Россия в очередной раз склоняется в сторону антиамериканизма. Те же самые люди, которые еще недавно рассматривали Америку как потенциального союзника России против Европы или Китая, пишут теперь о том, что Америка дискредитировала себя в качестве мирового лидера, что она не достойна быть таковым, что она отреклась от своих духовных основ, и что «люди доброй воли» в скором времени накажут ее за это. Мораль и справедливость, разумеется, отвергают идею о том, что хамство, основывающееся на подавляющем перевесе в силе, может остаться ненаказуемым, и что люди, практикующие это хамство в глобальном масштабе, окажутся финальными победителями и полновластными устроителями всего человеческого будущего.

Однако попытку идеалистов подкрепить это моральное негодование ссылками на античную историю, на пример Древнего Рима, как сделал Д.Е. Галковский в статье «Гуд бай, Америка!», приходится оспорить. Америка, склонная подражать Риму уже в момент своего рождения, сегодня повторяет тот поворот в Римской политике и дипломатии, который случился в 170-140 гг. до н.э. Переводя формат своего господства над миром из мягкого доминирования в добивание старых конкурентов и жесткую тиранию, которая в целом ряде регионов планеты оставляет за собой выжженную землю и кровавый хаос, Америка в точности копирует международную политику Поздней Римской Республики. И тому есть важные причины.

1. РИМ И «КРИТЕРИИ ГАЛКОВСКОГО»

Рассмотрим, насколько удовлетворял Рим тем критериям идеального «планетарного царь-государства», зародыша Мировой Империи, которые сформулировал Галковский, критикуя политику нынешней Америки. Критерии эти таковы:

«В общем, от планетарного царь-государства требуется не так много. К абсолютному военному превосходству и относительному (пускай) экономическому могуществу надо приложить немного доброй воли. А именно, такое государство должно

1. быть не мелочным и терпеливым, иногда до стадии попустительства. Такова тактика любой империи.

2. (прямо вытекающее из 1). Правитель мира должен быть справедливым. Справедливым ПО-СОВЕСТИ. Он должен действовать справедливо даже к своей сиюминутной невыгоде и действительно ПОНИМАЯ, что и кого судит.

3. Правитель мира должен обеспечить внешний ПОРЯДОК. Нарушение должно караться быстро, с железной последовательностью и со стопроцентной эффективностью. Так, чтобы одного-двух-трех случаев хватило на сто лет. И основой этой деятельности должен стать мир, обеспечивающий справедливые (то есть, в современном мире, – национальные) границы.

4. (Прямо связанное с 3) правитель должен обеспечивать в своем гипергосударстве – пока ещё существующем - образцовый внутренний порядок. Чтобы любой житель мира смог приехать и подивиться, как живут Люди».

Все перечисленное, безусловно, справедливо в отношении Рима в эпоху I-II веков, то есть, в эпоху уже состоявшейся Империи. Но Америка сегодня только приступает к переформатированию мира в Глобальную Империю, и поэтому ее нужно сравнивать с Римской Республикой II-I веков до н.э., когда та была в аналогичной ситуации. И здесь картина далеко не столь радужная. Во внешней политике Рима «Критерии Галковского» более-менее соблюдались только до 170 г. до н.э., в тот короткий промежуток времени, когда Римская Республика уже победила основных конкурентов (Карфаген, Македония, Сирия), но свое господство над Средиземноморьем пока выстраивала в формате достаточно мягкой гегемонии, направленной на поддержание глобального мира.

Эта гегемония мирилась с существованием крупных региональных держав, ведущих самостоятельную политику, и даже развивала с их правительствами вполне дружественные отношения. Но при этом держала их в некоторых рамках и блокировала их попытки усиливать свое могущество за счет соседей. Начиная с 170 г. начался переход от Мировой Гегемонии к Мировой Империи, и на этапе трансформации, занявшем полтора столетия (с 170-30 гг. до н.э.), реалии римской политики разительно противоречат «Критериям Галковского».

В числе примеров, демонстрирующих это несоответствие, я принципиально не буду ссылаться на эпизод с добиванием Карфагена (см. об этом «"Лишь бы не было войны": случай Карфагена» и «Римские друзья Карфагена»). Cпишем это на старые счеты, на месть за некогда пережитый страх, на то, что римляне перестраховались на всякий случай. Хотя вот Америка не разбомбила же Токио через полвека после Второй Мировой войны, опасаясь чрезмерного экономического усиления Японии. А между тем, это наиболее близкий аналог римскому разрушению Карфагена.

Рассмотрим отношения Рима не с его старыми врагами, а с его союзниками. Вот Ахейский союз, федеративное государство, включавшее в себя греческие полисы Пелопоннеса. В решающий для Рима момент, в 198 г. до н.э., ахейцы разорвали союз с Македонией и перешли на сторону Рима. В последующие годы они оказали Риму много важных услуг в войнах с Македонией и державой Селевкидов, и сами активно пользовались римской помощью, чтобы округлить свои владения.

В частности, Рим помог им сокрушить тирана Набиса и присоединить Спарту. Но с уничтожением Македонии и с впадением в ничтожество некогда могущественного Этолийского союза, римляне перестали нуждаться в таком союзнике и стали неявно поддерживать полисы, желавшие отколоться от ахейцев. Поскольку ахейцы эффективно блокировали сепаратизм, а во внутренней политике начали ущемлять интересы проримских олигархов, сенат в 147 г. до н.э. предписал Союзу частичный самороспуск, в том числе – «освобождение» таких ключевых городов, как Спарта, Аргос и даже Коринф (который был главным финансовым центром Союза и вовсе не собирался из него выходить). Несогласие привело к войне.

После поражений при Фермопилах и Истме, союзное войско разбежалось, и ахейцы по сути сложили оружие. Римские легионы вошли в мирный никем не охраняемый Коринф, один из культурнейших и богатейших городов того времени, разграбили его, перебили всех мужчин, изнасиловали и продали в рабство всех женщин и детей, а сам город стерли с лица земли. После этого все вообще оставшиеся союзы и федерации в Элладе были распущены, и страна была подчинена римскому наместнику Македонии, - как бы в насмешку над тем, что переход греческих полисов на сторону Рима был некогда вызван их желанием уменьшить зависимость от Македонии.

Если провести параллель с современностью, представьте, что США высказались в пользу независимости Шотландии и предписали своему союзнику Великобритании «отпустить» Эдинбург на все четыре стороны. Но большинство шотландцев на референдуме выступили против независимости, и Лондон отказался их отделять. И тогда Обама, в отместку, сбросил на Эдинбург атомную бомбу («Не доставайся же ты никому!»). Это было бы полной аналогией римскому уничтожению Коринфа. Как известно, в реальности Обама поступил совсем не «по-римски», а ровно наоборот: еще до референдума высказался в поддержку единства Великобритании.

Вы можете возразить, что судьба Коринфа не была чем-то экстраординарным для античной эпохи, что обычаи войны в то время были весьма суровы. Это заблуждение. Греки классического периода, при всем накале вражды в своих междоусобных войнах, не доходили до уничтожения крупных городов, составлявших славу Эллады. С началом эллинистического периода межэллинские войны стали еще более гуманны, а со времени диадохов ключевой пропагандистской идеей эллинистических царей стал лозунг «освобождения эллинов». Один царь вел войска, чтобы «освободить» эллинские города, подвластные другому царю, и выгнать оттуда его гарнизоны, «оплот тирании и рабства» (и заменить своими - «оплотом свободы и демократии»). Диадохи и эпигоны (цари Македонии, Египта, Сирии, Пергама) боролись друг с другом не только на поле боя, но и в сфере пропаганды за симпатии эллинов, и по этой причине не могли позволить себе показательных кровопусканий. Рим, войдя на политическую сцену Эллады, поначалу тоже активно заигрывал с идеей эллинской свободы.

Катастрофы коринфского масштаба Эллада не переживала уже два столетия, - с тех пор, как Александр Македонский приказал уничтожить Фивы в 335 г. до н.э. Но Фивы реально сопротивлялись и были взяты штурмом. Кроме того, Фивы к тому времени стали символом антимакедонского сопротивления и восставали уже не первый раз. Наконец, Александр мог поставить в вину Фивам то, что они бунтуют на персидские деньги с целью сорвать его общеэллинский поход. То есть, выступают как предатели святого общеэллинского дела мести персам за разрушенные храмы Эллады, и поэтому заслуживают к себе отношения не как к эллинам, а как к варварам. У римлян такого оправдания не было. Коринф сдался без боя, никакой угрозы римскому делу не представлял, а до этого долгое время был в добровольном союзе с Римом. Это был чистый акт устрашения, переводящий отношения Рима с эллинами из формата «эллинистического сюсюканья» в формат «упал, отжался». Особый цинизм этому акту придавало «совмещение приятного с полезным»: разграбление богатейшего города Эллады и уничтожение торгового конкурента. Это как если бы американцы в 1945 году не только сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки, но потом высадили десант, чтобы выковыривать из обугленных трупов золотые коронки.

Ахейская Федерация – не единственный пример союзника, которому римляне, без серьезных проступков с его стороны, устроили показательную порку. Применительно к государствам, расположенным за пределами Италии, это было не исключением, а именно общим правилом Рима: «Использовать как союзников, потом постепенно лишить всякой самостоятельности, а при недовольстве - спровоцировать, разгромить, расчленить и поработить». Сиракузы, Этолийский союз, Ахейский союз, Пергамское царство, Нумидия, - примеры стран, которые десятилетиями оказывали Риму важнейшие услуги, но были жестоко наказаны после первой же малейшей провинности, или даже в отсутствие таковой. Менее кровожадные случаи: Родос и Египет (им посчастливилось потерять независимость без предварительного кровопускания).

Рассмотрим для примера взаимоотношения Рима с Пергамским царством, расположенным на Западе Малой Азии. Пергам под властью просвещенных монархов из династии Атталидов превратился в одну из богатейших и культурнейших стран Средиземноморья (там находилась великая библиотека, вторая по величине после Александрийской). Населен Пергам был греками и другими сильно эллинизированными народами индоевропейского корня, и по степени массовой бытовой цивилизованности ничем не уступал Греции или Италии. Цари, правившие в Пергаме, с их серьезными финансовыми ресурсами и сильным флотом, стали наиболее верными и полезными союзниками римлян в Эгейском регионе. Они помогли им сокрушить Македонию, Спарту, державу Селевкидов, воинственных варваров-галатов. В отличие от Ахейского Союза, Пергам за всю историю своих взаимоотношении с Римом не дал ни единого повода, позволяющего усомниться в его преданности.

Но когда Рим разделался со своими конкурентами в Восточном Средиземноморье, то нужда в союзнической помощи Пергама перестала быть необходимой, а его богатства показались слишком соблазнительными. И вот, в 133 г. до н.э., после смерти очередного пергамского царя, в римском сенате вдруг объявился человечек с его «завещанием», в котором царство якобы передавалось Риму. В конечном итоге Риму пришлось подкрепить свое «право» на Пергам военной силой, поскольку члены династии, обойденные этим «завещанием», подняли народное восстание. В итоге территория царства была превращена в римскую провинцию «Азия», главный источник доходов для римской казны и римских коррупционеров. Ее фискальная эксплуатация оценивалась как немыслимая и бесчеловечная даже собственными римскими авторами. Ненависть местных жителей к Риму достигла такой величины, что, когда пришел Митридат, они перебили десятки тысяч римлян, занятых в колониальной администрации или обделывавших тут свои дела.

Допустим, что завещание царя Аттала III, гуманиста и ученого-энциклопедиста, было подлинным, и что написал он его не под давлением Рима, а желая избавить свой народ от кровопролитной гражданской войны между претендентами на престол. Если бы Рим удовлетворял «Критериям Галковского» (и тому ошибочному образу, который, очевидно, составил о нем Аттал), то римляне, «справедливые, совестливые и не мелочные», именно этого и стали бы добиваться. Памятуя о заслугах Пергама перед Римом и о старинной дружбе с его народом, они оставили бы Пергам процветать в прежнем статусе полусуверенного «клиентского царства». То есть, назначили бы царем одного из претендентов, законного в глазах народа, и подкрепили бы его власть римским авторитетом и римской военной мощью. Или разделили бы его на несколько частей, по числу претендентов, - тем более что это согласуется с «типично римской» политикой «разделяй и властвуй». Но в сознании римлян взял верх чисто пищевой мотив в отношении старого союзника.

