Вопрос о признании геноцида черкесов

Вопрос о признании геноцида черкесов - «общечеркесская» проблема признания Россией геноцида адыгов во время Кавказской войны; вопросы, связанные с переселением и натурализацией в РФ зарубежных черкесов (потомков мухаджиров XIX в.); а также проблемы создания общей «адыгской» республики в составе РФ, которая объединяла бы Адыгею, Кабардино-Балкарию, часть территории Карачаево-Черкесии, Краснодарского и Ставропольского краев. Республиканская проблематика определялась сложными взаимоотношениями между черкесскими и тюркскими титульными народами в «сдвоенных» республиках, а также с невозможностью достижения адыгейцами полной социальной доминанты в Адыгее.

Черкесский вопрос – условное обозначение для обширного круга проблем, актуальных для адыгских (адыгейских, кабардинских и черкесских) этнических активистов, более или менее широких слоев национальных сообществ. В составе данного проблемного комплекса могут быть выделены «общечеркесские» проблемы и проблемы отдельных республик.

Из двух выделенных проблемных блоков именно общеадыгский в настоящее время имеет очевидный международный резонанс, концентрирует основной конфликтогенный потенциал, опасный для РФ. Именно на нем, как представляется, имеет смысл сосредоточить основное внимание.

Черкессия относительно современных административных границ

Черкессия относительно современных административных границ

Центральный вопрос данного блока – вопрос о признании геноцида черкесов Россией в период Кавказской войны, во время которой согласно некоторым этноисторикам численность черкесов сократилась в 20 раз (1). Но и более взвешенные оценки – это неизбежная констатация многократного сокращения численности черкесов в первой половине XIX века.

Между тем, демография черкесов второй половины XVIII – XIX вв., область научного знания, не позволяющая делать столь «радикальных» выводов. Имеющиеся оценки размера адыгского населения накануне Кавказской войны колеблются в крайне широких количественных пределах – от 247 тыс. до 6 млн. человек.

Подсчет военных потерь затруднен еще более. Крайне велик разбег и в оценках масштабов мухаджирства второй половины XIX века. Но даже эти данные (скорее не цифры, но количественные диапазоны), свидетельствуют о том, что никакого многократного сокращения адыгского населения во время Кавказской войны не произошло. Численность «довоенных» черкесов и масштабы мухаджирства – величины однопорядковые (учтем и то, что часть адыгского населения осталась в империи). Иными словами, основные демографические потери адыгов в XIX в. были связаны с их эмиграцией.

Наконец, имеется масса исторических свидетельств того, что Кавказская война при всей ее кровопролитности не была войной на истребление черкесов. Однако, как замечает О.Цветков, для многих адыгских активистов идея борьбы за признание геноцида в последние 20 лет стала чем-то вроде жизненной сверхзадачи (4).

Вопрос – почему именно адыги/черкесы с такой навязчивостью будируют эту тему, а не скажем, чеченцы или аварцы, у которых никак не меньше оснований говорить, что Кавказская война была геноцидом их народов. Где объяснение навязчивости этой идеи? Ответ на этот вопрос, быть может, позволит лучше разобраться в генезисе хронической черкесской конфликтности, даст возможность представить ее потенциал.

Как представляется, при очевидной многофакторности основания данной черкесской «идеи-фикс» в центре ее обширный психологический комплекс. Ядро этого комплекса – осознание непоправимой ошибочности мухаджирства. Но крайне сложно, практически невозможно признаться в том, что эмиграция является самой большой, исторической по своему масштабу ошибкой черкесов. Что, конечно, надо было оставаться в империи; что было бы непросто; что пришлось бы приспосабливаться к новым обстоятельствам жизни, пришлось бы многое перетерпеть. Но это было возможно.

Да, империя, была заинтересована в сокращении «неспокойного» горского населения, и многие ее действия были направлены на выдавливание горцев за пределы государства. И масштабную эмиграцию с Кавказа власть провоцировала, а многие ее представители восприняли мухаджирство с удовлетворением и явным облегчением. Но пресс, под которым находились горцы, не включал механизм их тотального уничтожения.

