(II, 5) Что ты говоришь? От войны, начатой беглыми рабами, Сицилия была избавлена благодаря твоей доблести? Великая это заслуга и делающая тебе честь речь! Но все-таки - от какой же это войны? Ведь, насколько нам известно, после той войны, которую завершил Маний Аквилий, в Сицилии войны с беглыми рабами не было. - "Но в Италии такая война была". – Знаю, и притом большая и ожесточенная. И ты пытаешься хотя бы часть успехов, достигнутых во время той войны, приписать себе? И ты хочешь разделить славу той победы с Марком Крассом или с Гнеем Помпеем? Да, пожалуй, у тебя хватит наглости даже и на подобное заявление. Видимо, именно ты воспрепятствовал полчищам беглых рабов переправиться из Италии в Сицилию. Где, когда, с какой стороны?

Тогда, когда они пытались пристать к берегу — на плотах или на судах? Ведь мы ничего подобного никогда не слыхали, но знаем одно: доблесть и мудрость храбрейшего мужа Марка Красса не позволили беглым рабам переправиться через пролив в Мессану на соединенных ими плотах, причем этой их попытке не пришлось бы препятствовать с таким трудом, если бы в Сицилии предполагали наличие военных сил, способных отразить их вторжение. - (6) "Но в то время как в Италии война происходила близко от Сицилии, все-таки в Сицилии ее не было". — А что в этом удивительного? Когда война происходила в Сицилии, столь же близко от Италии, она даже частично Италии не захватила.

(III) В самом деле, какое значение придаете вы в связи с этим такому близкому расстоянию между Сицилией и Италией? Доступ ли для врагов был, по вашему мнению, легок или же заразительность примера, побуждавшего начать войну, была опасна? Всякий доступ в Сицилию был не только затруднен, но и прегражден для этих людей, не имевших ни одного корабля, так что тем, которые, по твоим словам, находились так близко от Сицилии, достигнуть Океана было легче, чем высадиться у Пелорского мыса. (7) Что касается заразительности восстания рабов, то почему о ней твердишь именно ты, а не все те люди, которые стояли во главе других провинций? Не потому ли, что в Сицилии и ранее происходили восстания беглых рабов? Но именно этому обстоятельству провинция эта и обязана своей безопасностью и в настоящем и в прошлом. Ибо, после того как Маний Аквилий покинул провинцию, согласно распоряжениям и эдиктам всех преторов, ни один раб не имел права носить оружие. …

(IV, 9) Итак, во время претуры Верреса, значит, не было никаких волнений среди рабов в Сицилии, никаких заговоров? Нет, не произошло решительно ничего такого, о чем могли бы узнать сенат и римский народ, ничего, о чем сам Веррес написал бы в Рим. …

(XVI, 39) …разве только ты, быть может, упомянешь о последней вспышке войны беглых рабов в Италии и о беспорядках в Темпсе; как только они произошли, судьба привела тебя туда; для тебя это было бы величайшей удачей, если бы в тебе нашлась хоть капля мужества и стойкости; но ты оказался тем же, кем был всегда. (XVI, 40) Когда к тебе явились жители Валенции, и красноречивый и знатный Марк Марий стал от их имени просить тебя, чтобы ты, облеченный империем и званием претора, взял на себя начальствование и руководство для уничтожения той небольшой шайки, ты от этого уклонился; …(41) …Как вы помните, судьи, уже смеркалось; незадолго до того было получено известие о волнениях в Темпсе; человека, облеченного империем, которого можно было бы туда послать, не находили; тогда кто-то сказал, что невдалеке от Темпсы находится Веррес. Каким всеобщим ропотом встретили это предложение, как открыто первоприсутствующие сенаторы против этого возражали!..

*** (конец)

В целом, из этой речи Цицерона мы узнаем следующее:

1) Ни один отряд Спартака до Сицилии не добрался, поскольку у восставших не было кораблей, а попытка переправиться на плотах была сорвана благодаря усилиям Красса.

2) Никаких волнений среди собственно сицилийских рабов во время восстания Спартака не было. Прежде всего потому, что после двух предыдущих восстаний на Сицилии традиционно поддерживалась особенно строгая система контроля за рабами. Без поддержки спартаковского десанта они здесь ничего сделать не могли.

3) При этом никакой серьезной обороны от возможного десанта в море или на побережье Верресом создано не было, окрестные моря целиком контролировались пиратами. Последние однажды разгромили небольшой и плохо оснащенный флот Верреса и демонстративно заплыли во внутреннюю гавань Сиракуз (об этом подробно рассказывается в опущенной нами части текста).

4) В то же время Веррес жутко лютовал против явных или предполагаемых беженцев из армии Сертория, прибывавших в Сицилию. Малейшего подозрения в этом было достаточно, чтобы конфисковать у купца корабль, а его самого бросить в темницу или вообще казнить. Похоже, что истинной своей задачей Веррес видел оборону остров не от пиратов или Спартака, а от беглых марианцев.

5) Цицерон упоминает об отряде спартаковцев, действовавшем в Бруттии (Темпс) уже после разгрома армии Спартака.

В целом, Цицерон старался доказать, что Веррес сознательно саботировал борьбу с пиратами в окрестностях Сицилии. Цицерон привел многочисленные факты, свидетельствующие о тесном общении Верреса с предводителями пиратов. Тем из них, кто попадал в плен, он помогал избегать правосудия. А одного даже привез в Рим после окончания своих полномочий (очевидно, желая представить кому-то влиятельному в Риме).

Судя по крайней наглости Верреса, проявляемой им не только в Сицилии во время губернаторства, но и потом в Риме во время процесса, он имел очень серьезных покровителей из числа лидеров олигархической клики. Похоже, он представлял в Сицилии интересы тех олигархов, кто имел свою долю в пиратстве. Это объясняет и его безнаказанность (он слишком много знал), и его темные делишки с «Джеками Воробьями», и саботаж борьбы с пиратами.

Парадокс, но этот вывод заставляет нас отвергнуть придирки Цицерона и согласиться с тем, что именно Веррес спас Сицилию от Спартака. Почему пираты отказались перевозить войска Спартака в Сицилию? Очевидно, их и без того устраивала ситуация на острове. Разгоревшееся восстание только помешало бы использовать его как базу и место сбыта награбленной добычи. А вслед за Спартаком к Сицилии наверняка приплыл бы мощный римский флот, и пиратам пришлось бы надолго покинуть ее окрестности.

Добавлю, что Андрей Валентинов в своей книге «Спартак» приводит еще одно высказывание Цицерона о восстании:

«„Не более пятидесяти“, – говоришь ты. Со Спартаком вначале было меньше». Это из личного письма – к другу его Титу Помпонию Аттику. А сообщает он другу Аттику о всяческих безобразиях, что на острове Саламине творятся. Друг его возражает, что беда невелика, негодяев тамошних мало, пятьдесят всего. «Ах, всего пятьдесят?!» – возмущается златоуст. – «А у Спартака!..»

Саллюстий

Единственный римский источник, принадлежащий историку-современнику событий, - отрывок из частично дошедшей до нас «Истории» Гая Саллюстия Криспа (86-35 г. до н.э.). К сожалению, дошедшие до нас фрагменты текста охватывают лишь несколько эпизодов восстания. Судя по сохранившимся отрывкам, рассказ Саллюстия был гораздо обстоятельнее и драматичнее, чем у Плутарха и Аппиана. Будем надеяться, что когда-нибудь археологи откопают эту книгу целиком. Пока же количество отрывочных фрагментов Саллюстия историки пополняют, выуживая явные или предполагаемые цитаты из его книги у других античных авторов. По этой причине в разных русских изданиях Саллюстия текст может серьезно различаться. Ниже я привожу интересующие нас фрагменты по переводу В. С. Соколова (курсивом там отмечены догадки историков). Но на всякий случай фрагменты 96 и 98 дублирую (в скобках) по более близкому к тесту переводу В.О. Горенштейна.

(начало)***

Книга III:

90. «Спартак, вождь гладиаторов, один из тех семидесяти четырех, которые, убежав из школы гладиаторов, как говорит Саллюстий в третьей книге “Историй”, начали тяжелую войну с римским народом». (Взято из Schol. ad Hor. epod., 16, 6.)

91. Сам он, обладающий большой телесной силой и силой духа (ingens ipse virium atque animi).

92*. Подошел к подошве горы (radicem montis accessit).

93*. Если же будет сильное сопротивление, то им лучше погибнуть от меча, чем от голода.

Или так: «Если вы хотите погибнуть лучше от железа, чем от голода…» (По-видимому, из речи Спартака, когда он убеждает соратников сделать вылазку с окруженного римлянами Везувия. – С.К.)

94*. Коссиний случайно находился на ближайшей вилле, на купаниях (Cossinius in proxima villa fonte lavabatur).

Или так: «Коссиний принимал ванну на соседней вилле…» (Эпизод, когда один из преторов спартаковцами чуть не был захвачен в бане. – С.К.)

