Как известно, в последнее время все, кому не лень, постоянно говорят о всевозможных «Хитрых Планах». Особенно известен «Хитрый План Путина» — собственно, именно по отношению к действующему президенту это понятие было употреблено впервые. Источником данного мема стал, скорее всего, пропагандистский слоган, популярный в ходе избирательной кампании 2011-2012 годов. Тогда «План Путина», еще не имевший приставки «Хитрый», выступил одним их базовых конструктов проправительственной пропаганды. При этом за пределы агитационно-пропагандистской деятельности он не выходил, и ценность имел исключительно в «филологическом» плане – как удобное и запоминавшееся понятие. Правда, уже тогда «план Путина» превратился в популярное клише для производства всевозможных «приколов», связанных с жаргонной («наркотической») трактовкой слова «план».

Впрочем, основанием для мема стал не «наркотический» смысл данного выражения, а именно понимание «Плана Путина», как программы некоторых действий.  Более того, со временем связь данного «плана» с российским президентом оказалась утеряна, и «план Путина» «переродился» в тот самый «Хитрый План», о котором и идет речь. Собственно, основной смысл данного выражения состоит в  том, что речь идет о некотором проекте, который планировался, как безупречный, но потерпел поражение в столкновении с реальностью. То, что раньше выражалось фразой: «гладко было на бумаге, но забыли про овраги». (Наиболее удачным примером «Хитрого Плана» выступает известным «план Шлиффена»– образцовый вариант бумажного «Хитрого Плана», согласно которому Германия должна была одержать победу над Францией менее, чем за два месяца).

Особенно популярным стало это выражение после победы украинского «евромайдана». Тогда, с подачи популярного блогера Кассада, началось массовое использование выражения «хитрый план Януковича», как самой яркой иллюстрации нестыковки планируемых действий с реальностью. Суть данного «плана» состояла – по мнению многих – чтобы использовать разгоравшийся «евромайдан», как механизм для дискредитации своих политических оппонентов. Однако в реальности  получилось совершенно иначе. С этого времени всевозможные «хитрые планы» становятся одним из самых популярных явлений в современном отображении политической реальности.

Можно сказать, что с 2014 года происходил настоящий парад этих «хитрых планов» – все происходящие политические  и неполитические действа рассматривались, как реализация, или напротив, нереализация, всевозможных проектов. Взяли ультраправые власть в Киеве – победа «хитрого плана» Госдепа. Отсоединился Крым – успех «хитрого плана» Кремля. Начались выступления в Донецкой и Луганской областях, с захватами администраций и т.д. – точно, «хитрый план» Путина вступил в действие. Москва не признала образовавшиеся «республики» - это следствие очень хитрого плана Путина, имеющего в перспективе «приобретение» всей Украины. И т.д., и т.п. Пересказывать длинный перечень всевозможных «хитрых планов» можно долго. Однако следует отметить главный признак их всех – практически везде возможность предугадать развитие, идущие по данным «планам», оказывалось близким к нулю.

Оказалось, что не только чистая «аналитика», но и обладание разного рода «инсайдерской информацией», не позволяет сделать однозначного вывода о том, как пойдет развитие ситуации дальше. Тем не менее, это не мешает и сейчас придумывать новые «хитрые планы» по самому разному поводу – и следить, как они закономерно приводят к совершенно непредвиденным ситуациям. Это относится не только к украинским событиям – последние всего лишь представляют собой наиболее яркий пример данного явления.

Однако, та же самая реакция следует ни на многие внутренние события – например, по отношению к начавшемуся недавно протесту дальнобойщиков против внедрения системы «Платон». В данном случае уже было предложено несколько вариантов пресловутого «хитрого плана», включающих в себя развертывание массовых протестов со стороны «антироссийских сил», в том числе включающих в себя и саму разработку системы «Платон». И все это ради свержения существующей власти.