Напомним, что геноцид – это отказ той или иной этнической общности в праве на существование. Властный курс на ее полное уничтожение. Перетерпеть геноцид нельзя. Приспособиться к нему невозможно. Если право на жизнь за общностью сохраняется, но оговариваются условия этого существования (например, место проживания общности, форма расселения, характер занятий и т.п.), речь идет только об ущемлении прав общности, но никак не о ее принципиальном уничтожении.

У горцев был выбор. Конечно, это была та историческая ситуация когда надо выбирать между плохим и плохим. И важно разобраться, что хуже. Сложнейшая дилемма, когда очень расплывчато представляешь, что тебя ждет здесь в империи, и совсем не знаешь, что будет там, на чужбине. Но русское «плохо» горцы все же примерно представляли, а чужбина была чистой потенцией, заманчивой своими надеждами. Многие выбрали эти надежды и уехали. То, что на этом пути потери огромны, выяснилось практически сразу. Но выбор был уже сделан.

Кавказ

В историческом плане выиграли те, кто остался. Но это стало ясно много позже, через десятилетия. Кто мог знать, что будет революция и появятся республики? Что они получат большие привилегии и в максимальной степени выиграют как раз наиболее многочисленные из кавказских народов. Что черкесы, которые не уехали и пошли на компромисс с империей, не только не были истреблены, но в полной мере себя сохранили в дооктябрьский период, а при советской власти получили максимальные по их социо-демографическому потенциалу административные преференции, а затем масштабную материальную и финансовую поддержку.

Казалось бы хорошо? Конечно. Но и вместе с тем – как «соль на раны». Ведь, не будь мухаджирства, эти административные полномочия были бы еще полновеснее, финансовая поддержка еще масштабней. С этого ракурса все декларации о великой и свободной Черкессии, на деле есть превращенная форма горького сожаления об упущенной возможности создания в составе России обширной республики, простирающейся от Анапы и Адлера до Нальчика; республики, имевшей бы в своем распоряжении ресурсы современной Кубани, по крайней мере значительной ее части.

Сожаление о подобной утраченной перспективе разъедает, не позволяет смириться, требует выхода. Вся разнообразная деятельность черкесских активистов подпитывается из этого источника. Известный исследователь черкесского вопроса Т.П. Хлынина предложила выделять кавказские народы с «холодной» и «горячей» исторической памятью (5). Народы первой группы даже при наличии в исторической памяти больших конфликтогенных пластов не актуализируют их по любому поводу в «нормальные» периоды своего развития. Эти пласты всплывают только в периоды социальных потрясений и кризисов. Тогда как у народов с «горячей», воспаленной памятью они актуализированы перманентно.

Согласно Т.П. Хлыниной, модернизированные и социально спокойные адыго / черкесы «горячи» и конфликтны, в то время как, например, чеченцы со своими вековыми обидами, в своей исторической памяти оказываются значительно более «прохладными». Несмотря на подобное видимое противоречие, детальное обращение к черкесскому вопросу убеждает в том, что указанная классификация имеет под собой весомые резоны.

Одна из причин такого «температурного» деления исторической памяти народов Северного Кавказа – степень удовлетворения своей исторической судьбой, т.е. ее долговременной перспективой выходящей к современности. И в этом отношении те же чеченцы, многократно сходившиеся с империей на «поле брани», битые и ссылаемые этой империей, в конце концов (т.е в настоящее время) могут чувствовать себя в целом удовлетворенными своим положением (если не фактическими победителями). У современных российских чеченцев по сути «своя» республика, в которой они практически моноэтничны (не осталось почти даже ингушей); фактически независимы в своей внутренней политике и социальной практике, при этом находясь на почти полном федеральном пансионе.

По аналогии вполне удовлетворены своей судьбой могут и быть и многие другие народы Северного Кавказа. Но только не адыго/черкесы. То, что им сейчас в составе России вполне неплохо и экономически, и социокультурно, совсем не аргумент, когда ставишь историю в сослагательное наклонение и подсчитываешь, а что могло бы быть, не случись, например, мухаджирства, этого великого бегства-исхода. Из данного обстоятельства понятно, и то, что наиболее радикальными в своих взглядах и декларациях должны быть именно адыгейские или черкесские, а не кабардинские активисты. Если кабардинцы как крупнейший народ своей республики, в полной мере этнизировавший ее административные и социально-экономические ресурсы в целом своим положением удовлетворен, хотя и них есть много спорных вопросов с балкарцами, то у адыгейцев и черкесов ситуация иная.