95. А тогда в особенности, как всегда бывает в момент крайней опасности, каждый стал думать о самом дорогом у себя дома, и все солдаты всех разрядов принялись исполнять свой последний долг.

96. (A, 3) … копья калили на огне, которыми, помимо их внешнего вида, необходимого для войны, (5) можно было причинять врагу вред не хуже, чем железом. А Вариний, пока беглые рабы так действовали, ввиду того, что большая часть солдат хворала от осенней непо(10)годы и что никто, несмотря на суровый приказ, не возвращался под знамена после последнего бегства, да и те, что оставались, позорнейшим (15) образом уклонялись от военной службы, послал своего квестора Гая Торания в Рим, чтобы через него легче получать правдивые сведения, а сам (20) между тем с добровольцами, числом до четырех (B, 1) тысяч, расположился лагерем близко от них и укрепил его валом, рвом и другими крупными сооружениями. Затем беглые рабы, израс(5)ходовав (5) продовольствие, чтобы враги не напали на них с близкого расстояния, когда они собирают добычу, начали по военному обычаю ставить стражу и пикеты и выполнять другую лагерную службу. (10)

Во время второй ночной смены все тайком выходят, оставив в лагере трубача, и под видом стражников — для смотрящих издалека — они на колья наса(15)дили перед воротами лагеря свежие трупы и развели частые огни для устрашения солдат Вариния… путь… [не хватает четырех строк, в которых также идет речь о пути рабов]… (C, 3) повернули по бездорожью; а Вариний, спустя много времени после рассвета, (5) не слыша обычной для беглых рабов брани, ни обычного шума и суеты и не видя камней, обычно звучно со всех сторон (10) падавших в его лагерь, послал всадников на выдававшийся вокруг холм разведать про беглых, которые поспешно шли за ним по следам. И хотя думал, что беглые отошли уже далеко (15) он, несмотря на то, что его отряд был хорошо укреплен, опасаясь засады, отступил, чтобы удвоить при помощи новых солдат численность своего отряда.

Но в Кумы… [недостает пяти небольших строчек, в которых описывалось, каким образом Вариний восстановил свое войско]… (D, 3) через несколько дней, несоответственно их характеру, у наших (5) начала расти уверенность и развязался язык. Вариний, поддававшись неосторожно этому чувству, вопреки тому, что видел, повел все же к лагерю беглых рабов новых и неиспытанных, и к тому же смущенных гибелью других воинов. Он вел их сдержанным шагом и в молчании и вводил в бой не с таким блеском, как они этого требо(15)вали. А между тем беглые рабы, споря между собой о плане действия, чуть не довели дела до мятежа. Крикс и галлы того же племени, а также германцы, желали идти навстречу (20) и сами хотели начать сражение, наоборот, Спартак… не советовал нападать первыми.

( фрагмент 96 в переводе Горенштейна:

і . .обжигать на огне копья, которыми, хотя они не походили на оружие, пригодное для военных действий, можно было разить врага точно так же, как железными. Вариний, однако, пока беглецы действовали подобным образом, а часть его солдат болела из-за суровой непогоды, после недавнего отступления, хотя строгий приказ распространялся на всех, возвращавшихся в строй, и на тех, кто, к величайшему позору, отказывался от военной службы, не стал посылать в Рим своего квестора Гая Торания, от которого легко могли бы узнать об истинном положении дел; и все-таки тем временем, когда четыре тысячи человек были готовы выполнить его распоряжения, он разбивает неподалеку от врага лагерь и укрепляет его валом, рвом, огромными насыпями.

Когда у беглецов кончилось продовольствие, они, чтобы противник не смог напасть на тех, кто собирает добычу, стали — так, как положено по уставу, — нести ночную вахту, стоять на часах и исполнять прочие подобные обязанности. Во вторую стражу все выходят в полном молчании, оставив трубача в лагере; чтобы создать впечатление, будто все часовые в лагере остаются на своих постах, они поставили у ворот тела недавно погибших, подперев их кольями; кроме того, они развели множество костров, чтобы этим напугать солдат Вариния и заставить отступить. ... против своего желания повернули.

Вариний же, когда совсем рассвело, тщетно ожидал, что беглецы начнут обычную перебранку и станут швырять камни в лагерь, а кроме того, возникнет шум, беспорядок и слышны будут громкие возгласы со всех сторон. [Не обнаружив этого], Вариний посылает всадников к ближайшему холму, чтобы отыскать там следы противника. Решив, что беглецы уже далеко, он, опасаясь засады, все же отступает в боевом порядке, рассчитывая, набрав новых солдат, удвоить численность своего войска. Как только в Кумы...

...через несколько дней, вопреки обыкновению, у наших уверенность в себе стала крепнуть, а языки развязываться. Вопреки здравому смыслу Вариний неосмотрительно ведет быстрым шагом к лагерю новых и незнакомых ему беглых солдат, к тому же напуганных чужими неудачами, хранящих молчание и вступающих в сражение вовсе не с тем мужеством, какое от них требовалось. Между тем враги спорили из-за плана дальнейших действий и дело шло к раздору: Крикс и его соплеменники — галлы и германцы — рвались вперед, чтобы самим начать бой, а Спартак отговаривал их от нападения.)

97. (A, 3) Они напали на белланских колонов (colonos), защищавших свои поля.

(В оригинале скорее не «Беллана», а «Абелляна», - С.К.)

98. (A, 3)… старался увести их, ибо опасался, что, если они поспешно не уйдут с ним, куда он их ведет, то, бродя и предавая все грабежу и расхищению, к чему они привыкли за (5) последнее время, они будут отрезаны от пути в Галлию и все уничтожены: прежде всего, мол, следует позаботиться о своем спасении, но оно будет обеспечено не раньше, чем они придут в Галлию, больше им не на что надеяться.

Не (10) должно быть у них другой причины бегства, говорили немногие благоразумные, свободные духом и благородные, остальные… и хва(15)лили то, что он предлагал сделать, другие — глупые и беспечные, полагаясь на помощь притекавших со всех сторон рабов, забыли о спасении и о родине; большинство, (20) по рабскому своему сознанию, ни о чем, кроме добычи, не помышляли. После тщетных уговоров он принял… [не хватает почти двух строк] (B, 3)… решение, которое казалось наилучшим из многих. Затем (5) он убеждает выйти на более просторные и обильные скотом поля, где до прибытия Вариния с отдохнувшим войском их число могло бы увеличиться отборными людьми. Удачно найдя подходящего проводника из числа пленных, прячась в Пицентских, а потом в Эбуринских горах, он прибыл к (15) Устьям Луканским (N‹a›ris Lucanas), а затем на рассвете на форум Анния неожиданно для местных жителей.

И тотчас же беглые, вопреки запрещению вождя, (20) стали похищать женщин и девушек, а другие… [не хватает двух строк]… (C, 3) зарубали всякого встречного, мучили при сопротивлении и издевались вместе с тем (5) самым безбожным способом, бередя раны, и, наконец, бросали истерзанные тела чуть живыми; другие забрасывали огонь на крыши домов, (10) а много местных рабов, присоединившихся к ним из сочувствия, выдавали припрятанное их господами, да и их самих извлекали из мест, где они укрывались, и не было ничего ни святого, (15) ни недозволенного для гнева варваров и для понятия раба. Спартак, не будучи в силах препятствовать этому, несмотря на то, что многократно (20) обращался к ним с просьбами, решил пресечь это быстротой действий: отправить вестников… [не хватает двух строк]… (D, 3) и ненависти к себе не (5) вызывать…

Другие, застигнутые при жестоком избиении противников, получили тяжелое возмездие со стороны врага. Затем, (10) пробыв на том месте тот день и еще следующую ночь, он на рассвете выводит своих людей с удвоенным числом беглых рабов и останавливается на довольно широком поле, где видит колонов, (15) вышедших из жилищ, но тогда на полях был созревший по осени хлеб.

Но жители по бегству в течение всего того дня соседей знали, (20) что беглые направляются к ним и торопились со всеми… своими на соседние горы [или что-либо подобное].

( фрагмент 98 в переводе Горенштейна:

.. .посторонним и ему... чтобы они к тому времени не бродили бесцельно... и затем не были отрезаны в пути и истреблены; одновременно заботу он не... чтобы они поэтому как можно скорее отступили. Воспользоваться именно этим предлогом для отступления ему советовали несколько благоразумных людей, прочие.. .и готовы делать то, что он приказывает, одни — полагаясь безрассудно на прибывающие к ним огромные силы и на свою храбрость, другие — подло забывая о родине, большинство же — из-за того, что, будучи рабами по натуре, хотели лишь пограбить и проявить свою жестокость...

. . .решение. . . казалось наилучшим. Затем он уговаривает их перейти на другие земли, более обширные и более пригодные для скотоводства, где, раньше чем туда придет Вариний, они, пополнив свое войско, увеличат число отборных мужей. Быстро выбрав из пленных подходящего проводника, он через область пицентинцев, а затем эбуринов незаметно подходит к Луканским Нарам, а оттуда на рассвете, тайком от жителей — к Форуму Анния.