Подобный представления о том, что конфликт дальнобойщиков и «Платона» представляет собой срежиссированную акцию, является важным моментом для понимания особенностей современного постсоветского мышления. Ведь, казалось бы, должно быть очевидным, что никаких дополнительных причин, поднимающих водителей против навязанных им поборов, не нужно. И тут не особенно важно, насколько эти поборы обоснованы (скажем, необходимостью ремонта дорог) – дальнобойщикам в любом случае от этого становится только хуже, поскольку ведет к снижению их дохода. Равным образом, очевидно, что подобная категория людей является достаточно мобильной для того, чтобы иметь возможность проехать несколько тысяч километров ради защиты своего интереса. (Опять-таки, насколько этот интерес соответствует или нет интересам остального населения, сути не меняет.)

Т.е. само возникновение данного протеста является если не абсолютно предсказуемым следствием проводимых правительством действий, то, по крайней мере, действием, имеющим достаточно высокую вероятность. Более того, намного более странным является то, что подобный протест смог охватить только дальнобойщиков, поскольку ухудшение своей жизни в последнее время почувствовали многие. Однако эту особенность нашего общества следует разбирать отдельно. Нам же важно тут то, что никаких особых заговоров и «хитрых планов» для всего этого не требуется, однако при всем этом наш современник упорно старается найти их следы.

Собственно, тут мы может увидеть одну из характерных особенностей постсоветского мышления – волюнтаризм. Волюнтаризм – это, вопреки привычным представлениям, вовсе не ругательство, и даже не характеристика деятельности Никиты Сергеевича Хрущева, а особая философская концепция, подразумевающая, что все происходящее является следствием чьей-то воли. На самом деле, волюнтаризм представляет собой крайне популярную идею, наиболее известным примером которой является философия ницшеанства.

Однако он намного древнее идей германского философа, и восходит к древней идее непосредственного воздействия божества на окружающий мир. Правда, в древности идея, как правило, уравновешивалась противоположной – идеей всемогущей судьбы, способной не только «сломать» любого героя, но и вмешивающейся в деятельность божеств.

С победой  Христианства (и  вообще, началом торжества авраамических религий) данная «коллизия» между волей и случайностью оказалась несколько завуалированной, поскольку в данном случае все существующее оказывалась всецело в руках всеведущего и всемогущего Бога. Но до конца устранить ее на данном уровне оказалось невозможным, и периодически она «прорывалась» в реальность в виде известной проблемой теодицеи.

В конце-концов, согласовать представление о всемогущей воле и всемогущей Судьбе оказалось возможным только через пресловутое «credo quia absurdum», через отказ от попыток понять суть божественных действий и сведения их к пресловутому «белому шуму» (абсолютно случайному и непостижимому фону) – как это произошло в протестантизме. Данное представление позволило человеческой воле оказаться единственным активным агентом, имеющим влияние на окружающий мир.

При этом следует понимать, что победа данного мировоззрения (зарождение которого произошло еще в средние века) могла быть одержана только там, где оно получало хоть какое-то соотношение с реальностью. А именно – где влияние не подвластных человеческой воли событий было если не устранено полностью, то, по крайней мере, не играло значительной роли. Понятно, что средневековая Европа, каждые несколько десятилетий сотрясаемая кризисами ( «экономическими»,  «демографическими»,  «эпидемиологическими») не слишком годилась для этого.

Лишь эпоха Великих Географических Открытий позволила ей получить некоторую «подушку безопасности», дав возможность, во-первых, «спускать» лишнее демографическое давление без разрушительных войн, а во-вторых, банально приступить к ограблению колоний. Поэтому лишь с наступлением колониальной эпохи, особенно индустриального периода, волюнтаризм указанной выше протестантской этики, стал господствующим мировоззрением.