Другой римский союзник, Нумидия (некогда - аналог казачьей Малороссии при Карфагене), оказала Риму неоценимые услуги в борьбе с Ганнибалом. Если бы Нумидия, с ее конницей, не предала «пунических москалей» и не перекинулась на сторону римлян, то последние не смогли бы эффективно бороться с Карфагеном в Африке. Ганнибал не проиграл бы битву при Заме, и II Пуническая война окончилась бы более-менее равноправным договором, а не полным подчинением Карфагена. Впоследствии Нумидия сыграла роковую роль в финальном уничтожении Карфагена и в расправе с испанской Нуманцией, – городом, с которым римляне не могли совладать два десятилетия. Римляне оценили услуги «украинских» карателей вполне по заслугам. Когда, после смерти очередного царя, один из его наследников, Югурта, попытался избежать раздела страны и сохранить целостность «Украины» («справедливые национальные границы» – см. критерии №3), римляне объявили ему войну. Несмотря на отвагу нумидийцев, изощренность Югурты и продажность римской верхушки (которой он активно пользовался), в конечном итоге Нумидия был подавлена, а ее западная половина передана под власть другого римского союзника - царя Мавритании. Еще через полвека и последний остаток Нумидии был обращен в римскую провинцию. Предлогом стало то, что местный лояльный Риму царек во время Гражданской войны поддержал законные власти Римской Республики, и был за это наказан путчистом Цезарем. Наместником этой страны Цезарь назначил историка Саллюстия, который сказочно обогатился, грабя местных жителей, и, по свидетельству Цицерона, был вынужден дать Цезарю взятку в размере $1,2 млн., чтобы избавиться от судебного преследования. Цезарь, кстати, отпраздновал триумф и еще над одним давним союзником Рима – греческим городом Массалия, который тоже стал на сторону республиканцев. То есть, как ни крутись, как ни расшибай лоб, демонстрируя преданность Риму и его законам, это не спасало союзников-«лохов» от неизбежного курощения.

Перейдем теперь к Критерию №4 – «образцовому внутреннему порядку» в Римском государстве. До 130-х гг. до н.э. Рим в этом плане действительно был образцом. Греческие интеллектуалы (например, Полибий), восхищались сбалансированностью и мудростью его политической системы. Но с переходом к активному имперостроительству этот баланс нарушился. Начались протесты низов, грандиозные восстания рабов, заговоры и путчи со стороны мятежных элитариев. В 90-70 гг. до н.э. Италию потрясла серия гражданских войн и кровавых репрессий, которым подвергли друг друга враждующие партии. Рим несколько раз переходил из рук в руки; в самом Риме и в его ближайших предместьях происходили полномасштабные сражения. Враждующие партии дошли до того, что призывали на помощь внешних врагов, таких как Митридат, запятнавших руки кровью не только римских солдат, но и римского гражданского населения. Система управления провинциями в это время совершенно разладилась, губернаторы драли с них три шкуры и творили беспредел (яркий пример – Гай Верес, которого обличал Цицерон). Народы, некогда потерявшие свободу в обмен на римский мир и порядок, лишись и этого бонуса. На несколько десятилетий подвластные Риму моря оказались под контролем пиратов, которые не только блокировали торговлю, но и нападали на сушу, похищая в рабство людей и разграбляя населенные пункты. Весь мир, возглавляемый Римом, погрузился в бардак и кровавый хаос (см. Критерий №3).

Античный «Дмитрий Евгеньевич», оценивая перспективы Рима в 70-е гг. до н.э., наверняка выразил бы свое разочарование, сказал бы, что Рим деградировал, не оправдал надежд, и что ему осталось недолго. Оснований для таких прогнозов у античного «Галковского» было бы существенно больше, чем у нынешнего (относительно США). И в последующие десятилетия современники восхищались бы его прозорливостью, наблюдая, как римский нобилитет окончательно спятил, развалил римскую политическую систему и развязал новую серию гражданских войн, - еще более кровавую, которая охватила не только Италию, но и все подчиненные Риму страны. Но почему-то в итоге Рим выстоял, сохранил единство, и в рамках Средиземноморья никакая другая сила не смогла предложить альтернативу «Римскому Миру». (Подробнее о соизмерении надежд на «скорый крах США» с римским кризисом I в. до н.э. см. в Главе 12 текста «Кто стоял за восстанием Спартака»).

2. СПРАВЕДЛИВОСТЬ - ДЛЯ СВОИХ

Главная черта римской международной политики – строго дифференцированный подход к разным контрагентам. Преувеличенное представление о справедливости и великодушии римлян может быть связано с ограниченной выборкой примеров или с наложением определенных временных рамок. Если рассматривать Рим Ранней и Средней Республики, когда он боролся за гегемонию, или Рим эпохи Принципата, когда Мировая Империя была уже построена, то римляне выглядят вполне прилично. Но как раз на этапе трансформации Гегемонии в Мировую Империю (170-30 гг. до н.э.) от римской справедливости и великодушия не остается и следа. И уж тем более не прослеживается на этом этапе у римской элиты никакой «жертвенности», ни малейшего желания поступаться своими пищевыми интересами ради более мирного и «консенсусного» обустройства Империи. Римляне эпохи Трансформации, в отличие от руководителей позднего СССР и нынешней РФ, никогда не жертвовали реальными, ощутимыми интересами своих граждан ради заботы об эфемерном «имидже в глазах Зарубежья». Точнее, они заботились только об одном измерении этого имиджа: «Если Риму что-то надо, то он придет и возьмет, а несогласных – убьет. Трепещите, бандерлоги!»

Типичный источник проримских иллюзий – смешение в один ряд отношений внутри Италии и за ее пределами. Нужно понимать, что в II-I вв. до н.э. римляне были «итальянскими националистами» и проводили четкую границу между Италией с ее союзными общинами, и регионами за пределами Италии. За пределами Италии у римлян могли быть только временные союзники-«лохи», которые, когда в их помощи отпадала нужда, тут же попадали в римские челюсти и, с большой вероятностью, обращались в «провинции римского народа». Последние становились объектом суровой фискальной и экономической эксплуатации, причем налоговые недоимки нередко возмещались продажей в рабство налогоплательщиков и их семей. Если границы римских провинций соседствовали с неэллинизированными туземцами (кельтиберы в Испании, кельты в Галлии и т.п.), то римские наместники часто старались их спровоцировать, чтобы потом на законном основании ограбить, поработить и заслужить военные лавры. Поведение Рима здесь подробно тому, что США в XIX веке делали с индейцами.

Политика Рима в отношении Италии радикально отличалась от политики в отношении заморских провинций. Итальянские народы римляне стремились не «выдаивать», а превращать в «штаты» своего федеративного государства. Они видели в них, прежде всего, резервуар первоклассной военной силы, необходимой для завоевания всего остального мира, и поэтому «воспитывали» не в качестве налогоплательщиков, а как своих боевых товарищей. Что само по себе означает корректный и человечный формат взаимоотношений. В такое привилегированное положение попали общины латинов и прочих италиков (сабельские племена), а также этрусков, греков и галлов в Италии. Доминирующая политика применительно к ним: «Справедливость и имперские бонусы в обмен за лояльность и военную службу». Лишь редкие общины за пределами Италии (например, Массалия и Мессана) попадали в столь же устойчивое привилегированное положение.

Хотя большая часть этих общин была подчинена Риму «железом и кровью» в ходе многочисленных войн, римляне старались не унижать их взиманием дани. Те из них, кто не были принудительно включены в состав римского гражданства, получали автономию и правовые гарантии во взаимоотношениях с римлянами, сохраняли свои законы, обычаи и самоуправление, на войне служили под началом собственных командиров и под своими знаменами. Все это четко оговаривалось в федеративных договорах (foedera) Рима с каждой общиной Италии. При этом они лишались права вести собственную внешнюю политику и обязывались по первому требованию римлян выставлять армию (приморские греческие полисы вместо этого обеспечивали и комплектовали римский ВМФ). Эту армию им приходилось содержать за свой счет, что фактически было косвенным налогообложением со стороны Рима, однако не унижало национальное достоинство союзников. Или, другими словами, Рим вынуждал регионы Италии собирать налоги, но потом не свозил их в Рим, на потеху хищным коррупционерам, а заставлял регионы на эти деньги самим содержать собственные боеспособные армии, - политика, радикально противоречащая практике современных государств. Римская сухопутная армия на поле сражения примерно наполовину состояла из таких союзных контингентов.

Союзники вознаграждались справедливой долей при разделе военной добычи, а также получали возможность участвовать в римской колонизации, тем самым избегая аграрного перенаселения. На конфискованных в ходе войн землях римляне основали десятки колоний латинского права, и большая часть колонистов была выходцами из союзных общин. Эти новые города, разбросанные по всей Италии и прикрывающие наиболее важные стратегические точки, играли роль «плавильного котла» будущей единой нации. Их жители, сознавая свое родство сразу и с римлянами, и с остальными народами Италии, и обладая промежуточным правовым статусом, были цементом, который сплавлял Рим и Италию в единое целое. Эти колонии были абсолютно лояльны Риму даже во времена Ганнибала и Союзнической войны.

Долгое время союзников вполне устраивали такие взаимоотношения. Тем более что региональные элиты получали свою долю в коммерческом освоении захваченных Римом территорий. Римляне вообще относились к федеративным элитам весьма предупредительно, вмешивались в их внутренние дела лишь по их собственной просьбе, помогали им поддерживать у себя социальную стабильность и держать под контролем плебс. Например, во II веке до н.э., когда Рим, превратившийся в мировую столицу, притягивал к себе толпы итальянской бедноты возможностью хороших заработков, союзники неоднократно жаловались на отток населения, срывающий военные наборы. И тогда римляне ужесточили «режим прописки» и возвратили массы «понаехавших» обратно в родные аулы. Лояльные галльские племена Северной Италии, заключая с Римом федеративные договоры, прямо вносили в них запрет для Рима давать римское гражданство представителям местного «быдла», поскольку это подорвало бы основы традиционной племенной иерархии. И обратно, в ряде случаев римляне давали гражданство бедноте из вспомогательных союзнических войск, желая наказать их господ за какие-то серьезные провинности. И тогда новоиспеченные римские граждане возвращались с «дембеля» домой, чтобы надавать пинков бывшим господам (не имевшим римского гражданства).

Римляне, в отличие от современных националистов, трепетно относились к сохранению этнокультурных особенностей разных «штатов» Италии. Например, известен случай, когда граждане некогда греческого, а затем оскско-язычного города Кумы обратились к сенату за разрешением отказаться от родной оскской мовы и использовать в официальных целях нормальную римскую латынь. Это говорит о том, что римляне не только не навязывали Италии принудительную унификацию, но наоборот, старались законсервировать этнокультурное разнообразие. Процесс общеитальянской унификации культуры, образа жизни и законодательства происходил вполне спонтанно, под влиянием длительного совместного существования. В конечном итоге, к концу I в. до н.э. свою идентичность сохранили только греки-италиоты на юге и галлы на севере, тогда как остальные племена Италии полностью латинизировались.

С прогрессом унификации в Италии и с установлением римского мирового господства, римское гражданство стало уж слишком ценным бонусом, а автономия потеряла свою былую привлекательность. Союзники, внесшие значительный вклад в строительство римской державы, все более считали себя униженными неполноправным статусом, и с середины II до н.э. началось движение за их включение в состав римского гражданства. В 90-70-е гг. до н.э. оно разрешилось в серии гражданских войн, по итогам которых союзные общины Италии были окончательно включены в состав римской нации. Однако римский нобилитет не зря опосредовал это объединение ценой войны: в ходе войн и последующих репрессий костяк местных элит был уничтожен или разорен, и они не могли, даже в совокупности, составлять на выборах конкуренцию коренной римской элите.