Нарушив приказ предводителя, беглецы стали хватать и насиловать девушек и матрон, а другие...

.. .теперь оставшихся, и издевались, в то же время подло нанося раны в спину и подчас бросая истерзанное тело почти бездыханным; другие поджигали дома, а многие местные рабы, естественные союзники беглых, тащили добро, спрятанное их господами, и самих их вытаскивали из потаенных мест; гнев и произвол варваров не знал ничего святого и запретного. Хотя Спартак, бессильный бороться с этим, много раз просил их быстротой своих действий предупредить весть о происшедшем...

.. .и не .. .обратили ненависти против себя. Они были заняты жестокой резней... Не задержавшись там в течение этого дня и следующей ночи, он, когда число беглецов возросло вдвое, выступил на рассвете и разбил лагерь на обширной равнине, где он увидел крестьян — на полях тогда стояли созревшие осенние хлеба. Но жители, еще днем узнавшие от бежавших соседей, что приближаются беглые, поспешили удалиться со всем своим имуществом в ближайшие горы. )

84. Он обращался, как это обычно бывает при несчастных обстоятельствах, к разным решениям, поскольку одни, полагаясь на хорошее знание мест, пытались бежать тайно, врассыпную, тогда как часть пыталась совершить прорыв сплоченным строем.
99. Один, знающий эти места, по имени Публипор, остановился на Луканском поле.
100. Считая, что никакое место не будет для них безопасным, если только они не будут достаточно вооружены.
101*. Пусть отнимают оружие и коней (exuant armis equisque).
102*. Хорошо зная места и умея плести из прутьев сельские корзины, каждый тогда, вследствие недостатка в щитах, готовил себе оружие при помощи этого искусства и сплетал вместо обычных длинных щитов короткие и круглые, применяемые всадниками.
103*. Свежесодранные кожи приставали как бы намазанные клеем.
104*. Открытые части тела германцы прикрывают шкурами (Germani intectum renonibus corpus tegunt).
105*. «Ибо, как говорит Саллюстий в “Историях”, одежды из кож зверей называются шкурами».
106. А в то же самое время Лентул отстоял двойным строем защищенное возвышенное место, пролив много крови своих солдат, после того как из груд убитых начали показываться плащи и стало понятно, что когорты уничтожены.

Книга IV

II. [Окончание войны с рабами]
20. Снова добыв вьючных животных, они продолжают путь к городу.
21. Все, у кого в старом теле был воинственный дух.
22*. Указанных жребием он убивает на месте (sorte ductos fusti necat).
23*. Вся Италия, суживаясь, разделяется затем на два полуострова: Бруттий и Салент.
24*. Равнинная часть Италии с мягкой почвой (Italiae plana ac mollia).
25. Обращенный своим входом к Сицилии, он тянется не более, как на тридцать пять миль.
26*. Известно, что Италия была когда-то соединена с Сицилией, но промежуточное расстояние было или затоплено по причине низкого уровня, или размыто водой вследствие узости перешейка; залив же здесь образовался потому, что на берег Италии, по своей природе более мягкий, отбрасывается морской прибой от твердых и высоких скал Сицилии.
27. Скиллой местные жители называют скалу, вдающуюся в море, издали похожую на прославленный образ. Сказания же придали ему столь чудовищный вид, будто бы это женщина, у пояса которой торчат собачьи головы, потому что волны, сталкивающиеся у этой скалы, издают шум, напоминающий лай собак.
28. Море у Харибды бурливое; оно затягивает невидимым водоворотом случайно занесенные туда корабли, тащит их на протяжении шестидесяти миль к тавроменийским берегам и там выбрасывает из своих глубин их обломки.
29*. «Пелорским назван мыс в Сицилии, согласно Саллюстию, по имени погребенного там кормчего Ганнибала».
30. Бочки, подведенные под бревна, они оплетали лозами или кожаными ремнями (tergis).
31. Сцепившиеся между собой плоты мешали приготовлениям (implicatae rates ministeria prohibebant).
32*. Из-за близости Италии Гай Веррес укрепил берега Сицилии (C. Verres litora Italia propinqua firmavit).
33*. Они были в лесу на горе Силе (in silva Sila fuerint).
34*. Они трудились днем и ночью, торопились (diu noctuque laborare, festinare).
35*. Холодной ночью (frigida nocte).
36. Немноголюдную нашу стоянку и в то время не заботившуюся об оружии.
37. Они начали разделяться во мнениях и перестали совместно совещаться.
38. Благоухание от близлежащих сладчайших источников (sapor iuxta fontis dulcissimos).
39. Он только стал особенно торопиться (avidior modo properandi factus).
40. Когда между тем при неясном освещении две галльские женщины, избегая встреч, стали подниматься на гору для совершения ежемесячного очищения.
41*. Он был убит с ожесточением, но не остался неотмщенным (haud impigere neque inultus occiditur).

(Или так: «Защищаясь с великой отвагой, он пал не неотомщенным…»)

*** (конец)

Что интересного мы узнали из этих фрагментов Саллюстия? Бросается в глаза его желание «отмазать» Спартака от совершающихся злодейств и представить вменяемым и гуманным военачальником. Интересно, что Саллюстий не боится применять термин «отборные мужи» в отношении участников восстания, хотя и указывает на разнородный состав сил восставших, куда входило много всякого отребья. По каким-то причинам Саллюстий, популяр и цезареанец, симпатизировал Спартаку и считал важным уберечь его светлый облик от клеветы. Такое подчеркнуто корректное отношение к Спартаку обычно прослеживается у авторов неримского происхождения (Плутарх, Аппиан).

Заметно также желание «реконструкторов» этого текста «подверстать» его под трогательную гипотезу Плутарха о «мамонтятах, возвращавшихся домой к мамочке». Имейте в виду, что выделенные курсивом слова «Галлия», «в Галлию» (фр. 98 в переводе Соколова), как указание направления движения восставших, «додуманы» современными историками. Если их принимать всерьез, то исключительно как указание на Цизальпинскую Галлию в долине реки Пад, т.е. на крайний Север Италии, до которого Спартак действительно добрался (видимо, с целью расширить ареал восстания).

Ливий

Тит Ливий (59 г. до н.э. – 17 г. н.э.) - римский историк, о котором нам практически ничего не известно, кроме его книги «История Рима от основания города». Главы, содержащие нужный нам эпизод, увы, сохранились только в периохах (кратких аннотациях). Хотя сам Ливий не был современником событий, он мог беседовать с все еще живущими современниками и участниками, читать мемуары.

(начало)***

Периохи книг 93-97

Книга 93 (76—75 гг.).
Митридат, заручившись договором с Серторием, начинает войну против римского народа. Описывается снаряжение царских войск, сухопутных и морских, потеря Вифинии, поражение консула Марка Аврелия Котты при Халкедоне от Митридата, а также действия Помпея и Метелла против Сертория, в которых противники показали себя достойными друг друга воинским искусством. Серторий, отразив их от осажденного Калагурриса, заставил их разделить войска по двум областям: Метелла – в Дальней Испании, а Помпея – в Галлии.

Книга 94 (74 г.).
Консул Луций Лициний Лукулл ведет успешные конные бои против Митридата, предпринимает несколько удачных походов и унимает бунт своих воинов, рвущихся в битву. Дейотар, тетрарх Галлогреции, разбивает полководцев Митридата, действующих во Фригии; кроме того, книга содержит успешные действия Гнея Помпея в Испании против Сертория.

Книга 95 (73 г.).
Проконсул Гай Курион усмиряет во Фракии дарданов. В Капуе семьдесят четыре гладиатора, убежав из школы Лентула, собирают толпу рабов из тюрем и под началом Крикса и Спартака начинают войну; ими разбит легат Клавдий Пульхр и претор Публий Вариний. Проконсул Лукулл при Кизике мечом и голодом уничтожает войско Митридата, а самого царя, вытесненного из Вифинии после многих военных превратностей и кораблекрушений принуждает удалиться в Понт.

Книга 96 (72 г.).
Претор Квинт Аррий разбивает и убивает Крикса с двадцатью тысячами беглых рабов под его началом. Консул Гней Лентул, напротив, терпит поражение от Спартака; консул Луций Геллий и претор Квинт Аррий тоже им разбиты. Серторий убит в застолье Манием Антонием, Марком Перперной и другими заговорщиками; военачальствовал он восемь лет, показал себя отличным полководцем, и, не раз побеждая двух полководцев, Помпея и Метелла, в конце концов был покинут и предан своими же. Начальство над его сторонниками переходит к Марку Перперне, но Гней Помпей его разбивает, захватывает и умерщвляет, возвратив Испанию под римскую власть после почти десятилетней войны. Проконсул Гай Кассий и претор Гней Манлий безуспешно сражаются против Спартака; наконец война эта поручена претору Марку Крассу.

