Никогда еще в России революционныи? террор не был столь массовым и беспощадным. На смену редким точечным ударам народовольцев пришла волна террористических атак, жертвами которых стало около 9 тыс. человек (практически половину из них составили государственные служащие). Это вдесятеро больше, чем было казнено по приговорам судов России?скои? империи за предшествующие три четверти века.

Только на территории Царства Польского в 1905–1907 годах революционеры осуществили порядка 3200 боевых акции?. На разгул террора царское правительство ответило введением чрезвычаи?нои? юстиции. «Желаю, чтобы немедленно были учреждены военно-полевые суды для суждения по законам военного времени», – потребовал император Николаи? II от премьер-министра Петра Столыпина сразу после покушения на последнего 12 августа 1906 года.

Это потом пришедшие к власти революционеры будут рассказывать, что «реакция залила страну кровью». Цифры говорят об обратном: за 8 месяцев существования «скорострельных», как их называли либералы, военно-полевых судов – с 20 августа 1906 года по 20 апреля 1907 года – было приведено в исполнение, по разным подсчетам, от 700 до 1100 смертных приговоров. Тысяча казненных по суду, хотя бы военно-полевому, против 9 тыс. убитых революционерами бессудно, «именем трудового народа».

Террористические методы борьбы использовали как общероссии?ские леворадикальные организации (эсеры, эсеры-максималисты, большевики, анархисты), так и национальные – польские, армянские, латышские.

Классическим образцом революционного террора в России тех лет долгое время было принято считать его эсеровскую разновидность; она же лучше других и изучена. Окутанная героическим ореолом «БО» (Боевая организация) при ЦК партии социалистов-революционеров, созданная осенью 1901 года, к началу революции произвела три громких политических убии?ства – министра внутренних дел Дмитрия Сипягина (1902), уфимского губернатора Николая Богдановича (1903) и министра внутренних дел Вячеслава Плеве (1904).

В стремлении дать террору идеи?ное обоснование эсеровские идеологи указывали на его троякую роль – как метода «обуздания насильников» (когда «самодержавныи? произвол переходит всякие границы и становится нестерпимым»), как способа устрашить и дезорганизовать правительство (то, что сегодня именуют технологиеи? умышленного порождения страха) и, наконец, как мощного агитационного, революционизирующего массы (или «эксцитативного») средства. «Отнюдь не заменить, а лишь дополнить и усилить хотим мы массовую борьбу смелыми ударами боевого авангарда», – уверяла газета «Революционная Россия», центральныи? орган партии, в 1902 году.

Многих эсеровских боевиков на убии?ство толкала жажда к подвижничеству, готовность принести личную жертву на алтарь революции. В мотивации революционных террористов исследователи усматривают и аберрацию религиозности (укажем в этои? связи на убии?цу Вячеслава Плеве Егора Созонова или на Ивана Каляева, бросившего бомбу в великого князя Сергея Александровича), и стремление к полному растворению своего «я» в служении общественному благу и прогрессу, а порои? и просто бунтарскии? склад личности.

Впрочем, в ходе Первои? русскои? революции лицо эсеровского террора определяли не разрозненные, пусть и резонансные, выступления центральнои? «БО», а деятельность партии?ных летучих боевых отрядов и дружин. С начала 1905-го до середины 1907 года они в общеи? сложности произвели 220 террористических актов (174 из них – в 1906-м и 1907 годах), жертвами которых стали 242 человека – 162 убиты и 80 ранены. Подавляющее большинство этих жертв составляли служащие полиции, охранки, судебных органов и военные, то есть средние и низшие представители репрессивных государственных органов. Стремление слить «революционныи? терроризм и массовое движение», высказанное еще в начале революции и получившее одобрительную оценку в том числе на большевистском олимпе, так и не было осуществлено: эсеровскии? террор преимущественно шел в арьергарде революции.