Рассматривая положение итальянских союзников Рима в целом, необходимо добавить еще один важный бонус: они получали надежную римскую «крышу» и отныне могли не бояться каких-то иных завоевателей. Рим был готов ради своих союзников даже развязать мировую войну. Правда, оплачивать этот бонус союзникам приходилось собственной кровью, участвуя в постоянных войнах Рима. И в некоторых случаях баланс приобретений был явно не в пользу союзников. Это особенно ясно видно на примере Южной Италии – исторической «Великой Греции». До «римской крыши» Великая Греция не раз конфликтовала с Карфагеном, но эти войны велись на дальних подступах, в Сицилии и Африке. Греки и помыслить не могли о той ситуации, которая сложилась во время Второй Пунической войны, когда Ганнибал 15 лет подряд грабил и оккупировал Южную Италию, а «храбрые» римляне боялись вступить с ним в открытое сражение и годами позволяли ему опустошать регион (в то время как у них находились немалые силы, чтобы в то же самое время вести войну в Испании и на Сицилии). Люди не могли обрабатывать свои поля, прятались в городах, голодали, вымирали. Города тоже переходили из рук в руки, подвергались разграблению и геноциду. Представьте, что все, происходящее сейчас на Донбассе, растянулось на целое поколение.

Трагедия усугубилась тем, что после войны римляне жестоко наказали местные общины, которые, в большом количестве, добровольно или вынужденно сдались Ганнибалу. Элита «Капуанской народной республики» была казнена вся целиком, а большинство рядовых «сепаратистов» подверглось депортации в другие регионы. Остальные города Южной Италии отделались точечными репрессиями и расплатились за «предательство» половиной своих земельных владений. Общий размер римских земельных конфискаций в Южной Италии историки оценивают в миллион гектаров сельхозугодий (включая лучшие земли Кампании). Для сравнения, суммарная площадь всех сельскохозяйственных угодий современной Италии составляет около 15 млн. га. Большая часть конфискованного земельного фонда подверглась нелегальным или полулегальным самозахватам, где ведущую роль сыграли римские олигархи-латифундисты. Впоследствии требование пересмотра итогов этой «приватизации» стало главным мотивом движения Гракхов.

Колоссальное опустошение Южной Италии в ходе нашествия Ганнибала и последующих репрессий наложило неизгладимый отпечаток на демографию и экономику этого региона. По сути, он после этого так никогда и не поднялся. Если в III веке до н.э. это был густонаселенный регион с процветающими малыми городами, с доминированием небольших ферм и мелких крестьянских хозяйств, то во II веке до н.э. здесь господствовали огромные пастбищные латифундии и рабский труд. Думаю, что если в деталях проследить социально-экономическую историю Южной Италии с античных времен до XXI века, то окажется, что ее современная отсталость и «пришибленность», по сравнению с Северной Италией, коренится в эпохе римского завоевания и войны с Ганнибалом. Между тем, за столетие до этой войны, перед римским завоеванием, Великая Греция был одним из самых развитых, культурных и процветающих регионов планеты.

Итак, политику Рима в Италии в эпоху Поздней Республики нужно рассматривать как внутреннюю политику. Ставить ее в пример как образец гуманной и справедливой внешней политики было бы странно. «Справедливость» распространялась исключительно на «своих», которыми для римлян были прежде всего латины и латинские колонии, затем – другие лояльные народы италийского корня, в меньшей степени – этруски, греки-италиоты и галлы на севере полуострова. Что касается чужих стран, настоящих объектов римской внешней политики, то на них распространялась только «строгость».

3. СТРОГОСТЬ – ДЛЯ ЧУЖИХ

Начиная с середины III в. до н.э., объектами римской внешней политики следует считать только страны за пределами Италии. Их можно разделить на две группы, и в эпоху «имперской трансформации» ни одна из этих групп не могла чувствовать себя защищенной перед лицом Рима.

1. Малые и средние государства за пределами Италии (а также «дикие» племена галлов, иберов и т.д.) Доминирующая политика: «Использовать как союзников, потом постепенно лишить всякой самостоятельности, а при недовольстве - спровоцировать, разгромить и поработить». Примеры я приводил выше.

2. Крупные державы, осмелившиеся в прошлом или способные в будущем бросить Риму серьезный вызов. Доминирующая политика «Никакой пощады: геноцид или денацификация». Примеры: Македония, Эпир, Карфаген.

Случай Карфагена я уже рассмотрел в другом месте («Лишь бы не было войны»: случай Карфагена), поэтому остановимся на примере Македонии. Геополитики XX века (Жан Тириар), в поисках исторических аналогий, сравнивали Россию с Македонией, которая применительно к Элладе находилась в таком же отношении, как Россия применительно к Европе. По своему происхождению, культуре и языку македоняне считались «полуэллинами», а их элита возводила свои корни к эллинской аристократии и была полностью эллинизированной. Возвышение македонян было связано с тем, что они изначально были самым крупным «прото-национальным» сообществом в эллинском мире, - более многочисленным, чем другие греческие «нации» (спартанцы, афиняне, беотийцы, этолийцы, фессалийцы и т.п.). Македония из всех эллинских царств больше всего была похожа на национальное государство эпохи Нового Времени. Не нужно думать, что цари Македонии были абсолютными владыками, деспотами на восточный манер. Македония была федерацией городов, со сложным конституционным устройством. Там существовало развитое гражданское общество, где свое влияние имела не только аристократия, но и выборные власти городов, и совокупность военнообязанных граждан.

Когда Македония возвысилась и подчинила себе Элладу, многие греки, из расистских соображений, восприняли это негативно, - примерно так же, как многие европейцы с отвращением смотрели на возвышение России в XIX веке, мысленно помещая ее в «Азию». С геополитической точки зрения, процветание и покой Эллады были возможны только при ее объединении под зонтиком Македонской монархии. Однако любой внешний завоеватель мог надеяться, что традиционный рессентимент греков в отношении македонян позволит ему легко перетянуть на свою сторону многие эллинские общины. Приплывшие из-за моря «американцы»-римляне в полной мере воспользовались это слабостью «европейцев»-эллинов, чтобы поработить как Македонию, так и Элладу.

Покорение Македонии Римом прошло в четыре этапа. Первая Македонская война (215-205 гг. до н.э.) со стороны Рима была скорее оборонительной. Римляне малыми силами, полагаясь в основном на своих балканских союзников, предотвратили вторжение Македонии в Италию на помощь орудовавшему там Ганнибалу. Вторая Македонская война (200-196 гг. до н.э.) лишила Македонию статуса великой державы и превратила в региональную державу. Македония сохранила возможность вести независимую внешнюю политику, а также экспансию в северном направлении, где жили варвары, но ее вмешательство в дела Эллады было ограничено. Римляне в это время еще сохраняли умеренность и желали лишь «приручить» Македонию, делая ставку на одного из наследников престарелого македонского «Путина».

У царя Филиппа V было два сына: «Стрелков» и «Навальный». «Навальный» (Деметрий) долгое время провел в Риме в качестве заложника, там проникся проримскими настроениями и приобрел симпатии римской элиты. В итоге отец казнил его за «национал-предательство», и к власти пришел «Стрелков» (Персей), ярый национал-патриот. Тогда римляне придрались к попытке Македонии восстановить свое влияние «в эллинском СНГ» и развязали Третью Македонскую войну (171-168 гг. до н.э.). Война была проиграна македонянами главным образом из-за провала в дипломатии. «Стрелков» понадеялся на «могучий Китай», - державу Селевкидов, и скрепил этот союз, женившись на селевкидской принцессе. Поскольку ранее Рим громил оба царства поодиночке, то был шанс, что, объединившись, Антигониды и Селевкиды могут одержать верх. Но незадолго до войны тесть Персея был убит, и к власти в Азии пришла римская марионетка. Покорив Македонию, римляне ликвидировали династию, а страну разделили на 4 «украины», которым было запрещено торговать и заключать браки между собой. Потом, когда разделенный народ прогнал «Широпаевых» и восстал в борьбе за национальное единство (150-148 гг. до н.э.), Македония была полностью оккупирована Римом и превращена в римскую провинцию.

Во II веке до н.э. Рим добивался своих целей не только военной силой, но и коварной «кидальческой» дипломатией, что во всей красе показал пример Карфагена (см. «Римские друзья Карфагена»). Кроме того, Рим не менее активно и беспринципно, чем США, использовал вмешательство во внутренние дела своих конкурентов и своих союзников, - пресловутые «оранжевые технологии». Причем нацеливался не просто на замену антиримской партии в руководстве на проримскую, но и в целом на «даунгрейдинг» политической культуры страны-мишени и на отстранение от власти старых, опытных элит.

Наиболее яркий пример здесь - Ахейский Союз. Старая национально мыслящая олигархия, управлявшая Ахейским Союзом под вывеской демократических процедур, после 198 г. до н.э. сделала однозначный выбор в пользу Рима. Но терять своей субъектности она не хотела, и стремилась, по возможности, проводить национальную политику, максимально используя покровительство Рима. Так что в итоге стало не понятно, кто кого использует. Например, ахейцам в 195-192 гг. до н.э. удалось добиться от Рима помощи в разгроме Спарты и в ее присоединении к Союзу, хотя римлянам, в свете их политики «разделяй и властвуй», такое усиление Союза было не выгодно. В дальнейшем ахейцы саботировали III Македонскую войну, ограничив помощь Риму минимумом, необходимым, чтобы их самих не записали во враги. Окончательный разгром Македонии был им не выгоден, так как оставлял их с Римом один на один.

Покончив с Македонией, римляне решили радикально разобраться с таким союзником «себе на уме». Операция состояла из трех этапов. На первом этапе римляне, вопреки своей обычной практике опираться на солидные олигархические круги, сделали ставку на партию бессовестных проримских демагогов под началом Сергея Адамовича Ковалева стратега Калликрата. Это были открытые национал-предатели, которые запугивали народ местью римлян, вынуждали его к лакейству, а посещая Рим, делали доносы на собственный народ и подсказывали сенату, как лучше его наказать за недостаточные проримские настроения. Демагоги удачно вписались в общую волну репрессий против элит, прокатившуюся по эллинских городам после уничтожения Македонии. Они обвинили старую национальную элиту в промакедонских симпатиях, осудили и отправили заложниками в Рим более тысячи человек. Но, в конце концов, чувство национального унижения, на фоне обострившихся социальных противоречий, разбудило демос, и к власти, на короткое время, пришли настоящие национал-демократы якобинского толка, настроенные антиримски. Они начали в ахейских полисах давно назревшую социальную революцию: отмену долговых обязательств, передел земли, раскулачивание проримской олигархии и т.п. Но не дав «якобинцам» завершить свои преобразования и серьезно подготовиться к войне, римляне спровоцировали их на разрыв заведомо неприемлемыми требованиями («вернуть Крым») и достаточно легко разгромили.

Оставшиеся в живых ахейские элитарии (недобитые олигархи из старой «партии власти») встречали римлян с цветами, как освободителей, и отныне были готовы служить Риму на любых условиях. Рим распустил Ахейский Союз, уничтожил Коринф – средоточие ахейских «старых денег», - и вернул к власти в ахейских полисах остатки раздавленной олигархии. Так старая элита «себе на уме» была «перевоспитана» в кучку запуганных лакеев.

Следует обратить внимание, что между отстранением от власти национальной олигархии и приходом «национал-демократов» прошло целое поколение, когда поддерживаемые Римом предатели разваливали институты государства, развращали народ, подрывали военную мощь Союза. Это и обусловило военное поражение патриотов, поскольку римляне не дали им времени восстановить страну. Скорее всего, было запланировано заранее, что агенты Рима сдадут власть антиримской партии в тот момент, когда доведут страну до ручки и сделают ее легкой добычей.

Российская компрадорская элита в отношении Запада ведет себя как ахейские олигархи до «воспитательного процесса». Она вроде бы целиком прозападная, но «себе на уме», пытается «качать права» и вести собственную игру. Если бы Обама взял себе в советники по «приручению» РФ старого римского сенатора, тот написал бы ему примерно такую программу. Сначала нужно устроить «майдан» и привести к власти прозападных демагогов, - Навальных и Ходорковских. Они должны начать люстрацию, преследование путинских приспешников, разваливая при этом армию, институты власти, урезая социальные расходы и поднимая волну народного недовольства. В наступившем хаосе прозападных демократов предсказуемо свергнут антизападные национал-патриоты. Они начнут пересмотр итогов приватизации, массовый передел собственности, репрессии против путинской олигархии и «пятой колонны». Не дав им времени навести порядок и укрепить свою власть, Америка внезапно нападает всеми силами, а Москву и Петербург стирает с лица земли термоядерными ударами. После чего Россию делят на 100 «независимых» бантустанов, и в каждом из них ставят к власти уцелевших путинцев и единороссов. Которые после такого «урока», забыв о всяком гоноре, преданно лижут сапог оккупанта. И это будет в точности тем, что римляне проделали с Ахейским Союзом.