Черкесы находятся в позиции второго титульного народа, и многократно уступают по своему демографическому потенциалу карачаевцам. В специфических условиях северокавказского «общежития» это предполагает неизбежность их объективной и субъективной ущемленности. В этой связи тема собственной малочисленности («будь нас побольше, то…») даже не будучи озвученной, почти автоматически актуализируется в сознании черкесских активистов, при любом этнополитическом обострении в Карачаево-Черкесии.

В Адыгее доля титульного народа не более четверти. А административный ресурс сконцентрирован этнической элитой на 3/4. Казалось бы причин для конфликтности нет. Однако эти 75% русского и русскоязычного населения, даже отодвинутые от власти, все равно есть центральный фактор не только экономической, но и социокультурной динамики, не позволяющий «этнизировать» под титульное сообщество социальную реальность, на манер всех остальных республик (хотя бы той же Кабардино-Балкарии, не говоря уже о востоке Северного Кавказа). Не принесли успеха и все попытки изменить демографический баланс в республике в пользу адыгейцев потомков бывших черкесов-эмигрантов. Адыгея – была и остается русской, как в этническом, так и социокультурном плане. Основная причина для титульных активистов очевидна – малочисленность адыгов, то есть, по сути, Кавказская война и мухаджирство.

Впрочем, проблема геноцида актуальна не только для узкого круга адыгейских активистов. Это глубокая «заноза» в исторической памяти всей этнической общности. Одно из свидетельств – результаты социологического опроса, проведенного в Адыгее весною 2010 года. Опрашивались представители титульной общности. Как видим, подавляющее большинство из них разделяет точку зрения своих активистов на геноцид черкесов и считает, что добиваться признания такового со стороны России необходимо.

Итак, с одной стороны и активисты, и значительная часть национального сообщества не может смириться с пройденной когда-то исторической развилкой, сделанным тогда ошибочным выбором и невозможностью его переиграть. А с другой, невозможно, даже просто сознаться, что такая ошибка имела место и черкесы сами в значительной степени упустили исторический шанс, занимать в современной России положение аналогичное тому, которым располагают, многие другие народы Северного Кавказа. Выход один, убедить себя (а с этим проблем почти не бывает) и других (что сложнее) в том, что исторической развилки не было. Во чтобы то не стало доказать, что выбор просто отсутствовал, а значит и не было исторической ошибки мухаджирства.

Как это сделать? Единственный способ – доказать, что основной демографический потенциал черкесов подорвала именно Кавказская война, имевшая по сути характер геноцида. А этот геноцид, в свою очередь, и предопределил массовый масштаб эмиграции. То есть, вопрос стоял не между «плохо – плохо», а между «чужбина или смерть». Надо доказать это во что бы то ни стало. Так формируется идея-фикс.

Но переиграть историю действительно нельзя. Это значит, что тема геноцида черкесов Российской империей, будет сохраняться в качестве живой «болевой» зоны адыгских/черкесских национальных сообществ и их активистов на самую долгосрочную перспективу. Тем более, что фактором перманентно актуализирующим эту тему выступает едва ли вся современная республиканская действительность, которая могла быть иной, не случись того великого «исхода».

Каким образом может выглядеть порождаемая данной психологической конфликтностью внешняя протестная активность адыгских/черкесских национальных сообществ? Учитывая устойчивый характер конфликтности, динамический контур протестности может иметь вид более или менее равномерного «плато» с определенным рельефом (плавной колебательной динамикой). Но это идеальная схема, не учитывающая вмешательство сильных внешних факторов, способных существенно «разгонять» протестность, придавая ей характер отчетливой синусоиды, с чередованием высоких пиков и спадов. Такой всплеск мы наблюдаем в последние 2-3 года. И он вполне закономерен, учитывая каким мощным раздражителем для черкесских активистов являлся выбор Сочи, местом проведения Олимпиады-2014; учитывая и то, какие мощные геополитические силы разом подтянулись к этой протестности, чтобы ей помочь, ее усилить и направить в нужное русло.