Книга 97 (71—70 гг.).
Претор Марк Красс сперва удачно сражается против части беглых, состоявшей из галлов и германцев, перебив тридцать пять тысяч врагов вместе с вождем их Ганником, а потом наносит поражение и Спартаку, перебив с ним шестьдесят тысяч человек. Претор Марк Антоний вел без всякого успеха войну с критянами и в конце концов погиб. Проконсул Марк Лукулл подчинил фракийцев. Луций Лукулл в Понте одерживает победы над Митридатом, перебив более 60 000 врагов. Марк Красс и Гней Помпей становятся консулами (Помпей – прямо из всаднического сословия, так и не побывав квестором) и восстанавливают трибунскую власть; а претор Луций Аврелий Котта передает суды римским всадникам. Митридат, отчаявшись в успехе, вынужден бежать к Тиграну, армянскому царю.

*** (конец)

Этот краткий отчет о событиях интересен тем, что позволяет увидеть восстание Спартака в контексте других римских дел: война с Митридатом и Серторием, последовавшая за победой Красса либерализация во внутренней политике. Еще одна особенность: у Ливия упоминается имя «Ганника», как одного из предводителей восставших на позднем этапе, которого у других авторов нет (возможно, это «Гай Канниций» Плутарха). Наконец, лавры победителя Крикса Ливий отдает не консулу Геллию (как Плутарх) и не «одному из консулов» (как Аппиан), а претору Аррию.

Флор

По счастью, есть более детальное переложение интересующих нас фрагментов Ливия, которое сделал историк-компилятор Луций Анней Флор (70-140 гг.) в своей работе «Две книги извлечений из Тита Ливия о всех войнах за 700 лет».

(начало)***

Книга II.

III. 20. Можно перенести даже позор войны с рабами. Ведь обделенные судьбою во всем, они все же могут считаться людьми — хотя и второго сорта, но усыновленными благами нашей свободы. (2) Но я не знаю, каким именем назвать войну, которая велась под предводительством Спартака, потому что рабы были воинами, гладиаторы — начальниками. Одни — люди низкого положения, другие — самого подлого, они приумножили своими издевательствами наши бедствия.

(3) Спартак, Крикс, Эномай не более чем с тридцатью людьми той же судьбы вырвались в Капую. Рабы были созваны под знамена, и, после того как к ним присоединилось более десяти тысяч, не удовлетворились тем, что удалось бежать, но пожелали также и места. (4) В качестве первой стоянки их, словно алтарь Венеры, привлекла гора Везувий. Осажденные там Клавдием Глабром, они с помощью виноградных лоз, сплетенных в веревки, опустились через жерло полой горы, и сошли к самой ее подошве. Выйдя незамеченными, они разграбили лагерь ничего не подозревавшего военачальника. Затем пал другой лагерь — Варения, а вслед за ним и лагерь Торана. Разгромив виллы и поселения, они, подобно страшной лавине, опустошили города Нолу, Нуцерию, Фурии и Метапонт.

(6) Когда отряды рабов, постоянно пополняющиеся, превратились в настоящее войско, они изготовила щиты из прутьев и шкур животных, а из железа эргастулов выковали мечи и копья. (7) Чтобы ничем не отличаться от регулярной армии, они из захваченных табунов создали конницу. Отнятые у преторов фасцы они передали своему предводителю. (8) И он не отверг их, этот фракийский воин — пленник, ставший дезертиром, затем разбойником, а затем, благодаря физической силе, — гладиатором. (9) Он совершал погребения своих павших вожаков — с почетом, подобающим полководцам, и приказывал пленным сражаться вокруг погре**льного костра, как будто хотел искупить позор гладиаторской службы, став устроителем игр.

(10) После того он уже совершал нападения на консульские армии. Он разбил войско Лентула в Апеннинах, у Мутины уничтожил лагерь Гая Кассия. (11) Окрыленный этими победами, он (одного этого достаточно для нашего позора!) помышлял о нападении на Рим. (12) Тогда все силы империи поднялись против мирмиллона, и Лициний Красс спас римскую честь. Разбитые им и обращенные в бегство враги — если не стыдно так их назвать — скрылись на оконечности Италии. (13) Там, запертые в углу Бруттия, они стали готовиться к бегству в Сицилию. И так как не обладали кораблями, пытались, — что бесполезно в этом узком и бурном проливе, — совершить переправу на плотах из бревен и на бочках, связанных виноградными лозами. Позднее они решили пробиться и пали смертью, достойной воинов. Сражались не на жизнь, а на смерть, — чего и следовало ожидать, когда командует гладиатор. Сам Спартак, храбро бившийся в первом ряду, пал как полководец (буквально – «imperator» – С.К.).

***(конец)

Здесь мы находим целый ряд интересных моментов, отличающихся не только от того, что рассказывают Аппиан и Плутарх, но в одном случае – даже от дошедшей до нас периохи Ливия. Во-первых, из гладиаторской школы бежало не 78 или 64, а всего 30 гладиаторов (ближе к мнению Цицерона). Во-вторых, Спартак на пике своих успехов облачился в регалии римского претора («Бойцы-партизаны! Я батька Ковпак, ваш партизанский командир, отныне буду носить форму группенфюрера СС») В-третьих, последняя битва восставших связывается с эпизодом прорыва из Бруттия. По другим источникам из Бруттия они успешно прорвались, а разбиты были уже в следующей битве.

Здесь также проскальзывает замечательная фраза, которая ставит под сомнение попытки считать гладиаторов «рестлингистами», проливавшими на арене не кровь, а томатный кетчуп: «Сражались не на жизнь, а на смерть, — чего и следовало ожидать, когда командует гладиатор». То есть, по представлениям римлянина, заставшего гладиаторские бои уже в довольно гуманизированном формате «Золотого Века», это все же были поединки не на жизнь, а на смерть.

Орозий

Христианский историк Павел Орозий (385-420 гг.) в своей «Истории против язычников» представил обстоятельный рассказ о восстании Спартака, являющийся, разумеется, компиляцией более ранних историков. Возможно, там использованы утерянные фрагменты Саллюстия и Ливия. Привожу этот отрывок в моем собственном любительском переводе с латыни (не нашел перевода на русский язык книги V, где повествуется о Спартаке).

(начало)***

Книга V.

24. В 679 году от основания Города, в консульство Лукулла и Кассия, 74 гладиатора сбежали из лудуса Гнея Лентула в Капуе. Под предводительством галлов Крикса и Эномая, и Спартака, фракийца, беглецы заняли гору Везувий. Оттуда они сделали вылазку и захватили лагерь претора Клодия, который перед этим окружил и осадил их. Заставив Клодия бежать, беглые сосредоточили свое внимание на грабеже. Пройдя через Консенцию и Метапонт, они в короткое время собрали огромные силы. Сообщают, что Крикс собрал армию в 10 тысяч, тогда как Спартак втрое больше. Эномай же был убит в одной из предыдущих стычек. В то время как беглые приводили всех в смятение убийствами, пожарами, грабежами и изнасилованиями, они устроили гладиаторские бои на похоронах захваченной матроны, которая предпочла расстаться с жизнью, сохранив честь. Они сформировали команду гладиаторов из четырехсот пленников. Таким образом, те, кто ранее был участником зрелищ, стали зрителями, поступив скорее как ланисты, чем как вожди армии.

Консулы Геллий и Лентул были посланы с армией для возмездия. Геллий поверг Крикса в битве, хотя тот проявил выдающуюся доблесть. Лентул, однако, был разбит и принужден к бегству Спартаком. Впоследствии консулы соединили силы, но безуспешно, и, претерпев серию поражений, оба ударились в бегство. Затем этот же Спартак убил проконсула Кассия, разгромив его в битве. После этого Город обуял почти такой же ужас, как в те времена, когда у ворот рыскал Ганнибал. Сенат тут же снарядил Красса, дав ему консульские легионы и свежие подкрепления. Красс скоро вовлек беглых в битву, уничтожив 6 тысяч из них, но захватив в плен только девять сотен.

Прежде чем выступить непосредственно против Спартака, который расположился лагерем у истока реки Силар, Красс разгромил галльские и германские вспомогательные отряды Спартака и уничтожил 30 тысяч повстанцев вместе с обоими командирами. Наконец, он столкнулся с самим Спартаком. В правильном линейном сражении он уничтожил большую часть сил беглецов и самого Спартака. 60 тысяч, согласно рапорту, были убиты и 6 тысяч взяты в плен, причем были освобождены три тысячи римских пленников. Остальные гладиаторы, которые спаслись из этой битвы и продолжили движение, были постепенно уничтожены множеством военачальников, которые настойчиво их преследовали.

***(конец)

Орозий - единственный из историков, кто сообщает не только о разгроме, но и о смерти проконсула Кассия. Человека совсем не простого, а одного из столпов тогдашней олигархической клики. Если это верно, то гипотезу о том, что восстание было инспирировано самим сенатом, чтобы истребить потенциальных мятежников и получить повод для набора новой армии, можно исключить.