Смешно упрекать Америку в том, что она игнорирует справедливые национальные границы и законные притязания русского народа, и видеть альтернативу в Риме, который кромсал чужие нации вдоль и поперек, и позволял им обрести единство только под пятой своих оккупационных войск. Рим исключал для подчиненных элит даже элементарное сохранение национального достоинства, и вынуждал их доходить в своем лакействе до полного унижения и потери лица.

Так же нелепы упреки Америки в том, что, разрушая Россию, она тем самым вредит себе, создавая военно-политический вакуум, который будет заполнен исламистами, Китаем и т.п. «А вот Рим поступал мудрее». Рассуждая рационально, римлянам тоже было не выгодно уничтожать Македонию и македонскую военную машину, а стоило бы ее терпеливо «приручить» и сохранить как заслон против северных варваров (кельтов, гетов, скифов), чтобы не держать в регионе постоянно свои войска. Еще большую ошибку римляне сделали, уничтожив государственность союзного Пергама и создав вакуум силы в окружающем регионе. Впоследствии история отплатила им за это явлением Митридата, с которым пришлось бороться два десятилетия. Так что «ошибки», наподобие тех, что американцы совершили с Ираком, Сирией и ИГИЛ, римляне тоже делали на каждом шагу. Проблема в том, что это «ошибки» только с точки зрения консервативного взгляда на геополитику. А вот если главная задача – скорейшая трансформация капризной «Многополярии» в Мировое Полицейское Государство, то политика «выжженной земли» оказывается вполне рациональной. Строить «с чистого листа» проще и безопаснее.

4. ПОЧЕМУ ГЕГЕМОН «ЗВЕРЕЕТ»

Почему образцовые римляне во II веке до н.э. вдруг «испортились», забыли о великодушии и справедливости? Для таких случаев имеется дежурное объяснение: «вырождение элиты». На смену своим доблестным дедам и отцам пришли испорченные негодяи, которые господство над миром поспешили конвертировать в потакание своим слабостям и порокам. Любопытно, что Галковский, ранее потешавшийся над пролетарской идеей «сиятельных дегенератов», в последнее время сам применил ее к Америке. На самом деле элита, если она изначально не дефективна (подобно нынешней российской), со временем может только улучшаться. Из поколения в поколение она становится умнее, утонченнее, цивилизованнее. Духовный пролетарий, правда, как раз в этом увидит «вырождение»: «Раньше были настоящие Мужики, Сила, а теперь какие-то сморчки интеллигентные, слабаки». Ему не понять, что интеллигентный Макиавелли или Клаузевиц, в смешном пенсне и с гусиным пером за ухом, может быть в 100 раз опаснее и коварнее какого-нибудь простодушного «Кадырова» с золотым пистолетом. Процесс поумнения элит может смениться на обратный только вследствие мощного социального катаклизма, как произошло в 1917-22 гг. и в 1991-94 гг. в России. Ни в Риме, ни в Америке этого, в рассматриваемый период времени, не наблюдалось. Поэтому мы от этой «универсальной всеобъясняющей гипотезы» принципиально отказываемся, и постараемся объяснить ужесточение римской (и американской) политики исключительно рациональными мотивами.

Давайте зададим себе вопрос: можно ли переформатировать человечество в единое Планетарное Государство, действуя путем консенсуса и учета пожеланий всех элит, всех этнических групп? А если эти пожелания прямо противоположны друг другу? А если недовольные не смирятся, а восстанут, или будут подбивать на восстание других, или просто начнут втихомолку саботировать процесс, используя имеющиеся у них в руках ресурсы? Пожалуй, без принуждения не обойтись. Желание раскатать весь мир асфальтовым катком можно найти извинительным для мирового гегемона: чем в большей мере он сотрет мир до состояния «чистого листа», тем более полно сможет потом проявить свою творческую волю. Чем более одаренной является элита гегемона, чем сильнее ее воля к историческому творчеству, тем больше у нее соблазна устроить «предварительный Апокалипсис», чтобы «расчистить строительную площадку». Прежде всего должны быть уничтожены центры потенциального сопротивления: где окопались альтернативные старые элиты, чужие «старые деньги», где население еще сохранило боевой дух и может легко поддаться на агитацию «смутьянов». Чтобы эти проблемы не возникли внезапно в процессе строительства, тем самым угрожая вложенным инвестициям, лучше «утрясти» все еще на стадии котлована. Собственно, в этот котлован надо всех и закопать, и залить сверху бетоном. Другими словами, если мы желаем перейти от уже достигнутой Мировой Гегемонии к строительству Планетарного Государства, то сначала нужно дать волю «злому следователю», Муммию (разрушителю Коринфа), и только потом наступит черед «доброго следователя», Августа.

В конечном счете, речь идет о защите инвестиций. Галковский в обсуждаемой статье заметил, что строителю Мировой Империи поневоле приходится быть донором, приходится инвестировать в остальное человечество. Это весьма серьезные инвестиции: по ходу строительства гегемону придется демонтировать стены собственного национального государства и пустить под свою крышу весь остальной мир. И здесь его могут ожидать неприятные сюрпризы: например, повторение истории с зайчиком и лисичкой. Зайчик построил себе избушку лубяную, а лисичка – избушку ледяную. Когда пришла весна, избушка у лисы растаяла, и она попросилась жить к зайчику. А потом выгнала зайчика из его собственной избушки. Нечто близкое испытал СССР, вкладывавший в своих неверных союзников чуть ли не половину своих ресурсов. А потом они дружно плюнули нам в лицо и с хохотом отказались возвращать долги. Если бы даже американцы от природы были народом простодушным и наивным, этот опыт СССР хорошо прочистил бы им мозги. Сначала весь мир должен стать на колени, потерять даже мысль о сопротивлении, и только потом имеет смысл в него инвестировать. Та доля самостоятельности, которой обладают сегодня элиты ЕС, Китая и даже России, не совместима с безопасностью инвестиций. Допустим, уговорами и подкупом Америке удастся склонить их на участие в своем Глобальном Плане. Но ведь они имеют достаточно сил и ресурсов, чтобы в любой момент «взбрыкнуть», «упереться рогом». В итоге получится так, что все спорные вопросы Америке придется решать за свой собственный счет, и страна просто не выдержит навалившегося имперского бремени. Как было замечено Бисмарком, «важны не намерения, а возможности», - намерения ваших партнеров в любой момент могут измениться, если для этого есть ресурсы. Пока элиты других великих держав не будут ползать раздавленными червяками, Америка должна дать волю своему «злому следователю». Так же, как это сделал Рим, и ровно по той же причине.

Этому есть еще одно важное основание. В ходе масштабных преобразований, которые связаны со строительством Мирового Государства, неизбежно подвергается проверке на прочность и элита самого гегемона. Там ведь тоже идет борьба между разными партиями за разные варианты будущего. В Риме, к примеру, дело дошло до открытой войны. Мудрый планировщик посоветует элите, вступающей на путь глобальной трансформации, заранее «подстелить соломку»: сделать так, чтобы возможные конфликты развивались исключительно в своем кругу, и не вышло так, что, ослабив друг друга, внутренние партии станут жертвой вдруг воспрянувшего внешнего врага. Вспомним, сколько проблем Риму доставил Митридат, объявившийся в разгар гражданский войн. Сначала он выторговал себе выгодный мир у Суллы, спешившего на разборки в Рим, потом вступил в союз с марианцами, использовал их в качестве военных спецов и пушечного мяса. Повернись исторические случайности чуть иначе, и вмешательство Митридата могло привести к краху или разделу Римской державы.

А кто такой этот Митридат? По сути – прыщ на пустом месте, усилившийся исключительно в силу созданного Римом вакуума власти. А если бы в эту эпоху были «целенькими» Карфаген, Македония, Ахейский Союз, с их старыми опытными элитами и «старыми деньгами»? Если бы они все вмешались в римские междоусобицы на манер Митридата? Думаю, что Рим не пережил бы кризис I века до н.э. Так что Катон Старший, десятилетиями устраивавший истерики на тему «карфагенской угрозы», был совершенно прав. Он смотрел не в прошлое, а в будущее Рима. И это будущее, где жалкий и разгромленный Карфаген мог бы, затаившись, вырасти в серьезную угрозу, наступило всего через 15 лет после его разрушения. В 133 г. до н.э. весь мир, дотоле удивлявшийся прочности и солидности римской политической системы, вдруг с изумлением увидел, что отцы-сенаторы решают вопросы «на украинский манер», вооружившись ножками, отломанными от скамеек.

«Консуляр Назика воскликнул, что остается спасать отечество тому, в ком есть мужество, и бросился во главе других сенаторов на площадь с отломанными ножками и ручками сенаторских кресел вместо оружия. Сторонники Тиберия Гракха не решились сопротивляться сенаторам и рассеялись. Бежал и Гракх, но по дороге был настигнут и убит ударом дубины в висок, с ним перебито было до 300 его сообщников».
(В изложении Теодора Моммзена)

Америка, слава Богу, пока до такого не докатилась. Америкой пока не управляют люди, вышибающие друг другу мозги ударом табуретки. Погибший так бесславно Гракх, кстати, был не каким-то «приблудным выскочкой», «нищебродом» или «контрсистемщиком», а входил в ТОП римской элиты. Его дед Сципион Африканский разгромил Ганнибала; его отец был консулом, цензором и одним из ведущих дипломатов своего времени, приложившим руку к падению Ахейского Союза; его гламурная сестра была замужем за разрушителем Карфагена Сципионом Эмилианом (биологический отец которого, Эмилий Павел, покорил Македонию). Гракхи-Сципионы-Эмилии по статусу - это семейство Кеннеди или Бушей, не меньше. Впрочем, парочке представителей клана Кеннеди в Америке мозги уже вышибли, хотя и не табуреткой. Так что процесс развивается. И чем скорее развивается, тем важнее американцам превратить весь остальной мир в покорный их воле «чистый лист».

Если принять всерьез поставленный Галковским диагноз о стремительной деградации американской политической системы, то из этого следует не скорое освобождение мира от американской гегемонии, а наоборот, максимальное «озверение» Америки и ускорение «последними истинными американцами» движения асфальтового катка. Для них тогда жизненно важно, чтобы весь остальной мир деградировал быстрее, чем Америка. И у них есть средства, чтобы этого добиться. По счастью, этот диагноз пока не подтвержден, а сравнение с Римом (на аналогичном временном отрезке) пока что явно в пользу Америки.

5. КУЛЬТУРНАЯ ПОБЕДА

Америка существенно превзошла античный Рим тем, что решила основать свое мировое господство не только на военно-экономическом, но и на культурном доминировании. И это – ключевое отличие нашей эпохи от аналогичного ей этапа эволюции античной цивилизации. На протяжении всей своей истории Рим в отношении эллинского мира был вторичен и зависим в сфере культуры, и поэтому римлянам не оставалось ничего иного, как подчинить его на «чеченский» манер, военной дубинкой и демонстрацией своей готовности применить максимальную степень насилия. К элементам запугивания эллинов следует отнести не только полное разрушение Коринфа и Карфагена (в 146 гг. до н.э.), но и проведенное несколько раньше (в 168 г. до н.э.) показательное уничтожение 70-ти городов Эпира (эпирцы-молоссы считались «почти эллинами», как русские – «почти европейцами»).

Казалось, римляне добились желаемого: в ходе римской «перезагрузки» 180-27 гг. до н.э., почти все эллинистические элиты национального или державного уровня были отстранены от власти, ограблены, уничтожены или утрамбованы до муниципального уровня. Римлянам не пришлось ни с кем делиться властью над миром. Однако культурное превосходство эллинизма и сложившееся еще до прихода римлян культурно-языковое единство Восточного Средиземноморья не позволили им латинизировать этот регион. Наоборот, собственная римская элита и римская городская цивилизация были существенно эллинизированы. Со временем центр тяжести Империи все более смещался на Восток, а в ее управлении все большую роль начинали играть выходцы из грекоязычных регионов. Кончилось это тем, что столица Империи была перенесена в грекоязычную часть Средиземноморья (в «Лондон»), а латинская часть Империи («Америка») сначала превратилась в провинциальное захолустье, а потом и вообще была «возвращена индейцам», под властью которых и влачили свои дни последние из римлян («остготское возрождение»).