Нет смысла детально останавливаться на целях, способах и механизмах работы всех этих сил – их деятельность понятна и предсказуема. Вопрос в том, каков реальный дестабилизирующий потенциал самого черкесского движения, усиленного данной поддержкой, чего это движение в состоянии добиться? Отвечая на этот вопрос, важно учитывать, что интересы черкесского движения и его разнообразных спонсоров/покровителей могут не совпадать самым существенным образом. Среди последних много принципиально антироссийских игроков, работающих исключительно на максимизацию возможных потерь России. А в черкесском движении, особенно в его российской части, основная масса активистов, ориентирована на «выдавливание» разнообразных преференций со стороны федерального центра, т.е. совсем не заинтересована в серьезном системном ослаблении этого центра, и всей России.

Соответственно расходятся стратегические задачи антироссийских сил и черкесского движения в каждом конкретном проекте, в котором они выступают «попутчиками». К примеру, в проекте Олимпиада-2014 максимальной целью для геополитических оппонентов России мог считаться срыв сочинской олимпиады, перенос ее в другое место. Между тем черкесские активисты едва ли хотели такого результата. Их главная цель – быть в участниках дележа этого «большого пирога»; они были заинтересованы в своей максимальной представленности на планируемом «празднике спорта».

Об этом в полной мере свидетельствовали и многократные заявления с их стороны о необходимости учета при проведении сочинской олимпиады историко-этнокультурного фактора. При этом неизменно следовали ссылка на опыт олимпиады в Ванкувере. И действительно, Канада, в качестве одного из главных стилистических решений использовала на Олимпиаде этнические мотивы, связанные с коренными племенами. Между организацией племен и оргкомитетом Олимпиады было подписано соглашение, согласно которому коренные племена стали официальными партнерами оргкомитета и получили название «Четырех племен – хозяев Олимпиады».

Представители черкесского движения призывали организаторов Олимпиады-2014 аналогичным образом учитывать факт исторической принадлежности земель Сочи и Красной Поляны адыгам. И такие просьбы-требования представляются вполне оправданными. Как представляется, в этом вопросе федеральный центр мог бы проявить больше гибкости и практической диалектики которая, как, мы знаем, свойственна ему далеко не всегда.

Что касается непосредственно олимпийских рисков, то был самый негативный потенциальный сценарий для России – заставить ее раскошелиться на строительство «по полной», а потом Олимпиаду сорвать. При розыгрыше такого варианта речь могла идти, об организации масштабной провокации или целой серии провокаций примерно за год или несколько месяцев до открытия Олимпиады. Однако, как представляется, черкесскому движению при розыгрыше данного сценария могла быть отведена только периферийная роль. Центральную работу должны были выполнить другие силы.

При отсутствии такого инспирированного внешними силами жесткого форс-мажора, черкесское движение само по себе, как представляется, ситуацию серьезно дестабилизировать не могло и не хотело. А после 2014 г. оно получило возвращение в уже сложившееся русло хронического и вполне безнадежного негодования. Потому, что признание адыгского геноцида может состояться только в рамках признания таковым всей новейшей истории неевропейских стран и народов, прошедших через завоевание, колониальный или полуколониальный период. Столь же безнадежно требование создания общеадыгского субъекта РФ, что понимает любой вменяемый черкесский активист. Данное понимание, конечно, ни в коей мере не исключает радикализма черкесский блогосферы, но зато не предполагает такого радикализма в реальной социальной практике.

Что касается черкесских проблем в отдельных республиках, то «сдвоенным» республикам: Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии, бескомпромиссность, с которой северокавказские национальные сообщества привыкли отстаивать свои интересы, «гарантирует» им этнополитическую хронику, с привычным уже колебательным контуром; а наиболее вероятный сценарий для Адыгеи – сохранение сложившегося статус-кво: почти монопольной этнизации административно-управленческого ресурса при русской экономической и социокультурной доминанте, не позволяющей осуществить радикальную «этнизацию» республики.

http://bit.ly/2IpNMeA

Опубликовано 05 Апр 2018 в 18:00. Рубрика: Внутренняя политика. Вы можете следить за ответами к записи через RSS.
Вы можете оставить свой отзыв, пинг пока закрыт.