Но настоящим местом торжества данной идеи стало самое «удачное» и «удачливое» государство в мире – Северо-Американские Соединенные Штаты. Эта страна была словно создана для того, чтобы показать торжество человеческой воли: богатые, не разграбленные веками эксплуатации земли, лежащие в самой благоприятной геоклиматической зоне и имеющие все ресурсы, которые можно было только предполагать – от пушного зверя до залежей нефти. И одновременно – не имеющие «готовой» инфраструктуры, требующие от осваивающего их человека значительных знаний и умений, а так же, определенной личной храбрости для борьбы с индейскими племенами.

Данное положение приводило к тому, что между преодолением трудностей и полученным успехом устанавливалась если не абсолютно линейная, то, по крайней мере, близкая к ней связь. Именно тут лежит основание победы пресловутой «протестантской этики», что, в совокупности с менее «сильным» волюнтаризмом европейских колониальных держав стало основанием для формирования современного мировоззрения Запада.

Главное, что можно вывести отсюда – это то, что победа волюнтаризма возможна только в относительно стабильном обществе. Таковой не могла стать, превращенная естественными границами в «банку с пауками» Средневековая Европа, но таковой стала колониальная Британия, и, в особенности, США. При этом важно не путать стабильность с богатством – на самом деле, это, конечно, связанные понятия, но не сводимые друг к другу. Богатство можно «вырвать» в опасной схватке – но при этом становится понятным, что оно сильно зависит от судьбы, удачи. А вот богатство, заработанное упорным трудом – известный протестантский фетиш – как раз и приносит желаемую уверенность в том, что все в мире происходит исключительно по человеческой воле.

Глядя на этот пример, легко можно понять корни современного постсоветского волюнтаризма, постоянно прорывающегося наружу через многочисленные симулякры «хитрых планов». Советская действительность представляла собой мир не просто стабильный, а намного более стабильный, нежели описанные выше европейские и американские «миры». В отличие от колониальной модели, где данное свойство было следствием неожиданно попавшего «в руки» колонизаторов богатства, советская действительность сама по себе создавалась,  как результат сознательной борьбы с Хаосом, как система преодоления его разрушительных последствий. И значит, советский гражданин имел еще меньше причин, чтобы хоть как-то уравновешивать идею волюнтаризма чем-то другим.

Вследствие этого  советский (вернее, позднесоветский, поскольку о стабильности, как основе системы, стало возможным говорить лишь после Второй Мировой войны), человек привык считать, что все, что происходит в мире, происходит по чьей либо воле, доброй или злой. Повысились цены на водку или увеличилась зарплата, дали новую квартиру или не дали места в детской саду – все это являлось следствием конкретных решений конкретных лиц (разного уровня важности). Тут не было «универсального оправдания» капиталистического общества, в виде пресловутых кризисов и экономических трудностей – в социалистической экономике кризисов (экономических) быть не могло.

Именно на основании подобных представлений возник известный «перестроечный» миф о том, что все существующие трудности можно очень быстро исправить, проведя некие «реформы». Дескать, если чего-то нет, то только потому, что кому-то это очень выгодно. Отсюда, к примеру, растут корни характерной идеи «перестройки» о «злобной номенклатуре», лишившей советский народ доступа к пресловутому «дефициту». В самом вульгарном варианте она звучала так: в магазинах нет икры, потому, что всю ее съедает номенклатура. В более сложных случаях данная модель дополнялась, скажем, идеей о «кормлении национальных республик», «бессмысленных стройках» и «огромных военных расходах». Но итог был один: получалось, что стоит сменить этих «злодеев» на «добрых демократов» (не нуждавшихся в «спецраспределителях»), как весь «дефицит» немедленно окажется доступен гражданам.