Американцы с самого начала понимали, что не смогут, на римский манер, подчинить себе Европу грубой военной силой. А с другой стороны, им не хотелось повторить ошибку римлян, которые, сделав ставку на грубую силу, в итоге потерпели историческое поражение и, по сути, построили свою Империю не для себя, а для греков. Следовательно, Америка должна победить Европу на поприще культуры. Нужно сломать механизмы культурного воспроизводства европейских элит. Нужно, чтобы Европа молилась на Америку, как на свою культурную метрополию. Но это невозможно, пока Европа остается Европой, а европейцы – европейцами. И тогда мудрейшие из американских старичков предложили инициировать в мире такую культурную революцию, в ходе которой Европа перестанет быть Европой, а европейцы (включая и самих американцев) – перестанут быть европейцами. С этого момента надежды европейских элит на «совладение» миром, на то, что Америка кооптирует младшие элиты в свою систему, что она сольется с Европой в нечто подобное феодальной конфедерации «Священная Римская Империя», потеряли свою актуальность. Начав глобальную антиевропейскую культурную революцию, Америка заявила о своем желании владеть миром единолично и не делиться с Европой. Европа же с той поры – ходячий труп.

Любопытно, что «культурная победа» с некоторых пор стала одной из возможностей в играх серии «Цивилизация». Но реализована эта опция довольно топорно, и сводится в основном к накоплению «очков культуры» и «культурному давлению», оказываемому на территории с низшим уровнем культуры. Очевидно, что в реальном мире «культурная победа» означает нечто иное, чем превосходство по количеству и качеству «культурного продукта». Перевод сугубо культурного доминирования в реальную геополитическую «победу посредством культуры» - это далеко не простое дело. Культурно-подчиненные элиты в геополитике могут оказаться крепким орешком. Яркий пример тому – русская дворянская элита в XVIII-XIX веках. Она молилась на европейскую культуру и быт, свое исконно русское вообще ни в грош не ставила, но во внешней политике смотрела на европейцев как на равных и пинала их ногами. Настоящее слабое место культурно-доминируемой элиты - не преклонение перед чужой цивилизацией само по себе, а возникающий на этой почве разрыв с собственными низами. Как правило, не элита предает свою страну «за жвачку и джинсы», а народ отвергает ее, поскольку не приемлет «жвачки и джинсов». Советский случай - особый, поскольку и сама советская система - искусственная и «умышленная», основанная на отрицательном отборе в системе управления.

Для настоящей «культурной победы» требуется культурное давление такого уровня, которое нарушает естественный для данной цивилизации процесс воспроизводства элит и связь элит с собственным населением. Чтобы понять, как это возможно, рассмотрим отношения между такими феноменами, как «элита» и «социальный лифт». При этом последний будем понимать максимально обще, - как всю совокупность механизмов, отвечающих за воспроизводство верхних и средних слоев социума в перспективе смены поколений. Это определение включает в себя и тот крайний случай, когда «социальный лифт» не доходит до «верхних этажей» социума, и новое поколение элиты пополняется ее собственными детьми. Понятно, что на длительных временных интервалах, элита - это результат работы социального лифта (включая и вариант его отсутствия). Изменение особенностей функционирования социального лифта может полностью изменить лицо элиты за 1-2 поколения. Но социальный лифт важен и с точки зрения текущих возможностей элиты. Мощь любой элиты определяется количеством и качеством людей, «выстроившихся в очередь» ее социальный лифт. Только эти люди могут быть по-настоящему, на 100% мобилизованы элитой для решения ее задач. Мощь элиты, конечно, определяется и другими ресурсами, которые находятся в ее распоряжении, но эти другие ресурсы значительно легче могут перейти в чужие руки, а их защита, приобретение и использование существенно зависят от человеческого фактора, который определяется социальным лифтом.

Чужая «культурная бомба» может быть направлена по двум мишеням. Во-первых, она может сделать малопривлекательным социальный лифт, предлагаемый элитой средним и нижним слоям, и даже собственному потомству. И поэтому лучшие, наиболее качественные, наиболее энергичные представители нации не будут в него стремиться, или, еще хуже, будут стремиться в лифт, предлагаемый другой культурой. Типичный пример - поздний СССР, где «американская мечта» в глазах большинства (включая элиты) полностью победила идеалы «советского патриотизма». Население позднего СССР некоторые обвиняют в том, что оно «променяло Империю на колбасу» (или «на жвачку и джинсы»). Но гораздо важнее то, что советская номенклатурная элита согласилась променять потенциал России на «стеклянные бусы», поверив в обещание Запада, что подлость этого обмена будет оплачена кооптацией ее потомства в состав мирового истеблишмента. Только сегодня до них, наконец, начинает доходить, что их «кинули», что начинается процесс их окончательного «раскулачивания» и физической ликвидации, и что время, потраченное ими на утрамбовывание России в состояние сырьевой полуколонии, им наверстать уже не позволят.

Во-вторых, «культурная бомба» может исказить формат социального лифта, так что он начнет работать в формате отрицательного отбора, вознося наверх людей, не способных сохранить силу и жизнеспособность данного социума, и даже не понимающих, как это делать. Крайний случай здесь - нынешняя РФ, где верхние эшелоны власти оказались забиты алчными и некомпетентными подонками, ненавидящими русский народ до такой степени, что отказаться от этой мотивации их не может заставить даже инстинкт самосохранения. Сегодня, столкнувшись с вызовом Запада, они бы и рады «мобилизовать Россию», но будут делать это заведомо неэффективными и обреченными на поражение методами, поскольку единственное спасительно решение - вернуть Россию русским - принципиально противоречит их жизненному кредо. Понятно, что второй «поражающий фактор» «культурной бомбы» еще больше усиливает эффект первого фактора. Лучшие люди в этом социуме получают дополнительный мотив отправиться во внешнюю или внутреннюю эмиграцию, а очередь в социальный лифт будет составлена в основном из дегенератов, способных только издеваться над своим народом, но не подходящих для решения каких-то иных задач.

Следует специально оговориться, что современная Россия - это экстремальный случай. Негативное воздействие внешнего культурного давления может быть не таким очевидным. Внешнее влияние, на промежуточном этапе, может даже улучшить страну-жертву, сделать ее во всех смыслах более культурной, более образованной, более развитой. Главной мишенью при этом становится связка между элитой и социумом, те традиционные «скрепы», посредством которых данная элита способна управлять данным конкретным социумом. Типичный пример здесь – снова Россия, но уже дореволюционная, где крайне быстрая скорость европеизации оторвала элиты от городских средних слоев, а средние слои – от народной массы. Закончилось это тем, что внешним и внутренним врагам удалось сначала натравить средние слои на элиту, а потом натравить народ на средние слои. Последствия этого мы не преодолели до сих пор.

В Древнем Риме произошло нечто подобное: прогрессирующая эллинизация Империи подорвала те специфические римские «духовные скрепы», которые были заложены в ее основание. При этом эллинизация образа жизни городского среднего класса Италии завершилась достаточно быстро, уже к середине I в. до н.э. (что и сделало гражданское общество Италии бессильным перед лицом «пролетарской» армии Цезаря). А вот римские аристократы еще долго умели сочетать греческую образованность с традиционными римскими доблестями. Это сохранялось и в первые десятилетия Империи, что заметно по галерее ее правителей. Отдельные «артисты на троне», типа Калигулы и Нерона, быстро поправлялись самой элитой. Еще Веспасиан и Траян оставались классическими римлянами по духу. А вот уже Адриан и Антонин Пий – это «греко-римские гибриды». Последний из императоров Золотого Века, Марк Аврелий, читавший народу публичные лекции по философии, – вообще не римлянин по духу, а типичный просвещенный монарх эпохи эллинизма. Он хорошо смотрелся бы на троне Пергама или Египта во II веке до н.э. Его преемники, начиная с Коммода, вообще забыли стыд и представили настоящий «зверинец» эллинистических типажей, как бы перенесенных машиной времени из эпохи суровых диадохов (как Септимий Север), из эпохи коварных эпигонов (как Каракалла) или из эпохи вырождения эллинистических династий (как Коммод и Гелиогабал).

По сути, в ходе Золотого Века Римская Империя избавилась от «римского наваждения», от специфического римского «национализма» и милитаризма, и вернулась на магистральный путь развития эллинистической государственности. Рим Антонинов и Северов – это «нормальная» эллинистическая монархия, наподобие Империи Селевкидов, просвещенное универсальное государство, где все эллинизированные народы и регионы уравнены в своем значении, и где основной гражданской добродетелью стало продвижение по пути эллинской культуры и эллинского образа жизни. Однако историю отменить невозможно: империя, созданная римлянами, не могла сохранить жизнеспособность без специфических римских «духовных скреп», обращаться с которыми новая эллинистическая элита уже разучилась. Оказалось, что «римский национализм» был не досадной помехой, а фундаментом всего здания, а его растворение в эллинистическом глобализме предвещало и крах самого эллинизма.

Первыми перемену почувствовали варвары. Своей звериной натурой они учуяли, что «Рим уже не тот», что «римлян можно». Огромная варварская «Чечня» от Рейна до Черного Моря всколыхнулась и всей своей огромной массой двинулась убивать и грабить разжиревших эллинистических бюргеров. Марку Аврелию пришлось прекратить чтение лекций и провести остаток жизни в бесконечных военных походах. Синхронность этой атаки была столь очевидна, что римские конспирологи той поры всерьез рассуждали о «глобальном заговоре варваров». Но это было не самым страшным для победившего эллинизма. Необходимость дать отпор внешнему врагу заставила элиту максимально реанимировать римский дух в армии, что и привело к катастрофе III века. Старый римский дух, благодаря жесткой муштре, вполне сохранился в армии, комплектовавшейся из пролетариата, который в гораздо меньшей степени подвергался давлению эллинизации, чем средние слои. Эта воспрянувшая римская армия как бы вдруг обнаружила себя подчиненной неримскому государству, - эллинистическим «жирным котам» и «штатской» интеллигенции. И решила «навести порядок в стране». Римская армия, из-под которой коварные греки «увели страну», не уподобилась вялому офицерскому корпусу позднего СССР, а пошла в последний «Ледяной Поход». В этом «походе», растянувшемся на несколько поколений, «осиротевшая» армия разнесла все, что еще оставалось жизнеспособным в античном мире.

В бунтующих легионах III века как бы возродился исконный дух старинного римского плебса. Старая римская элита предпочитала не ломать этот неукротимый дух, а направлять его в полезное русло, на завоевание мира, - это и стало главной фишкой Рима в его противостоянии с остальным миром. Пока другие державные элиты эллинизма занимались накоплением земель, ресурсов и культурных шедевров, римская элита культивировала свой главный ресурс – «римского мужика»: умножала его количество, основывая многочисленные земледельческие колонии-«франшизы», повышала его дух, наделяя его гражданскими правами, позволяя ему в делах управления и законодательства считать себя выше всех в государстве. И вот теперь этот вооруженный плебс снова проснулся, снова стал вершить судьбами страны и самолично назначать императоров. Но поскольку в этнокультурном отношении это были уже не римляне и даже не италики, а «русскоязычные таджики», к возрождению исконного Рима это не привело. К своему закономерному финалу эта эпопея пришла через два поколения, когда, в силу общего развала государственности, развалилась и старая система военной муштры. Этнокультурная составляющая имперской армии в итоге взяла верх над римской традицией, и получившее в итоге государство, основанное на господстве победившей солдатчины, закономерно превратилось в азиатскую деспотию.