Кроме того, эпизод с гладиаторскими боями, к которым спартаковцы принуждали римских пленников, у Орозия получает колоритную деталь. Якобы, восхищенные гладиаторы провели их на похоронах римской матроны, которая не дала им себя изнасиловать и совершила самоубийство. Надо ли видеть в этом эпизоде элемент воспитания Спартаком своей армии, в духе удержания от насилия и мародерства, а также братания между коренными италиками и иноземными рабами?

У античных авторов можно найти еще два десятка коротких упоминаний о Спартаке, разбросанных по сочинениям или выступлениям, посвященным другим темам. Правда, по большей части речь идет об актуальной публицистике, где мем «Спартак» используется в контексте сиюминутной полемики, и где обычно не сообщается ничего нового ни в смысле фактов, ни в смысле их интерпретации. К числу этих авторов относятся Диодор Сицилийский, Юлий Цезарь, Варрон, Гораций, Патеркул, Плиний Старший, Лукан, Фронтин, Светоний, Тацит, Ампелий, Фронтон, Авл Геллий, Афиней, Юлий Капитолин, Фемистий, Аммиан Марцеллин, Евтропий, Симмах, Пакат, Клавдиан, Синезий, Августин, Аполлинарий Сидоний.

В некоторых случаях я не нашел переводов на русский, поэтому пришлось переводить самостоятельно (иногда к переводу прилагается исходник на латыни и ссылка на латинский текст или билингву). Для ряда авторов я не смог найти прямых источников в интернете, поэтому цитирую их из вторых рук (чаще всего - по книге Валентинова «Спартак»). Авторы расположены в хронологической последовательности. В составлении самого списка античных источников по теме очень помогла книга А. В. Мишулина «Спартак».

Диодор

Диодор Сицилийский (90-30 гг. до н.э.) – греческий историк, автор монументальной «Исторической библиотеки» из 40 книг, где дается обзор всемирной истории на основании трудов предшествующих авторов. Будучи современником событий, Диодор наверняка описал их не менее подробно, чем более ранние восстания рабов в Сицилии. К сожалению, если описание последних до нас дошло, то от спартаковской истории осталась только одна фраза. Фрагменты 88-73 гг. до н.э. Гражданская война:

«21. Варвар Спартак, получив какую-либо благосклонность от кого-нибудь, проявлял к нему свою благодарность. Действительно, естество само себя обучает, даже у варваров, платить добром за доброту к тем, кто оказывал помощь».

Цезарь

Гай Юлий Цезарь (100-44 гг. до н.э.) – в молодости, предположительно, воевал против Спартака сначала в армии Геллия, потом – вместе с Крассом. О Спартаке он упоминает в книге «Записки о галльской войне», книга I:

«40. Заметив все это (страх легионеров перед германцами - С.К.), Цезарь созвал военный совет, на который пригласил также центурионов всех рангов, и в гневных выражениях высказал порицание прежде всего за то, что они думают, будто их дело – спрашивать и раздумывать, куда и с какой целью их ведут. В его консульство Ариовист усердно домогался дружбы римского народа: откуда же можно заключить, что он теперь без всяких оснований откажется от своих обязательств? …Но если даже под влиянием бешенства и безумия он действительно начнет войну, так чего же они в конце концов боятся? И зачем они отчаиваются в своей собственной храбрости и в осмотрительности своего полководца?

Ведь с этим врагом померились на памяти наших отцов, когда Г. Марий разбил кимбров и тевтонов и войско явно заслужило не меньшую славу, чем сам полководец: померились недавно и в Италии во время восстания рабов, когда ему все-таки некоторую пользу принес полученный от нас опыт и дисциплина. В конце концов они одолели врага, несмотря на его вооружение и победы, хотя перед этим некоторое время без всякого основания боялись его, даже пока он был плохо вооружен. По этому можно судить, сколько выгоды заключает в себе стойкость».

Цезарь здесь намекает на большое количество германцев в войсках Спартака. Но откуда бы они там взялись в большом количестве? Войну с кимврами и тевтонами Рим закончил в 101 г. до н.э., т.е. за 27 лет до начала восстания Спартака. Воины, взятые в плен в этой войне и обращенные в рабство, за это время уже погибли или превратились в изможденных инвалидов. Никаких других войн с германцами, вплоть до стычки Цезаря с Ариовистом в 59-58 гг. до н.э., Рим не вел. «Свежие» пленные германцы могли поступать в Италию только единично или мелкими партиями (как наемники Митридата или разбойники, пойманные галлами во время пограничных стычек). Цезарь, по-видимому, сознательно искажает факты, дабы возбудить смелость в войсках.

Варрон

Марк Теренций Варрон (116 - 27 гг. до н.э.) – римский ученый-энциклопедист и писатель. В молодости делал обычную карьеру, добрался до претуры, воевал на стороне Помпея. Был помилован Цезарем, но позже подвергся гонениям со стороны Антония. Цитирую по книге Валентинова:

«Спартак был несправедливо брошен в гладиаторы…»

О том же позже писал и Плутарх, - возможно, как раз со слов Варрона. Варрон, как современник событий, очевидно, был в курсе всех сплетен о Спартаке, циркулировавших в Риме. Любопытно, что создатели новейшего сериала по теме добавили Спартаку в друзья римлянина-гладиатора по имени Варрон.

Гораций

Квинт Гораций Флакк (65 г. до н.э. – 8 г. н.э.) – римский «Пушкин», признанный поэт-классик из семьи вольноотпущенников. Благодаря заботам зажиточного отца, получил хорошее космополитическое образование и пробился в элиту. Командовал легионом в армии Брута (из-за таких «спецов» республиканцы, вероятно, и проиграли). После войны поначалу стал жертвой конфискаций, но потом получил покровительство со стороны новой власти. Из оды «К римскому народу»:

«Отрок, принеси и венков, и мирра,
И вина, что помнит мятеж марсийский,
Коль спаслось оно от бродивших всюду
Полчищ Спартака».

Фрагмент интересен тем, что наталкивает на аналогию между спартаковцами и «пьяной матросней» 1917 года, по легенде «грабившей винные погреба в дворянских усадьбах».

Патеркул

Гай Веллей Патеркул (19 г. до н.э. – 31 г. н.э.) - уроженец Кампании, римский офицер, претор во времена Тиберия. О Спартаке упомянул в своем труде «Римская история», книга II, раздел XXX:

«Во время Серторианской войны в Испании шестьдесят четыре раба под руководством Спартака бежали из гладиаторской школы в Капуе, захватили в этом городе мечи и сначала устремились на гору Везувий; вскоре, поскольку день ото дня их становилось все больше, они причинили Италии множество самых различных зол. Их численность настолько возросла, что в последнем данном ими сражении они выставили сорок девять тысяч воинов. Слава прекращения этого досталась Крассу, вскоре [с согласия ] всех признанному принцепсом государства».

В отличие от других авторов, Патеркул оценивает максимальные силы восставших довольно скромным числом 49000. Впрочем, определить численность армии Спартака было довольно сложно, поскольку там «в общем таборе» наверняка было много некомбатантов, включая женщин.

Плиний Старший

Гай Плиний Секунд (23-79 гг.) – имперский чиновник, военачальник, адмирал и натурфилософ, родом из римского «замкадья». Написал многотомную энциклопедию «Естественная история», где имеется два упоминания о Спартаке (цитируется по английскому тексту).

Книга XV. Естественная история плодовых деревьев. Глава 38. Мирт использовался в Риме при овациях:

«С того самого случая всякий, кто удостоен овациями, был увенчал миртом, за исключением М. Красса, который, за свою победу над беглыми рабами и Спартаком, вошел увенчанный лавром».

Книга XXXIII. Естественная история металлов. Глава 14. Замечания о человеческой алчности к золоту:

«…Нельзя не испытывать чувство стыда, наблюдая за всеми этими новомодными названиями, заимствованными из греческого языка, употребляемыми для сосудов из серебра, отделанных или инкрустированных золотом, и для различных других способов, посредством которых эти предметы роскоши изготавливаются для продажи по более высокой цене, чем если бы они были сделаны из чистого золота. И это при том, что Спартак, как известно, запретил своим последователям приносить золото и серебро в свой лагерь, - настолько более благородным был образ мысли в те времена даже у наших беглых рабов.

Оратор Мессала поведал нам, что триумвир Антоний использовал золотые сосуды для удовлетворения самых низменных потребностей человеческой природы, что было бы сочтено позорным даже для Клеопатры! До этого наиболее выдающиеся примеры распущенности мы находили среди иностранцев. Это царь Филипп (Македонский – С.К.), у которого была привычка спать с золотым кубком, помещая его под подушку, и Гагнон из Теоса, один из полководцев Александра Великого, который использовал для крепления подошвы своих сандалий золотые гвозди. Тем не менее, титул чемпиона мы сохраним для Антония, поскольку он единственный, кто придумал такое использование золота, которое стало еще и надругательством над природой. О, насколько правильнее было бы, если бы он сам подвергся проскрипциям! Но такие проскрипции мог бы устроить разве что Спартак».