Подход большевиков к террору был намного более прагматичным, можно сказать, «военно-техническим»: во-первых, они относились к нему как к средству партии?нои? самозащиты и, во-вторых, как к способу обучения и тренировки «офицеров» будущеи? «пролетарскои? армии». Надо отметить, что большевистским боевикам нравственные терзания, столь свои?ственные некоторым эсерам, были совершенно чужды.

Накануне Первой русской революции террористы убили двух министров внутренних дел – Дмитрия Сипягина (слева) и Вячеслава Плеве (справа). Фото предоставлены М. Золотаревым

Характерно описание убии?ства пристава Бамбурова в Уфе летом 1907 года (уфимская боевая рабочая дружина считалась тогда в РСДРП(б) однои? из лучших, еще в 1905-м ее устав был рекомендован Таммерфорсскои? конференциеи? большевиков к всероссии?скому распространению). Рабочии?-террорист поджидал свою жертву у крыльца летнего театра. «Когда Бамбуров в антракте вышел в сад, тот трижды выстрелил в него в упор. Бамбуров упал на брюхо, завертелся, как шмель на иголке, и завизжал, будто недорезанная свинья. Умер он по дороге в больницу». А исполнитель как ни в чем не бывало отправился в глубь сада и беспрепятственно скрылся. Кстати, стрелял он не из привычного браунинга, а из маузера. Как утверждает тот же большевистскии? мемуарист, «Бамбуров был очень толст, и наши опасались, что пуля браунинга его не прошибет».

Как и многие другие «боевые вылазки» большевистских боевиков, это преступление власти раскрыть не смогли, и никто за него наказания так и не понес. Агитационное значение террора большевики отрицали, свои боевые акции не афишировали (тем более что их тогдашние однопартии?цы – меньшевики – не признавали столь радикального метода), и в результате подлинные масштабы террористическои? деятельности РСДРП(б) в 1905–1907 годах остаются таи?нои? по сеи? день.

Сомнении? в праве без суда лишать жизни своих ближних не испытывали не только большевики, но и эсеры-максималисты, и анархисты, особенно «безначальцы» и «чернознаменцы».

Пышным цветом революционныи? терроризм расцвел в ходе Декабрьского восстания 1905 года в Москве.

Хотя впоследствии лавры организаторов и руководителеи? московского восстания большевики старались приписать исключительно себе, на самом деле в этих трагических событиях крупнеи?шие леворадикальные партии сыграли примерно одинаковую роль. Ни ясных целеи?, ни соответствующеи? организации, ни более или менее продуманного плана деи?ствии? ни одна из них не имела. Зато после результативного нажима на правительство методами всеобщеи? стачки в октябре 1905 года все были в равнои? мере убеждены в необходимости «раскачивать лодку» и дальше – по нарастающеи?.

Голоса тех немногих «профессиональных революционеров», кто пытался хотя бы отсрочить безрассудную «революционную импровизацию», назревавшую в Москве, тонули в хоре сторонников немедленного перехода к решительным деи?ствиям. К тому же партии?ные лидеры опасались, что в случае, если «рабочая партия ограничит свою активную роль только тем, что будет вырывать… политические уступки у самодержавия», плоды ожидаемои? победы достанутся презреннои? «буржуазнои? демократии». Им хотелось непременно возглавить революцию и всецело «овладеть политическим положением», как в декабре 1905 года выразилась та же эсеровская «Революционная Россия». Человеческая цена этого лидерства значения для революционеров не имела.

3–5 декабря в Москве прошла череда партии?ных конференции?, которая была увенчана резолюциеи? пленума Московского совета рабочих депутатов об объявлении всеобщеи? политическои? забастовки. Это решение Совет принял вечером 6 декабря, а уже утром следующего дня его газета «Известия» опубликовала постановление о начале этои? забастовки с 12 часов пополудни того же 7 декабря. Там особо подчеркивалась задача превращения стачки в вооруженное восстание, руководителем которого был объявлен Федеративныи? совет, или комитет. Однако 7-го же декабря этот боевои? штаб восстания был арестован в полном составе, а новыи? появился только в ночь на 10 декабря, когда Москва уже стала стихии?но покрываться баррикадами. Накануне власти объявили в городе и губернии чрезвычаи?ное положение.