Обычно «эпоху солдатских императоров» трактуют иначе. Считают, что сенат и сенатские императоры – это остатки староримской партии, тогда как армия к тому времени представляла собой «разноплеменный сброд». На самом деле «последними римлянами» в III веке были как раз военные, а не противостоящие им изнеженные олигархи. Ибо воинские традиции и муштра – великое дело, когда прилагаются к однотипному человеческому материалу. Этос римской профессиональной армии был заложен еще во времена Мария и Цезаря, в эпоху Поздней Республики, и далее вбивался розгами центурионов в каждое новое поколение призывников. Исходный материал в III веке, хотя изменился этнически, в социальном плане оставался по сути тем же самым: дети крестьянской бедноты из наименее эллинизированных регионов Империи. В итоге имперская армия осталась последним пережитком «римскости» в мире торжествующего эллинизма. При этом в имперское время она представляла собой работающий социальный лифт, так что работа пропагандистской и дисциплинарной машины, научающей человека «родину любить», подкреплялась ощутимым пряником. Через армию негражданин получал римское гражданство, бедняк – переходил в средний класс, поскольку отслужившие ветераны получали участок земли и подъемные. Для легионеров-отставников нередко строились целые города «под ключ», с театрами, храмами, общественными банями и прочей инфраструктурой. Когда элита, адекватная римско-армейскому социальному лифту, исчезла и заменилась на более рафинированную элиту эллинистического типа, этот социальный лифт предсказуемо взбесился и стал «выплевывать» из себя вождей, соразмерных староримским доблестям. Яростный фракиец Максимин, которого современники сравнивали со Спартаком, был римлянином в гораздо более подлинном смысле, чем его гламурные противники из переродившегося сената. Римское величие в славные времена Средней Республики создавали именно такие «Максимины». И на исходе Рима они «хлопнули дверью» так сильно, что обрушились стены.

Для эллинизма запоздалая победа над римским духом оказалась пирровой. За четыре столетия пребывания под «римским зонтиком» эллинистическая цивилизация совершенно демилитаризовалась. Если до римского завоевания, в III веке до н.э. греческие полисы были способны самостоятельно дать отпор вторгшимся варварам-галлам, то в III веке н.э. гражданское общество Империи было неспособно ни обуздать профессиональную армию (противопоставив ей, к примеру, ополчения городов), ни заменить ее в деле борьбы с варварами и напиравшей с востока новой сверхдержавой - Персией Сасанидов. В итоге верх взяли лидеры, опирающиеся на солдатчину, на жесткие методы военного управления, а население Империи было утрамбовано в формат пассивной массы налогоплательщиков. Из федерации автономных полисов, защищаемых и направляемых просвещенной верховной властью, к началу IV века Рим превратился в эффективную восточную деспотию, управляемую чиновниками и сохраняемую военным насилием. Фактически, из всех моделей эллинистической государственности победила самая восточная по духу - египетская (птолемеевская), когда население, живущее вне столичного мегаполиса (одного или нескольких), включая и средние слои, лишено какого-либо политического или общественного веса и низведено до положения крепостных государственного фиска.

С полисным самоуправлением было покончено, поскольку была ликвидирована сама его основа – независимые финансы. Был окончательно сломан специфический муниципальный социальный лифт, ключевыми компонентами которого являлись конкуренция местных элит за выборные должности и финансовая самостоятельность городов. Ранее, соревнуясь за расположение избирателей, состоятельные граждане меценатствовали и украшали города общественными зданиями. Должности в муниципальном самоуправлении давали почет, влияние и возможность обогащения. Все это направляло поток жизни на развитие городской цивилизации. При новых порядках городские фонды были реквизированы государством, а городская верхушка низведена до положения подневольных имперских агентов по сбору налогов с населения. Причем эту роль они вынуждены были выполнять на основе круговой поруки, расплачиваясь за недоимки собственным имуществом и, по этой причине, свирепствуя над населением. Был разрушен сам дух античной полисной цивилизации, вполне сохранявшийся еще в начале III века. Города, кроме самых крупных, вовлеченных в имперские финансовые потоки, перестали быть местом притяжения для элит и пришли в упадок. Элиты отныне либо толпились при царском дворе, либо отсиживались в своих поместьях, превращая их в островки самодостаточной жизни, что убивало окрестные города как производственные центры. В итоге от эллинизма осталась только пустая оболочка, которая была заполнена бюрократией на восточный манер, заменившей полисное самоуправление, и христианством, которое вытеснило многоцветие античной культурной традиции.

Итак, чтобы подорвать жизнеспособность цивилизации, совсем не обязательно скармливать ее элите откровенно дегенеративные культурные модели, как это происходит в современной Россией. К роковым последствиям может привести и «игра на повышение». Лучшее в культурном отношении тоже может произвести разрушительный эффект, как это произошло с Римом или с дореволюционной Россией. Важно, чтобы по итогам «культурного прогрессорства» социальный лифт перестал воспроизводить такую элиту, которая способна эффективно управлять данным конкретным социумом и делать его успешным. С вневременной универсальной точки зрения Антонины были мудрее, просвещеннее, гуманнее и вообще «качественнее» всех предшествующих правителей античного мира. Они мягко и без осложнений покончили с архаичным «римским национализмом», который так раздражал греков в проекте римского универсального государства. Они смягчили положение рабов и ввели в право презумпцию невиновности. Они с заботой и уважением относились к восточным регионам Империи. Римлянами старой закалки последние рассматривались исключительно как объект грабежа, а новые властители Рима, напротив, ставили их в пример всем остальным. «Трудолюбивые таджики» всех национальностей наконец-то вздохнули с облегчением, избавившись от нависавшего над ними римского сапога». Но после этого античный мир обрушился в пропасть и больше никогда не поднялся. Оказалось, что без «римских фашистов» сохранить все это великолепие уже невозможно.

Разрабатывая «культурную бомбу» для Европы, американцы, естественно, не могли надеяться на то, что старые и опытные европейские элиты обменяют свое первородство на стеклянные бусы, подобно дегенерировавшей позднесоветской номенклатуре. Они подготовили для европейцев действительно серьезное искушение. В этом смысле люди, которые находят главную угрозу европейским культурным традициям в американизированной массовой культуре, в «Голливуде», принимают за «оружие победы» всего лишь вспомогательный инструмент. Недалеко от них ушли и те, кто видит угрозу для Европы в «американской мечте». Со второй половины XX века, когда главные нации Европы построили у себя социальное государство, «американская мечта» перестала быть притягательной для европейских низов, о чем свидетельствует ничтожность потока эмиграции в Америку из Франции, Германии, Британии и т.д. Настоящая американская «бомба» направлена на элиты и сопряженные с ними социальные лифты, и нацелена на то, чтобы вовлечь европейские элиты в «культурное прогрессорство», несовместимое с теми традиционными «духовными скрепами», на которые опирался успех европейских обществ. Эта «бомба» сформулирована не на языке массовой культуры, а на языке философии.

6. ФИЛОСОФИЯ ГЛОБАЛЬНОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ (Часть I)

Нередко приходится слышать о том, что американская элита только в конце XX века отказалась от собственных духовных основ, от базовых европейских ценностей, и стала двигаться куда-то в иную сторону. И если в первой половине XX века Америкой управляли европейцы и христиане (по духу), то сегодня, якобы, победила какая-то «негритянская струя». Сами американцы тоже иногда подыгрывают этому тренду и жалуются на засилье чужеродных тенденций. Так, например, популярный в России американский консерватор Патрик Бьюкенен любит во всем винить неомарксистов, подчинивших себе умы американской интеллектуальной элиты. Между тем, изучение коренной американской философии показывает, что все, совершаемой Америкой сегодня в сфере культуры и общественной морали, от «двойных стандартов» в политике до борьбы с традиционными ценностями, было запланировано американскими мыслителями еще в начале XX века. И проявившаяся сегодня «деевропеизация» - не результат какого-то «системного сбоя», а вполне сознательный расчет в ходе войны за культурное доминирование над Европой. Причем американские философы не только не скрывали эти «зловещие планы» от остального человечества, но честно обнародовали свой «Майн Кампф», и даже специально ездили разъяснять его элитам тех стран, которые намеревались стать на пути американской гегемонии. Например, Джон Дьюи в 1919 году прочитал целую серию лекций в Японском Императорском университете в Токио на тему: «Не подражайте немцам, не читайте Канта, бросьте в топку Гегеля, иначе мы сделаем с вами то же, что сделали с немцами». Но если лошадь не обращает внимания на команды ковбоя и понимает только удары плеткой, то это проблема самой лошади.

В наиболее общей форме американскую программу глобального культурного переформатирования сформулировал педагог и философ Джон Дьюи (1859-1952), в книге «Реконструкция в философии». Это, своего рода, «Тезисы Вильсона» для философии, морали и социальных наук, написанные американским мыслителем в 1919 г., на волне роста американского самосознания и мессианства. Напомню, что президент Вильсон в своих знаменитых «14 пунктах», адресованных воюющей Европе, бросил вызов прагматичной европейской традиции «сдержек и противовесов» во внешней политике. Америка, уже включившаяся в борьбу за мировое доминирование, видела максимальную опасность для себя в вестфальских дипломатических традициях старой Европы, где высшей ценностью выступало равновесие сил и выстраивание коалиций против того, кто в данный момент «тянет одеяло на себя». Поскольку Америка как раз собиралась очень сильно «потянуть одеяло на себя», ей было выгодно дезактивировать «старинную магию Вестфаля», которой располагали европейцы, и обеспечить прямое вторжение гуманистической демагогии в сферу высокой политики. Дьюи обобщил эту программу, и, наскоро проштудировав Ницше, направил американский «лазерный луч Добра» на разрушение всего вообще багажа ценностей и традиций старой Европы, как потенциально опасных для американского мирового господства.

Дьюи повел «вильсоновскую» кампанию в отношении классической европейской философии, прежде всего – против Канта и немецких эпигонов кантианства. Он опознал в европейской философии ту «старинную магию», которая позволяла европейским элитам не рухнуть под бременем «восстания масс» и успешно выстраивать в этой обстановке сложные иерархически организованные социумы. Он обвинил европейских мыслителей XIX века в том, что они, предоставив полную свободу разуму в деле разрушения предрассудков, мешающих развитию науки и техники, в области морали и религии, напротив, создали непробиваемую консервативную броню, о которую американский ракоскорпион может сломать свои клешни. Американец предложил европейским умникам отказаться от всех этих «пережитков феодализма» и, сняв свинцовый скафандр, сплясать голышом на радиоактивном пепелище.

Разумеется, культурная атака Америки на Европу не ограничилась одной единственной книгой: она интересна как наиболее ранее и связное выражение определенного замысла. Этот замысел впоследствии получил системное воплощение и породил целый ряд доминирующих тенденций в сфере идеологии, образования, массовой культуры и пропаганды. Он подтолкнул развитие наиболее влиятельных и модных трендов в европейском мышлении XX века, от неопозитивизма и попперианства до деконструктивизма и постструктурализма. Постмодерн и contemporary art, мультикультурализм и диктатура толерантности, атака на традиционные гендерные роли и семейные ценности, двойные стандарты в международной политике и «педагогические» гуманитарные бомбометания, - все это логически вытекает из доктрины Дьюи. При этом для нашего исследования не столь важно, является ли он первоисточником этого замысла, или проводником общих мыслей тогдашней американской элиты.

Размышления Дьюи интересны еще и тем, что позволяют лучше понять, что, в представлении американцев, делает Европу – Европой, что они считают наиболее опасным для себя в европейском наследии, что, по их мнению, обеспечило доминирование Европы над всем миром. Это важно для нас, поскольку одним из элементов антиевропейского культурного переформатирования является стирание в нашей памяти всего того, что делало Европу - Европой, а европейцев – европейцами. Этот процесс зашел уже достаточно далеко. Многие из тех, кто сегодня выбирают «европейский шлях», по сути руководствуются американским муляжом «Европы» и «европейскости». Наша последняя надежда на истину – заглянуть в инструкции инквизиторов и узнать, какую «европейскую магию» им было предписано уничтожать в первую очередь. Книга Дьюи и есть такой современный аналог «Молота ведьм». Она поможет нам выяснить, какие же элементы европейского наследия кажутся Америке неприемлемыми.

1) Нападки на охранительный характер европейской философии.