Согласитесь, довольно неожиданно услышать от высокопоставленного римского чиновника, «белогвардейца», рассуждения в стиле «Распоясалась молодежь, ЧК на вас нет!» Пожалуй, это единственный случай в античных источниках, когда Спартаку, пусть чисто гипотетически и в сугубо полемических целях, примеривают «корону Римской империи».

Лукан

Марк Анней Лукан (39 – 65 гг.) – римский эпический поэт, племянник Сенеки, ярый оппозиционер-белоленточник, был репрессирован Нероном. Спартак упоминается в его поэме «Фарсалия», Книга II, 554 строка. В этом месте поэмы Помпей выступает перед войском и обращается к (отсутствующему) Цезарю с упреками, перечисляя мятежников прошлого, уничтоженных оптиматами:

«Впрочем, я не хочу равнять тебя с ними, о Цезарь,
И негодую, что Рим на безумье воздвиг мои руки.
Ах, почему не воскрес от парфянских побоищ спасенный
Красс и со скифских брегов не вернулся он к нам, победитель,
Чтобы, о недруг, ты пал, как Спартак, рукою его пораженный».

Автор перевода - Остроумов А.Е., с моей единственной поправкой, которая выделена курсивом (переводчик ради благозвучия выбросил имя Спартака). Для сравнения латинский оригинал:

ut simili causa caderes, quoi Spartacus, hosti.

Любопытно, что мятежный римский аристократ Цезарь уподобляется здесь рабу и варвару Спартаку. Возможно, с тем посылом, что Цезаря нельзя сравнивать с благородными мятежниками прошлого, а нужно уподобить рабу, ведущему на Рим орду варваров. Чуть выше по тексту поэмы:

«Галльская ярость рекой через Альпы течет ледяные
Кровью уже запятнал мечи оскверненные Цезарь».

Поэт напоминает о том, что существенным подспорьем Цезаря была галльская конница, которую он повел с собой на Рим. Галлы, некогда взявшие Рим, с точки зрения римлянина, – что-то вроде татаро-монголов для русских. Так что Цезарь с его галлами в сознании римлянина уподобился Батыю или Мамаю. К памяти Красса автор обращается, поскольку он, победитель Спартака, - эксперт по усмирению таких кровожадных полчищ. - «Мне, великому Помпею, даже руки не хочется марать об этот сброд, сюда хорошо бы Красса, - дедушка любил позабавиться, поразвесить отребье по осинам».

Фронтин

Секст Юлий Фронтин (30-103 гг.) – знатный римский водопроводчик, в свободное время «клеил танчики», интересовался военной историей. Помимо книги о водопроводах и канализации, написал книгу о военных хитростях – «Стратегемы», информацию для которой он извлекал из книг древних историков и личного опыта армейской службы. Имя Спартака фигурирует в нескольких разделах этого труда.

Книга Первая.

V. Как выбраться из самых трудных позиций:

«20. Спартак ночью засыпал телами убитых пленников и скота ров, которым М. Красс его окружил, и перешел его.
21. Он же, будучи осажден на Везувии, там, где гора была совершенно недоступной и потому не охранялась, сплел веревки из лесных прутьев. Спустившись при их помощи, он не только спасся, но и напал на Клодия с другой стороны и навел такой страх, что несколько когорт потерпели поражение от семидесяти четырех гладиаторов.
22. Он же, будучи заперт проконсулом П. Варинием, воткнул в землю перед воротами столбы с небольшими интервалами и привязал к ним стоймя трупы в одежде и с оружием, так что на расстоянии они казались заставой, и развел по всему лагерю костры; обманув неприятеля пустыми призраками, он в тиши ночной вывел войско».

VII. Как скрыть или восполнить недостаток снаряжения:

«6. У Спартака и его войска были щиты из прутьев, покрытых корой».

Книга Вторая. V. Засады:

«34. Красс в войне против беглых рабов у Кантенны укрепил два лагеря вплотную у лагеря неприятеля. Ночью он стянул войска, оставил в большем лагере палатку главнокомандующего, чтобы ввести в обман врагов, а сам вывел все войско и поместил его у подножия горы. Разделив конницу, он приказал Л. Квинцию часть выставить против Спартака и изматывать его боем, другой частью завязать сражение с галлами и германцами из группировки Каста и Канника и притворным бегством завлечь их туда, где стоял с войском он сам. Когда варвары пустились их преследовать, всадники отошли на фланги, и внезапно обнаружившееся римское войско с криком ринулось вперед. Ливий передает, что в этом сражении убито было 35000 человек вместе с предводителями, отобрано 5 римских орлов, 26 знамен, много трофеев, в том числе 5 пучков фасций (fasces) с топорами».

Здесь интересны две вещи. Во-первых, информация из недошедшего до нас фрагмента Тита Ливия, где говорится о захваченных трофеях. Мы уже знаем из других источников о том, что Спартак возвел сам себя в достоинство римского претора и окружил себя ликторами с фасциями. Очевидно, римские трофеи, захваченные у Каста и Ганника, тоже не хранились в обозе, а использовались восставшими по прямому назначению. Т.е. Каст и Ганник тоже окружили себя ликторами с фасциями, а захваченные у римлян орлы и знамена использовали как знамена подразделений спартаковской армии.

Во-вторых, из контекста следует, что Каст и Ганник расположились отдельно от Спартака только из тактических соображений, а не потому, что собирались отделиться и начать собственную войну. Крассу пришлось применить военную хитрость, чтобы не позволить Спартаку вовремя прийти к ним на помощь.

Светоний

Гай Светоний Транквилл (конец I – начало II вв.) – секретарь императора Адриана, уволенный за страсть к сплетням и копанию в «грязном белье» (потом он выкладывал эти сплетни в своем твиттере). В его сборнике анекдотов «Жизнь 12-ти цезарей», в главе, посвященной Августу, есть весьма интересная информация на интересующую нас тему:

«3. Отец его Гай Октавий с молодых лет был богат и пользовался уважением; можно только удивляться, что и его некоторые объявляют ростовщиком и даже раздатчиком взяток при сделках на выборах. Выросши в достатке, он и достигал почетных должностей без труда, и отправлял их отлично. После претуры он получил по жребию Македонию; по дороге туда, выполняя особое поручение сената, он уничтожил остатки захвативших Фурийский округ беглых рабов из отрядов Спартака и Катилины. (2) Управляя провинцией, он обнаружил столько же справедливости, сколько и храбрости: бессов и фракийцев он разбил в большом сражении, а с союзными племенами обходился так достойно, что Марк Цицерон в сохранившихся письмах к своему брату Квинту, который в то время бесславно правил провинцией Азией, побуждал и увещевал его в заботах о союзниках брать пример с его соседа Октавия».

Зная, что проконсулом Македонии Октавий стал в 60 г. до н.э., мы получаем крайне важную информацию: спартаковские партизаны все еще действовали в Южной Италии через десять лет после разгрома основной армии, причем с ними смешались отряды, поддерживавшие Катилину в 62 г. до н.э. Интересно, что очагом восстания была «спартаковская столица» - Фурии.

Тацит

Корнелий Тацит (сер. 50-х гг. – ок. 120 гг.) – крупный римский администратор, начавший карьеру при Флавиях и еще более продвинувшийся при Траяне. В двух фрагментах своих «Анналов» дает интересные косвенные свидетельства о восстании Спартака.

«Анналы», Книга III:

«73. Ибо Такфаринат, несмотря на неоднократные поражения, собрал наново силы во внутренних областях Африки и настолько возомнил о себе, что направил послов к Тиберию, требуя для себя и своего войска земель, на которых они могли бы осесть, и в противном случае угрожая беспощадной войной. Рассказывают, что никогда Тиберий не был сильнее задет ни одним оскорблением, нанесенным лично ему или народу римскому, чем тем, что дезертир и разбойник дерзнул счесть себя воюющей стороной. Ведь даже Спартак, разгромивший столько консульских войск и безнаказанно опустошавший Италию, и притом тогда, когда государство было ослаблено непомерно тяжелыми войнами с Серторием и Митридатом, не мог добиться открытия мирных переговоров; а при достигнутом римским народом величии и могуществе тем более не пристало откупаться от разбойника Такфарината заключением мира и уступкой ему земель».

Книга XV:

«46. Тогда же гладиаторы в городе Пренесте попытались вырваться на свободу, но были усмирены приставленной к ним воинской стражей; а в народе, жаждущем государственных переворотов и одновременно трепещущем перед ними, уже вспоминали о Спартаке и былых потрясениях».

Оба фрагмента свидетельствуют о том, что имя Спартака было «на слуху» даже через 100 лет после события. Первый фрагмент, где приводится косвенная речь императора Тиберия, создает впечатление, что Спартак довольно настойчиво пытался вступить в переговоры с Римом, и эти попытки не оставались в тайне. Это наводит на следующую интересную мысль: стратегия Спартака существенно проясняется, если главной целью было не взятие Рима и не бегство из Италии, а исключительно желание запугать сенат ради начала переговоров. В этом свете поход в Северную Италию и обратно, с двойным посещением окрестностей Рима, уже не выглядит таким нелогичным и непоследовательным.