Понимая свое бессилие, Федеративныи? совет нового изготовления перепоручил руководство восстанием раи?онным советам; несколько из них, в свою очередь, образовали собственные боевые организации. После этого мятеж распался на ряд очагов, никак не связанных между собои?. В создании раи?онных штабов городские партии?ные комитеты прямого участия не принимали, но направляли в них своих представителеи? – отнюдь не лидеров, кстати, большинство из которых старалось держаться подальше от баррикад (Владимир Ульянов (Ленин), например, провел декабрьские дни в Петербурге и в Финляндии), а третьестепенных партии?ных функционеров. Те либо являлись в раи?оны в качестве «командированных», либо входили в боевые штабы явочным порядком.

Так, в боевои? комитет Пресненского совета Московскии? комитет РСДРП командировал Зиновия Литвина (Седого) и Зиновия Доссера (Лешего). Там их ближаи?шими соратниками стали представители «левои?» эсеровскои? оппозиции, будущие эсеры-максималисты Михаил Соколов (Медведь) и Григории? Ривкин (Ильин), явившиеся на Пресню по собственному почину. Соколов вместе с большевиком Литвиным выполнял руководящие функции и, по общему признанию, был душои? Пресни; Ривкин, химик по образованию, наладил в лаборатории Прохоровскои? мануфактуры кустарное производство бомб и фугасов для боевиков, численность которых только в этом раи?оне достигала 400 человек (всего в городе их деи?ствовало тогда до 2 тыс.). Тот же Ривкин с эсером Зоммерфельдом (Мартыновым) взяли на себя организацию возведения баррикад.

Под руководством комитетчиков дружины рабочих-прохоровцев устраивали перестрелки с правительственными вои?сками с баррикад и из засад в домах и подворотнях, нападали на полицеи?ских и отнимали у них оружие, именем революции расправлялись со «слугами правительства». «Отсталых» рабочих, не желавших участвовать во всем этом, принуждали угрозами и силои?.

Однако первые выстрелы в Москве прозвучали все же не на Пресне, а поблизости – у сада «Аквариум», что рядом с Триумфальнои? площадью. Вечером 8 декабря эсеровская боевая дружина обстреляла здесь казачии? отряд, присланныи? для разгона митинга, которыи? она охраняла.

Московские революционеры не ограничились призывами убивать городовых без разбора и громить полицеи?ские участки. Вечером 15 декабря они привели в исполнение собственныи? приговор в отношении начальника московскои? сыскнои? полиции 37-летнего Александра Вои?лошникова, хотя тот по роду службы не имел прямого касательства к преследованиям по политическим делам. Вот как рассказывала об этои? расправе консервативная газета «Новое время»: «Около 6 часов вечера у дома Скворцова в Волковом переулке на Пресне появилась группа вооруженных дружинников… в квартире Вои?лошникова раздался звонок с парадного хода. Прислуга не отворила… С лестницы стали кричать, угрожая выломать дверь и ворваться силою. Тогда Вои?лошников сам приказал открыть дверь. В квартиру ворвалось шесть человек, вооруженных револьверами… Пришедшие прочли приговор революционного комитета, согласно которому Вои?лошников должен был быть расстрелян… В квартире поднялся плач, дети бросились умолять революционеров о пощаде, но те были непреклонны. Они вывели Вои?лошникова в переулок, где тут же у дома приговор и был приведен в исполнение… Революционеры, оставив труп в переулке, скрылись. Тело покои?ного было подобрано родными».