Старая традиция гуманитарного мышления, восходящая к античности, по мысли Дьюи, является охранительной в отношении общественной морали и социальных устоев. Она и появилась в ответ на «социальный заказ»: «потребность в согласовании нравственных стандартов и идеалов, зашифрованных в традиции, с постепенно набирающим рост «прозаичным» положительным знанием». «Ее задачей было разумное объяснение вещей, ранее принимавшихся на веру ввиду их соответствия эмоциональным потребностям людей и требованиям социального престижа». По мере развития цивилизации, рост интеллектуальных способностей человека стал угрожать старым обычаям и традициям, и тогда набежали «Дугины» с «Холмогоровыми» и стали исправлять ситуацию.

«Что же следовало сделать? Следовало развить метод рационального изучения и доказательства, благодаря которому важнейшие элементы традиционной веры обрели бы непоколебимую основу; выработать метод мышления и познания, который в ходе очищения традиции оставил бы в полноте и сохранности нравственные и социальные ценности; более того, очистив их, он добавил бы им силы и веса. В двух словах это звучит так, что вещи, основанные на обычае, подлежали бы реставрации, после которой они были бы основаны уже не на стандартах прошлого, а непосредственно на метафизике Бытия и Вселенной».

Следует пояснить, что здесь автор не восторгается находчивостью европейских философов, а наоборот, «гневно разоблачает», порицает их за недостаток революционности: «прикрываясь маской интереса к абсолютной реальности, философия фактически занималась благородными ценностями, закрепленными в социальных традициях». «…Основные усилия мыслителей, разумеется, направлялись на то, чтобы свести к минимуму сокрушительный эффект перемен, умерить напряжение перехода, все примиряя и согласовывая».

«Философия отнюдь не развивалась беспечно из открытого и первозданного первоисточника. Задачи ей были ясны с самого начала. Для нее уже была определена миссия, которую ей предстояло исполнить и которой она авансом присягнула. Философии надлежало извлечь рациональное нравственное зерно из пошатнувшихся традиционных верований прошлого. Дальше - больше: эта работа была критической и отвечала требованиям самого истинного консерватизма, то есть такого, который оберегает созданные человеком ценности и не бросается ими понапрасну. В то же время философия предопределялась к тому, чтобы добывать эту нравственную суть в манере, конгениальной духу прошлых верований. Их слишком многое связывало с воображением и общественными авторитетами, чтобы можно было основательно разрушить эту связь. Не представлялось возможным постичь сущность социальных институтов в форме, радикально отличной от той, которая была им свойственна в прошлом. Разумное обоснование если не формы, то духа общепринятых верований и традиционных порядков стало задачей философии».

«Немногим отличная от этого ситуация характеризует и ведущие философские системы Германии начала XIX века, когда Гегель взял на себя задачу обосновать с точки зрения рационального идеализма те учения и институты, которые могли бы пострадать от нового подъема науки и идей народовластия. В результате великие системы оказались несвободными от некоторого духа предвзятости, выражавшегося в верности предписанным понятиям. Но поскольку они одновременно претендовали на абсолютную интеллектуальную независимость и разумность, философии в конечном итоге слишком часто бывал присущ элемент неискренности, коварство которого усугублялось тем, что люди, интересующиеся философией, совершенно не замечали его».

«В конце концов это была всего лишь попытка разлить новое вино в старые бутыли. Ее целью не являлось формирование у людей свободного и непредвзятого представления о том, какую власть над природными силами дает познание, — иными словами, целенаправленная опытная акция по преобразованию верований и устоев. Античная традиция все еще оставалась достаточно мощной для того, чтобы подспудно влиять на способ мышления человека, затрудняя и сдерживая проявление поистине новых сил и стремлений. Серьезная философская реконструкция представляет собой попытку задать прогрессивным факторам и результатам познания путь, свободный от ненужных им наследственных влияний».

В последнем процитированном абзаце я выделил жирным шрифтом то, что можно было бы назвать философским кредо самого Дьюи. А именно, целенаправленное экспериментирование по «преобразованию ценностей и устоев» и освобождение человечества от античной традиции и прочих ненужных ему «наследственных влияний» (т.е. реминисценций традиционной морали и социальных практик). Нетрудно заметить, что это – та самая «переоценка всех ценностей», которую чуть раньше провозгласил Ницше, и которая сегодня на практике осуществляется в западных странах. Дехристианизация, дегуманизация культуры, разрушение традиционных гендерных ролей и семейных ценностей, - все это (и не только это) часть проекта, у истоков которого стоит Дьюи. Впрочем, полноценным ницшеанцем его назвать нельзя, поскольку он не приемлет идею «Вечного Возвращения», полярно противоположную американской вере в Прогресс.

Мы не будем здесь полемизировать с Дьюи. Нам важно уточнить, зачем ему все это: чем, собственно, помешала ему «античная традиция» европейской мысли, от которой европейцы не захотели отказаться даже в эпоху Нового времени. Ответ лежит на поверхности. Пока эта традиция актуальна, европейские элиты оказываются слишком опытными и искушенными, слишком опасными. Имея такую традицию, они сумели направить «восстание масс» в безопасное русло. Колоссальный прогресс, который пережила Европа в Новое время, был бы невозможен без институтов, которые обеспечивали внутренний порядок, накопление ресурсов и подпитку тех социальных ниш, которые необходимы для выживания интеллектуалов. Охранительная философия в сфере морали, религии и социальных отношений играла роль «графитового стержня» в ядерном реакторе. И тут приходит добрый американский дядюшка и говорит: «Непорядок! Зачем вы замедляете реакцию? Если вытащить графитовые стержни, то энергии получится значительно больше!» И он совершенно прав: на какое-то время энергии получится больше. Только это будет уже не электростанция, а бомба. «Социальный Чернобыль». Направление мысли Дьюи совершенно прозрачно: он предложил европейцам «поковыряться» в том наборе ценностей и традиций, которые составляют необходимое условие стабильной и безопасной работы «европейского реактора».

2) Нападки на европейский культ разума и рационализма.

Европейский рационализм, систематический европейский разум, по мысли Дьюи, «завирусован» элементами «феодализма», - а именно, в него встроено разделение на высшее и низшее, идея иерархии, идея сегрегации. Весь последующий французский деконструктивизм и постструктурализм можно считать развитием именно этой критики Дьюи, а не исходных взглядов Ницше, хотя сами представители этого направления тщательно заретушировали свою зависимость от американского мышления.

«Классическое мышление основывалось на феодальной модели порядка классов или видов, при котором каждый «получал» от высшего и передавал к низшему руководство для действия и службы. …Родство, род, класс, происхождение — синонимичные понятия, берущие истоки в социальном и конкретном и восходящие к специальному и абстрактному. …дробление мира на разрозненные виды — природа каждого из которых качественно отлична от природы других родов и которые соединяют друг с другом бесчисленное множество различных индивидов, не позволяя их личным особенностям превысить установленный предел, — может быть без преувеличения названо проекцией семейного принципа на мир в целом». «Вселенная создана по аристократическому - воистину говоря, феодальному - плану. Роды, виды не перемешиваются и не перекрывают друг друга, исключения здесь редки и обязаны случаю или хаосу. Иначе говоря, все заранее отнесено к определенному классу, а этот класс занимает свои фиксированные позиции в иерархии бытия». «…Подобный способ мышления является пережитком традиции усматривать в природе подобие социальных взаимоотношений, причем не обязательно феодальных, но всегда отношений господства и подчинения, суверена и объекта его воли».

И хотя классическое мышление было серьезно поколеблено в науках о природе, в сфере политики и морали необходимая революция еще только предстоит.

«Старинная система понятий все еще в полной мере властвует над общественным сознанием. Пока господствовала догма о фиксированных неизменных типах и видах, об отнесении всего к классам высшим и низшим, о подчинении преходящего индивидуума всеобщему, или роду, и ее власть над наукой о жизни не была основательно поколеблена, новые идеи и методы не имели шансов полноценно прижиться в общественной и нравственной жизни. Так не кажется ли вам, что интеллектуальная задача XX столетия состоит в осуществлении этого последнего шага?»

«Наш последний и решительный шаг» оказывается в итоге признанием никчемности самого Разума, с его синтетическими априорными суждениями, привычкой охватывать мир как целое и навязывать его объектам четкую схему классификации. Дьюи выступает за «замену феодальной системы иерархической градации больших и неравных классов демократией индивидуальных и равнозначных фактов», задавая тем самым контуры мышления раннего Витгенштейна и неопозитивизма «Венского кружка». В итоге он предлагает отказаться от привычки мыслить по-европейски и заменить разум на конформистский и сугубо инструментальный «интеллект».

«Сегодня мы начинаем поражаться тому, насколько «разум» как способность, изолированная от опыта, открывающая нам высшую область универсальных истин, далек, неинтересен и не важен для нашей жизни. Разум как описанная Кантом способность привносить в опыт обобщенность и законосообразность все больше и больше шокирует нас своей ненужностью - до чего же излишне это творение людей, приверженных традиционному формализму и строгой терминологии. Его роль с лихвой выполняют конкретные предположения, которые возникают на основе прошлого опыта, развиваются и вызревают в свете потребностей и несовершенств настоящего, применяются в качестве целей и методов специфической перестройки знания и проверяются успехом или поражением в реализации задачи нового приспособления человека к миру. Таким эмпирическим предположениям, которые в конструктивной манере применяются для достижения новых целей, и дано носить название «интеллект»».

Мысль о превосходство деятельного и экспериментирующего американского «интеллекта» над систематическим европейским «разумом» не осталась для Дьюи темой отвлеченных рассуждений. Эта идея легла в основу его педагогической доктрины. Суть педагогики Дьюи: ребенок, подобно крысе, запущенной в лабиринт, мотивируется к усвоению знаний, оказываясь перед необходимостью решения практических задач, для которых эти знания необходимы. Никакое «после» и «впрок» не маячит перед обучением в качестве цели. При этом в жертву приносится систематический характер учения и усвоение той базы знаний, которая потребуется ребенку в дальнейшем, при обучении в вузе. В СССР идеи Дьюи были популярны в первое десятилетие, пока продолжались большевистские эксперименты в сфере культуры и образования. Когда же началась индустриализация, и Сталину потребовались миллионы квалифицированных специалистов, книги Дьюи запретили и вернулись к классической «немецкой» модели обучения.

С точки зрения Дьюи, разум должен уступить место «интеллекту» еще и потому, что он политически неблагонадежен. Он направляет развитие европейских обществ не по той дороге, которая сделает их достаточно слабыми и беспомощными перед лицом Америки. По мысли Дьюи, он стимулирует европейцев к строительству сильных государств и империализму.

«О догматической строгости рационализма лучше всего свидетельствуют результаты кантовской попытки подпереть опыт чистыми понятиями, который в их отсутствии якобы хаотичен. Поначалу Кант заявил о себе похвальной попыткой не дать непомерным претензиям разума распространиться на область опыта. Он называл свою философию критической. Но в силу того, что, согласно его учению, для понимания используются неизменные, априорные концепты, благодаря которым в опыт привносится связанность, тем самым делая познаваемые объекты возможными (то есть стабильными, упорядоченными отношениями качеств), он породил в немецкой мысли небывалое презрение к живому разнообразию опыта и столь же небывало преувеличенное представление о ценности системы, порядка, законосообразности. Причины же более практического характера довершили эту работу по культивированию характерного германского почтения к муштре, дисциплине, «порядку» и послушанию.

Но задача философии Канта состояла в том, чтобы обеспечить этой подчиненности индивидов неизменным и готовым универсалиям, «принципам», законам интеллектуальное оправдание, или «рациональную обоснованность». Разум и закон считались синонимами. И подобно тому как разум вторгался в опыт извне и свыше, закон должен был приходить в жизнь из какого-то внешнего или верховного авторитетного источника. На практике абсолютизм проявляется строгостью, жесткостью, негибкостью нрава. Когда Кант учил, что некоторые понятия, причем самые важные, априорны, что они не возникают из опыта и не могут быть удостоверены или испытаны в нем, что без таких готовых добавок к опыту тот остается неуправляемым и хаотичным, он тем самым поощрял дух абсолютизма, даже несмотря на то, что формально отрицал возможность абсолютов. Его преемники оказались более верны его духу, нежели букве, и принялись исповедовать абсолютизм как систему. То, что немцам со всей их научной компетенцией и технологической грамотностью суждено было прийти к трагически жесткому и «надменному» образу мысли и действия (трагическому, так как подобный образ мысли вверг их в неспособность к пониманию мира, в котором они живут), служит достаточным уроком, свидетельствующим о том, к чему может привести систематическое отрицание экспериментального характера интеллекта и его понятий».