Ампелий

Луций Ампелий (середина II в.) – римский компилятор-популяризатор. В его «Памятной книжице» есть пара строчек и о Спартаке:

«45. В каких войнах сам город Рим подвергался угрозе...
5. В Рабской войне, когда гладиаторы Спартак, Крикс и Эномай, опустошив почти [всю] Италию, угрожали сжечь Рим, но были подавлены в Лукании Крассом, в Этрурии - консулом Помпеем».

Фронтон

Марк Корнелий Фронтон (100-170 гг.) – афроримлянин родом из магрибской знати, дослужился до консула, воспитывал сыновей императора в духе толерантности и метросексуальности. На досуге занимался филологией и слегка пописывал. Два упоминания о Спартаке встречаются в его письмах к императору Луцию Веру Армянскому (брату и соправителю Марка Аврелия) (перевод мой, вольный).

1) В письме от 163 г.:

Etiam Viriathus, etiam Spartacus belli scientes et manu prompti fuerunt.

«Даже Вириат и Спартак были искусны в войне и боеготовы».

Далее в письме Фронтон рассуждает о том, что ораторское искусство встречается гораздо реже и должно цениться выше, чем одаренность в военном деле (раз даже тупые варвары Вириат и Спартак сумели стать великими полководцами. Вириат - вождь кельтиберов, успешно воевавший с римлянами во времена III Пунической войны).

2) В первом письме от 165 г.:

Ceterum bello an pace clarior Trajanus imp(erator) existimandus sit, in ambiguo equidem pono, nisi quod armis etiam Spartacus et Viriathus aliquantum potuere: Pacis artibus vix quisquam Trajano ad populum, nescio si qui adaeque, acceptior fuerit.

«Я же оставляю для себя нерешенным, в какой сфере император Траян более велик - на военном или на мирном поприще, - укажу лишь на то, что даже Вириат и Спартак добились успехов в военном искусстве, тогда как в искусстве мира мало кто был способен сравниться с Траяном, если вообще кто-то мог соперничать с ним в умении завоевывать расположение народа».

Далее в письме идет рассуждение о том, сколь большое значение имеют заботы императора об организации зрелищ и снабжении народа хлебом.

Кстати, здесь я заметил ошибочную трактовку этого источника Андреем Валентиновым. По поводу этих двух мест (а больше Фронтон о Спартаке не упоминал) он в своей книге «Спартак» написал следующее:

«Другой римский писатель - Марк Фронтон - в своих письмах ставит военное искусство Спартака выше искусства всех известных ему полководцев древнего мира. Когда в его время пытались превозносить военные доблести Траяна, то Фронтон в связи с этим в одном письме замечает, что едва ли кто может в этом отношении померяться со Спартаком».

Нетрудно заметить, что Фронтон имел в виду совершенно другое: Вириат и Спартак у него - примеры того, что даже необразованный варвар может быть искусен в военном деле. А стало быть, по логике автора, одаренность в военном деле не стоит того, чтобы ставить ее слишком высоко. Короче, здесь метросексуал говорит свое «фу» противным небритым солдафонам.

Геллий

Авл Геллий (ок. 130 - 180 гг.) – античный блоггер «обо всем», вероятно, потомок консула, потерпевшего поражение от Спартака. В молодости – «свободный художник», на старости лет был пристроен друзьями по судейской части. Известен тем, что изобрел саму концепцию «классики», «классической литературы». В своем компендиуме «Аттические ночи» по интересующей нас теме он высказался в Книге V. Главе 6. О военных венках:

«(20) Овационный венок - миртовый; им украшали себя полководцы, которые торжественно входили в город. ...(23) А Марк Красc, когда вернулся с овацией, завершив войну с беглыми рабами, от миртового венка высокомерно отказался и позаботился с помощью [своего] влияния провести решение сената о том, чтобы быть увенчанным лавром, а не миртом».

Афиней

Афиней (рубеж II-III вв.) – писатель-постмодернист из старинной греческой колонии Навкратис, что в Египте. О Спартаке он упоминает в своей книге «Пир софистов»:

«…гладиатор Спартак, родом фракийский раб, бежавший из италийского города Капуи во время Митридатовых войн, взбунтовал многое множество рабов и долго ходил набегами по всей Италии, и к нему каждый день стекались рабы; и если бы он не погиб в битве против Лициния Красса, то нашим хватило бы с ним хлопот, как с Евном в Сицилии».

С точки зрения Афинея восстание Спартака, перевернувшее всю Италию и угрожавшее непосредственно Риму, было меньшим потрясением, чем локальное и гораздо менее кровопролитное восстание Евна в Сицилии.

Юлий Капитолин

Юлий Капитолин (II половина III века – I половина IV века) – один из авторов «Истории Августов». О нем ничего не известно, как и о других авторах этого сборника. Имя Спартака упоминается при характеристике императора Максимина Фракийца, в главе «Двое Максиминов»:

«Он не терпел около себя ни одного знатного человека и вообще властвовал по образцу Спартака или Афиниона».

Обычный черный пиар. Император-солдафон был родом из Фракии, из простых пастухов, и не любил римских аристократов, так что для аналогии со Спартаком большого ума было не нужно. (Афинион - лидер второго сицилийского восстания).

Фемистий

Фемистий (ок. 317 г. - после 388 г.) – философ, борец с ближневосточным религиозным мракобесием, глава «русской партии» «языческой фракции» в позднеримской империи. Был другом императора Юлиана, а при Феодосии назначен на должность столичного градоначальника. В книге «Цезари» он пишет (мой перевод):

«Затем знаменитая Рабская война велась не против мужей, но против мерзейших из рабов, и ее успешное завершение произошло благодаря другим, я имею в виду Красса и Луция (Геллия), хотя Помпей присвоил себе всю славу и уважение за это».

Автор рассказывает о том, что Помпей, по сравнению с Цезарем, был дутой величиной.

Еще два упоминания цитирую по книге Валентинова:

«…Превзошел своей наглостью Крикса, превзошел и Спартака…»

«Причиной этого (успехов Спартака и Крикса – С.К.) тогда была не храбрость этих двух рабов, но проклятые доносчики и запятнанные кровью шпионы, заставившие италийцев стремиться ко всякой другой, сравнительно с существующим, перемене».

Кстати, Валентинов несколько неверно интепретировал смысл второго отрывка. Он сделал вывод о многочисленных «штирлицах», которые, якобы, снабжали Спартака разведданными о передвижении римских армий и т.п. На самом деле Фемистий отсылает к волне судебных преследований в рамках сулланских репрессий, когда судьбу человека мог решить любой донос о его сотрудничестве с поверженными марианцами, чем многие и пользовались, чтобы свести личные счеты или получить часть конфискованного имущества. Он намекает, что этот разгул репрессий заставил многих италийцев впоследствии питать симпатию к Спартаку и помогать ему. Понятно, что цель этой тирады – не исторические изыскания о событиях четырех вековой давности, а обличение пороков собственной эпохи.

Аммиан Марцеллин

Аммиан Марцеллин (ок. 330 – ок. 395) – грек по происхождению, римский офицер и Джеймс Бонд. На старости лет, в отставке, написал «Деяния» в 31 книге. В книге XIV (гл. 11) он упоминает о Спартаке, рассуждая о переменчивости Фортуны:

«Сколько знатных людей, по прихоти той же самой богини (Судьбы – С.К.), обнимали колени Вириата и Спартака! Сколько голов, пред которыми трепетали народы, пало под позорным топором палача! Один попадает в тюрьму, другой облекается властью, о которой он и не мечтал, третий низвергается с высоты своего положения».

Имя Спартака упомянуто здесь всуе в рамках обычного морализаторства. Даже через четыре столетия римляне о Спартаке не забывали, а его имя стало нарицательным.

Евтропий

Флавий Евтропий (конец IV в.) – высокопоставленный имперский администратор, написал учебник по римской истории специально для императора, «Краткая история от основания Города». В Книге VI читаем: .

«7.1. На 678 г. от основания Города, Македонскую провинцию отвоевал Марк Лициний Лукулл, двоюродный брат того Лукулла, который вел войну против Митридата (72 г.). 2. А в Италии неожиданно приключилась новая война (73 г.): 74 гладиатора под предводительством Спартака, Крикса и Эномая, разгромив в Капуе школу, бежали и, бродя по Италии, учинили отнюдь нелегкую войну, подобную той, которую вел Ганнибал. Ибо победив многих римских полководцев, среди них двух консулов, создали они примерно 60 тыс. войско и были побеждены в Апулии претором Марком Лицинием Крассом. Так, после многих превратностей судьбы на третий год эта война в Италии была завершена».