Причем, подобные мысли охватывали не только массы – им оказались подвержены и руководящие слои, пример чему являет знаменитая программа «500 дней». Именно поэтому вся постсоветская политика представляет собой не что иное, как непрерывную борьбу разных групп, каждая из которых представлялась как раз носительницей «верного проекта», в противовес всем остальным. То, что единственно реальным занятием каждой из групп, к которому она приступала после прихода к власти, являлся «распил» государственной собственности, удивительным образом никого не напрягал, и тем более, не приводил к отказу от упомянутого волюнтаристского представления – настолько устойчивым было представление, созданное в позднесоветское время. Единственным следствием всего этого становилась все возрастающая уверенность в том, что опять «выбрали не того».

Результатом данного положения стала система, в 2000 годы была названа «управляемой демократией», и являющаяся основным симулякром современной жизни. Согласно ей, главным принципом политики является сознательное управление всем протекающими процессами путем навязывания массам идей через СМИ. Данная концепция, сама по себе, довольно интересна и требует отдельного разговора. Тут можно отметить только, что как раз в последнее время становится понятным, что ее верность скорее кажущаяся, и за видимым процессом «управления через СМИ» лежат иные, намного более инфернальные, вещи. Разворачивание украинского кризиса позволила несколько «разогнать» этот туман, и увидеть реальные причины происходящего до этого времени скрывавшиеся в «густой тени» указанной модели. Однако, особого изменения это не принесло.

Оказалось, что даже тогда, когда прежние представления оказываются ошибочными, быстрого отказа от них ожидать не следует. Дело в том, что за время своего господства волюнтаризм «вошел в состав» огромного количества общественных подсистем, и «изъять» его из них безболезненно невозможно. Поэтому, даже после разрушения прежней, стабильной социальной системы, он остается основной концепцией устройства мира, причем не только для власти, но и для масс. Именно эта основа является «генератором» бесконечных  «хитрых планов», закономерно проваливающихся. Но это не смущает сторонников данной концепции, которые указанный провал неизменно объясняют действием «планов», еще более «хитрых».

Так, полную невозможность предсказать развитие ситуации в Новороссии объясняют тем, что в данном месте идет «игра» не только украинских властей и местной оппозиции – но игроков более «высокого уровня»: России, Евросоюза, США. При этом считается, что данное место на карте, имеющее со всех точек зрения близкое к нулю значение, по какой-то причине является крайне важным для их всех. Ради этого выстраиваются «километры» теорий разной степени «натянутости», выводящих Новороссию и Украину в некие «центры силы». И все это только для того, чтобы оправдать указанный выше постулат волюнтаризма.

Впрочем, главный вывод, который следует сделать из всего этого, состоит в том, что давно уже пора прекращать «натягивать сову на глобус» - т.е., пытаться объяснять все происходящее исключительно следствиями воздействий неких более или менее всемогущих воль. Период, когда данная модель сносно работала, остался давно позади. Следует понять, что в период повышения хаотизации мира, воля любого земного существа, сколь бы могучей она не казалась, уже не может рассматриваться, как единственная сила, определяющая облик мира. Значит ли это, что на нас надвигается «эпоха Хаоса», период полновластия всемогущей Судьбы? Разумеется, нет!

Отбросив одну древнюю модель, не стоит бросаться в объятия другой. Человечество давно уже достигло того периода, чтобы выйти за пределы указанной дуальности, чтобы разрешить древнее противоречие. Оно давно уже имеет модели, описывающие поведение кажущихся чисто хаотических явлений, вроде развития живых организмов и их сообществ. Экология (как наука, а не как охрана природы) и эволюционная биология являются прекрасными иллюстрациями того, как за полностью непредсказуемым поведением отдельной «единицы» скрываются вполне выводимые глобальные законы.

Разумеется, это не значит, что по отношению к обществу следует применять «экологические» модели. Это значит лишь то, что вполне возможно выявить те закономерности, которым подчиняются общественные процессы. А значит – имеется прямая возможность научиться ими управлять, не в «виртуальном мире» господствующего дискурса, и не в узких благоприятных условиях отдельных и стабильных «миров», а в любой, даже самой сложной обстановке.

http://anlazz.livejournal.com/101130.html