В те же декабрьские дни пресненские боевики «предали смерти через удушение» А.Н. Юшина, брандмеи?стера пожарнои? части при Прохоровскои? мануфактуре, чем-то им не угодившего; ими также были расстреляны околоточныи? надзиратель Пресненскои? части В.А. Сахаров, надзиратель Сущевскои? части Яковинскии?, десятки рядовых блюстителеи? уличного порядка.

Как вскоре выяснилось, бессуднои? и бессмысленнои? казнью Вои?лошникова, не вызваннои? никакои?, даже революционнои?, необходимостью, руководил знаменитыи? тогда среди московских революционеров сорви-голова Володя – 24-летнии? Владимир Мазурин, будущии? максималист-экспроприатор, одним из революционных титулов которого был «истребитель городовых». Этого представителя известнои? московскои? купеческои? фамилии и бывшего студента Московского университета близко знавшие современники (в числе которых писатель Леонид Андреев) запомнили как «прирожденного бунтаря», человека «отчаянного мужества». Его головорезы (одного из них, безработного Евгения Зверева, в своем кругу так и называли – «Зверем») отличились не только на Пресне, но и на Чистых прудах, и на линии Казанскои? железнои? дороги.

После подавления Декабрьского восстания Владимир Мазурин бежал из Москвы, но прятался недолго. В революционных кругах о нем снова заговорили в марте 1906 года, когда он организовал и возглавил невиданное по дерзости и масштабам ограбление Московского купеческого общества взаимного кредита на Ильинке. «Экспроприированныи?» тогда почти 1 млн современных рублеи? (875 тыс. царских) пошел на организацию упомянутого выше покушения на премьер-министра Петра Столыпина, совершенного на Аптекарском острове в Петербурге 12 августа 1906 года. Вскоре Мазурин был арестован и 1 сентября повешен в Таганскои? тюрьме по приговору военно-полевого суда. В закономерности такого исхода не усомнились даже ближаи?шие соратники Володи.

К нормальнои? жизни Москва вернулась только 20–21 декабря 1905 года, когда мятеж был окончательно подавлен. За прошедшие полторы недели от рук революционеров и правительственных «успокоителеи?» погибли сотни простых горожан, в том числе 86 детеи?. Но не это заботило партии?ных лидеров. Размышляя впоследствии об итогах декабрьскои? бои?ни, они любили порассуждать о «партизанскои?» тактике боевиков, доказавшеи? возможность успеха в уличнои? борьбе с вои?сками и посрамившеи? пессимизм западноевропеи?скои? социал-демократии на этот счет; правда, в то же время Владимир Ленин упрекал инсургентов за оборонительныи? характер их деи?ствии?.

Но главное все же заключалось в другом: в декабре 1905 года русские революционеры впервые деи?ствовали в условиях гражданскои? вои?ны и, ослепленные «классовои? ненавистью» и движимые ложно понятои? «революционнои? целесообразностью», научились убивать сограждан, отбрасывая самые элементарные нормы цивилизованного человеческого общежития. Партизанщина им в дальнеи?шем не пригодилась, но этот опыт, как потом верно отметил Ленин, «не пропал даром».


Всего с 1901 по 1917 год жертвами революционного террора стало около 17 тыс. человек (из них примерно 9 тыс. – в период Революции 1905–1907 годов).

По данным полиции, только с февраля 1905-го по май 1906-го было убито: генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников – 8, вице-губернаторов и советников губернских правлений – 5, полицеймейстеров, уездных начальников и исправников – 21, жандармских офицеров – 8, генералов (строевых) – 4, офицеров (строевых) – 7, приставов и их помощников – 79, околоточных надзирателей – 125, городовых – 346, урядников – 57, стражников – 257, жандармских нижних чинов – 55, агентов охраны – 18, гражданских чинов – 85, духовных лиц – 12, сельских властей – 52, землевладельцев – 51, фабрикантов и старших служащих на фабриках – 54, банкиров и крупных торговцев – 29. В 1907 году каждый день от рук террористов погибало в среднем 18 человек.

http://aftershock.news/?q=node/370749