Симмах

Квинт Аврелий Симмах (ок. 340 - ок. 402) - римский сенатор и чиновник, глава «языческой партии» в поздней Империи. В 393 году в письме своему другу он сравнил со Спартаком гладиаторов из числа пленных саксов, которые покончили жизнь самоубийством, не желая участвовать в проводимом им шоу. Отрывок приводится в моем вольном переводе (оригинал). Письма, 2.46.1-2:

«Я следую примеру мудреца и полагаю добром то, что смерть уменьшила число саксонцев, которых я отрядил на потеху публике. Пожалуй, чрезмерность зрелища могла бы пойти во вред моему шоу. Ибо, разве смогла бы частная стража удержать нечестивые руки этих отчаянных людей, если 29 человек оказались задушенными без веревки? Так что я не переживаю об этой кучке рабов, которые оказались более бесполезным, чем Спартак, и с радостью заменил бы это зрелище, при благоволении императора, на травлю африканских зверей».

Видим, что даже на исходе IV века римляне о Спартаке помнили, и он был именем нарицательным. Интересно также, что в 393 г., к которому относится это сообщение, гладиаторские игры не только процветали и не только сохранили свою кровавость, но и остались нормальным средством для увеличения авторитета и популярности политиков. Хотя, казалось бы, империя к тому времени была уже официально христианской. Мнение о том, что Рим в момент захвата Аларихом в 410 г. был «уже другим», «подобревшим», «охристианенным», не подтверждается. Аларих разграбил «тот самый» Рим, против которого ранее ополчился Спартак.

Пакат

Пакат Дрепаний (2-я половина IV в.) – прославился своей льстивой речью в адрес императора Феодосия, по итогам его победы над узурпатором Магном Максимом, за что был назначен губернатором Африки. Эта речь (где затрагивается наша тема) – все, что осталось от него потомкам (в переводе И. Шабага):

«…XXIII. ...2. О, сколь ничтожно бывает начало величайших злодеяний! Так, почти для полного истребления италийского народа вырвалась из гладиаторской школы Гнея Лентула, разбив ворота, толпа мирмиллонов; так, сами консулы были вынуждены участвовать (причем успех не всегда был на их стороне) в войнах, которые разжег киликийский пират; так, римские дротики в течение долгого времени уступали мечам бежавших из эргастулов рабов, завладевших оружием. З. И кто не засмеялся вначале при известии о новом преступлении?».

Клавдиан

Клавдий Клавдиан (ок. 370 - ок. 404 гг.) – поэт из Александрии, грекоримлянин по происхождению. Славословил начальство, обличал оппозицию, сделал карьеру придворного поэта. Считается вдохновителем и примером для авторов русской торжественной оды и героической поэмы. Был приближен к тогдашнему «римскому Суркову/Кадырову» - этническому вандалу-чиновнику Стилихону. Спартак упоминается в его стихах дважды.

1) В поэме Против Руфина (черный пиар, оправдывающий убийство Руфина Стилихоном):

«... благочестен ты, Цинна, Спартак, ты безгневен
Будешь, если с Руфином сравнить!»

2) В поэме Война Готская (восхваление Стилихона за разгром готов Алариха в 402 г.):

«Но почто мне войну, с Ганнибалом и Пирром толь много
Длившуюсь лет, вспоминать, коль низкий Спартак, в италийской
Области всей беснуяся встарь огнем и железом,
С консулами дерзая толькрат соступатись открыто,
Косных господ вытрясал из станов воинских и в срамной
Пагубе робких орлов рассевал он рабским оружьем».

То же (начало) в более осмысленном переводе Валентинова (и в латинском оригинале):

«Поэт Клавдиан пишет о Спартаке: “Огнем и мечом бушевал он вдоль всей Италии, битвой открытой не раз он сходился с консульским войском, у слабых владык отнимая их лагерь, доблесть свою потерявших Орлов в позорных разгромах часто оружьем восставших рабов разбивал он”».

Подозреваю, что здесь, помимо прочего, поэт тонко льстит варвару Стилихону, который, очевидно, комплексовал перед лицом римской элиты и преодолевал этот комплекс компенсацией в духе «сильные мужики намного круче выродившихся аристократов».

Синезий

Синезий (ок. 370- ок. 414 гг.) – греческий аристократ, александрийский неоплатоник, христианский епископ, ученик знаменитой Ипатии. Как политик боролся с миграцией варваров и коррупцией чиновников.

Цитирую по книге Валентинова:

«…Крикс и Спартак… открыли войну рабов, самую ужасную из всех, какие только выдерживали римляне».

«Некогда выходцы из Галлии Крикс и Спартак, люди из низких гладиаторов, предназначенные быть на арене цирка очистительными жертвами за народ римский, убежали…»

Это можно понять как указание на пережитки сакрального значения гладиаторских поединков (изначально они были частью погре**льного ритуала).

В книге «Synesius of Cyrene, philosopher and bishop» обсуждается резкое неприятие Синезием вербовки варваров в римское войско:

«Синезий с негодованием обрушивается на абсурдное использование варваров в системе управления и в армии. Он указывает на тот факт, хотя римляне порабощают скифов, которые по своей природе суть рабы, однако рабы могут стать грозными, если вооружены, как показал пример Спартака и Крикса».

Августин

Аврелий Августин (354-430 гг.) - в молодости был правозащитником и ЛГБТ-активистом, но потом раскаялся, обратился в фофудью и был причислен к лику святых. О Спартаке упомянул в своей книге «О граде Божием».

(начало)***

«О граде Божием»
Книга III, глава XXVI

Восстание рабов было начато крайне малым числом людей, менее чем семьюдесятью гладиаторами, – числом, которое не превзошло количество императоров римского народа; а между тем, каких оно достигло размеров, какой силы и жестокости, сколько и до какой степени опустошило городов и областей, – все это едва ли были в силах передать писавшие историю.

Книга IV, Глава V

О былых гладиаторах, могущество которых было подобно царскому достоинству.

...Остановлюсь на том, что саму Римскую империю, ставшую великой благодаря покорению многих народов и сделавшуюся грозной для остальных, заставило испытать горькое чувство, сильный страх и много потрудиться, чтобы избежать жестокого поражения. Это было тогда, когда несколько убежавших с игр в Кампании гладиаторов набрали многочисленное войско, поставили трех вождей и начали опустошать Италию со свирепой жестокостью. Пусть скажут, какой бог помог им из состояния маленькой и презренной разбойничьей шайки перейти в разряд как бы государства, которого пришлось страшиться римлянам со столькими их армиями и крепостями?

...Если же благодеяния и этих кратковременных существований должны быть приписаны помощи богов, то немалую помощь оказали они и тем гладиаторам, которые свергли с себя оковы рабства, бежали, собрали многочисленное и весьма сильное войско и, повинуясь советам и приказаниям своих вождей, сделались весьма страшными для римского величия, а для стольких римских полководцев – непобедимыми, многое захватив в свои руки; одержав же множество побед, предавались удовольствиям, каких желали; делали, что внушала похоть, и жили, подобно царям, пока, наконец, с величайшим трудом не были побеждены.

Глава XXII

Так же и восстание гладиаторов, хотя во время него и потерпели поражение многие предводители римских войск и два консула, а Италия была страшно разорена и опустошена, окончилось, однако же, после многих жертв на третьем году.

***(конец)

У Августина следует обратить на два интересных момента:

1) Он единственный употребляет термин «государство» применительно к организации восставших. Намекая на то, что это была не просто «бродячая армия».

2) Он единственный прямо говорит о колоссальном опустошении Италии во время восстания.

Аполлинарий Сидоний

Гай Соллий Модест Аполлинарий Сидоний (ок. 430 – ок. 486 гг.) – политик, дипломат, христианский епископ из рода галлоримских аристократов. Занимался большой политикой и пописывал стишки. Причислен к лику святых. В его сочинениях обнаружено три упоминания о Спартаке. (Переводы - по книге Валентинова, латинский оригинал по ссылке)

В Панегирике императору Прокопию Антемию:

«Цепи влекший Спартак! Сломавши тюремные двери, вывел на бой гладиаторов ты!»

В поэме №IX:

«О Спартак, привычный консулов разгонять отряды. Нож твой был посильнее меча их».

В письме своему сыну - рассуждения неверном рабе:

«Так как он страдает чесоткой своего подлого языка, то особенно нужно остерегаться сообщать ему тайны его господ, которых он восхваляет при их счастье и на которых доносит при сомнительных обстоятельствах. И если обстоятельства времени побудят его известить о тайных планах рабов, то благодаря этому Спартаку все, что хранилось, выйдет наружу, все, что было скрыто, обнаружится».

Здесь «Спартак» используется как имя нарицательное для неверного или мятежного раба.

***

Завершая этот обзор источников, можно сделать по крайней мере один важный вывод. Само обилие авторов, упоминающих о Спартаке и о восстании гладиаторов (более 30), гарантирует, что событие имело место и получило широкий резонанс в греко-римском мире, даже если допустить, что часть источников написана в эпоху Возрождения.

Источник: http://culturgy.livejournal.com/595.html