С американской точки зрения, Гитлера породил непосредственно Кант со своим категорическим императивом и априорными синтетическими суждениями. Австралийский провинциал Карл Поппер впоследствии подхватил и развил эту линию «политической критики западных философов» в своей книге «Открытое общество и его враги». Но ее родоначальник – именно Дьюи. Он значительно раньше Поппера развернул критику европейского рационализма как критику государственнической, «авторитарной» направленности этого рационализма.

«Следствием, если не целью, немецкого идеализма в сфере социальной философии было обеспечение бастиона, который помог бы политическому статус-кво вынести натиск радикальных идей, доносящихся из революционной Франции. Хотя Гегель отчетливо выразил мысль о том, что конечная цель институтов и государств заключается в осуществлении свободы для всех, из его философии вытекало, что Прусское государство священно, а бюрократический абсолютизм должен быть сохранен».

Дьюи полагает, что концепция европейского «национального государства» укоренена в самой структуре европейского разума, и это еще одна причина его уничтожить.

«В качестве примера нам очень подходит современная концепция государства, поскольку одним из прямых последствий классического порядка неизменных родов, построенных по иерархическому принципу, является попытка немецкой политической философии XIX века определить некоторый набор институтов, каждый из которых имеет свое глубокое и незыблемое значение; и перечислить эти институты в порядке «эволюции» достоинства и ранга соответствующих им значений. Национальное государство помещалось на самый верх как завершение и кульминация, а также основа всех других институтов. Гегель — выдающийся столп такого строительства, но он далеко не единственный. Многие… школы мышления, хотя различия между ними в вопросах метода и заключениях носили даже еще более глубокий характер, были совершенно согласны друг с другом относительно позиции государства как окончательного объединительного образования. Возможно, они не заходили так далеко, как Гегель, и не думали, что единственный смысл истории состоит в эволюции национальных территориальных государств, каждое из которых воплощает в себе нечто большее, чем просто первичную форму существенного значения или понятия государства вообще, шаг за шагом вытесняя ее в себе более совершенными формами до тех пор, пока нам не будет явлен триумф исторической эволюции, Прусское государство. Но ни у кого из них не вызывали сомнения уникальные и верховные позиции государства в общественной иерархии. Как и следовало ожидать, данная концепция окаменела и превратилась в незыблемую догму под названием «суверенное государство».

И хотя пересмотр Вестфальской системы не является темой книги Дьюи, он дает понять, что предлагаемая им «реконструкция философии» есть необходимый этап на пути к этому. У него уже присутствует тот дискурс, который сегодня позволяет Америке «с чистой совестью» вмешиваться во внутренние дела суверенных государств.

«Противоречие между претензией на независимость и самоопределение как условие существования территориального национального государства и ростом международных и так называемых транснациональных интересов. Счастье и горе всякого современного государства связано с состоянием всех других государств. Пределы слабости, беспорядка, лживых принципов, характеризующих какое-либо государство, не совпадают с границами его территории. Они распространяются далее и поражают другие государства».

Что-то подобное сегодня вполне могли бы озвучить Обама или Псаки, мотивируя «гуманитарное бомбометание» против очередной «неправильно мыслящей» страны.

6. ФИЛОСОФИЯ ГЛОБАЛЬНОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ (Часть II)

(Продолжаем изучение книги Дьюи «Реконструкция в философии»)

3) Критика морали, основанной на общих принципах и универсальных стандартах. Требование «переоценки ценностей» и защита того, что мы сегодня называем «американскими двойными стандартами».

В России уже давно стала популярной тема «американских двойных стандартов» в международной политике. Если бы люди были лучше знакомы с американской философией, то удивлялись бы наличию вообще каких-то «стандартов». «Фишка» этической доктрины Дьюи – принципиальный отказ от самой идеи этических «стандартов».

«Мораль — это не каталог мер или свод правил, которым надо следовать так же, как инструкциям аптекаря или кулинарным рецептам. ...Прагматическое значение логики индивидуальных ситуаций, у каждой из которых свои неповторимые благо и принцип, заключается в переключении интересов теории, озабоченной общими понятиями, на проблему выработки действенных методов исследования».

«Этическая теория всегда пребывала в своеобразной гипнотической одержимости понятием о том, что ее задача состоит в открытии неких конечных целей или благ либо некоего абсолютного и верховного закона. …Не является ли вера в единственное, конечное и абсолютное (что бы под ним ни понималось — благо или всесильный закон) интеллектуальным продуктом той феодальной организации, которая уже изживает себя исторически, а также того представления о связном, упорядоченном космосе, где покой превыше движения, которое и вовсе исчезло из естественных наук?»

Приверженность европейского сознания к такому «феодальному пережитку», как моральные принципы, затрудняет манипулирование ими в духе «двойных стандартов». Правителю мира приходится постоянно оправдываться в том, что применительно к разным случаям он действует, исходя из разных принципов. Не будь этих «глупых предрассудков», он мог бы с чистой совестью заявить: «Когда сосед ворует скот у меня – это зло, а когда я сам ворую скот у соседа – это добро». И весь мир видел бы в этом не глумливый произвол, а священное право суверена.

«…Концепция, согласно которой цели действия нужно формировать, исходя из обстоятельств наличной ситуации, не станет предлагать один и тот же критерий суждения для всех случаев. Если одним из факторов ситуации является человек с соответствующей умственной подготовкой и богатым арсеналом ресурсов, то мы вправе ждать большего, чем в ситуации с человеком неразвитого ума и недостаточного опыта. Нам будет совершенно очевидна нелепость применения того же стандарта морального суждения к диким людям, что и к цивилизованным. О любом индивиде или группе следует судить не по тому, насколько им удается достичь какого-то фиксированного результата, а по тому, в каком направлении они изменяются. Плохой человек — это тот, кто, как бы он ни был хорош, вдруг начинает портиться, деградировать в своем хорошем качестве. Хороший человек — это тот, кто, как бы он ни был нравственно низок, меняется в лучшую сторону. Подобная концепция заставляет индивида строже судить самого себя и гуманнее судить других. Она не допускает той надменности, которая всегда сопутствует суждению, опирающемуся на степень приближенности индивида к незыблемой цели».

Нетрудно понять, что, применяя эту логику в международной политике, можно одну страну бомбить за то, за что другая в то же самое время прощается или даже поощряется. Многие удивляются, почему Америка не обращает внимания на жесточайшее преследование геев своим сателлитом Саудовской Аравией, и в то же время грубо «наезжала» на Россию по поводу мягенького антипедофильского закона. А потому что Дьюи придумал им такую мораль, которая освобождает от необходимости быть последовательным в этической сфере. И Дьюи вам объяснил бы, что с России спрос больше, потому что она дальше продвинулась по пути Добра, и если Америка ее ругает, то это потому, что любит. А когда полюбит еще сильнее, то начнет уже не ругать, а бомбить. И нечего России проявлять надменность, сравнивая свой прогресс в деле гей-эмансипации с Саудовской Аравией. У хорошего доктора – особый подход к каждому пациенту.

«Нравственные блата и цели существуют только там, где необходимо что-нибудь сделать. Сам факт, что следует что-то делать, доказывает наличие каких-то упущений, зол в наличной ситуации. Данная болезнь есть просто данная специфическая болезнь и ни в коем случае не точная копия чего-то еще. Поэтому благо ситуации следует искать, предполагать и достигать, исходя из точно известного недостатка и той проблемы, которую надо решить».

По-русски это можно выразить гораздо короче: «Что хочу, то и ворочу».

«Безапелляционное заявление о том, что всякая моральная ситуация есть уникальная ситуация, которой соответствует определенное незаменимое благо, на первый взгляд может показаться не просто безапелляционным, но и абсурдным. Ведь, как учит общепринятая традиция, именно ввиду нерегулярности специфических случаев и возникает потребность во власти универсалий над поведением; и суть добродетельного нрава заключается в готовности подвергнуть всякий особенный случай суду с точки зрения неизменного принципа. А из этого вытекает, что, напротив, постановка всеобщей цели или закона в зависимость от конкретной ситуации ведет к полнейшей путанице и беспредельной распущенности. Давайте, однако, последуем прагматическому правилу и, чтобы выявить значение этой идеи, подумаем о ее последствиях. Как мы с удивлением обнаружим, первостепенная значимость уникального и нравственно абсолютного характера конкретной ситуации состоит в том, что вся тяжесть и бремя нравственности в ней ложатся на интеллект. Ответственность при этом никак не страдает; напротив, нам становится яснее, в чем она состоит».

Если вдуматься в аргументацию Дьюи, то вспоминается ницшеанский Сверхчеловек, который превзошел мораль и закон не «снизу», а как бы «сверху», от избытка человечности. Его способность брать на себя ответственность столь велика, что он сам себе закон, сам себе судья и сам себе палач. Человек богобоязненный вспомнит также Христа, который отменил Закон, опираясь на присущую ему Благодать. Дьюи делает американцев равными богам, которым нет нужды связывать себя раз и навсегда установленными правилами или законами. Ницшеанские мотивы прослеживаются и в других фрагментах рассуждения Дьюи о морали. Реконструкция в науках о духе и обществе, которую он предлагает, и есть самая настоящая «переоценка всех ценностей», предложенная Ницше. В качестве первого шага к ней, Дьюи, вслед за Ницше, предлагает заняться «генеалогией морали».

«Реконструкция, всеобщая и столь фундаментальная, что ее началом должно быть признание следующего факта: если все зло, происходящее сегодня якобы от вмешательства «науки» в наш общепринятый образ жизни, совершенно непреодолимо, то это лишь потому, что до сих пор никто не предпринял сколько-нибудь системных попыток подвергнуть «мораль», лежащую в основе старых, законоподобных устоев, научному исследованию и анализу».

Попытки научного исследования морали уже были, и Дьюи это косвенно признает, но у Ницше они - слишком бессистемные, слишком любительские. Но так же, как у Ницше, тщательное исследование морали должно открыть путь к новому, «сверхчеловеческому» образу жизни.

«Нравственные исследования могли бы играть активную роль в созидании (construction) гуманитарной моральной науки, которая непременно должна предшествовать пересозданию (reconstruction) реальных обстоятельств человеческой жизни, ведущему к порядку и условиям иной, более полноценной жизни, чем та, которая когда-либо была дана человеку».

И опираться в этом нужно на «ценности, уже свободные от мрачной печати устоев, сложившихся в донаучную, доиндустриально-технологическую и додемократическую эпохи».

Долой феодализм с его устаревшими мрачными Десятью Заповедями! «Не убий!» - а почему? «Не укради!» - а если очень хочется? Да здравствует переоценка всех ценностей! Хочу и свой скот сохранять, и чужой воровать, – дайте же нам новые Скрижали!

4) Критика классического разделения на «цели» и «средства». Пропаганда «движения ради движения», «обогащения ради обогащения».

Дьюи возмущается европейской привычкой ясно различать цели и средства, и в ходе планирования подчинять средства – целям (а высшие, самые последние цели – «заякоривать» на Небо). По мнению Дьюи, это один из ключевых элементов европейской традиции мышления и европейского рационализма. Это как бы «кащеева игла» Европы, которая «пришпиливает» европейца к «лестнице в Небо» и не дает ему скатиться до состояния «говорящего орудия труда». Внутренний аристократизм, присущий такому взгляду на жизнь, не только придает устойчивость Европе, но и оскорбляет, унижает американский образ жизни. Нужно сделать так, чтобы «движение ради движения», «обогащение ради обогащения» рассматривались как самоцель, как достойный смысл жизни не только в Америке, но и повсюду в мире. Само представление о неких «высших ценностях» должно быть уничтожено, как неблагонадежное, поскольку они неизбежно претендуют на верховенство над собственными интересами гегемона.

«Вера в неизменные ценности привела к разделению целей на имманентные и инструментальные — на те, подлинная ценность которых заключена в них самих, и те, которые важны лишь как средства, ведущие к имманентным целям». «…То, чему отводится всего лишь инструментальная роль, должно походить на изнурительный труд; оно не способно снискать интеллектуальное, художественное либо нравственное внимание и уважение. Все, в чем усматривают недостаток внутренней ценности, оказывается и вовсе нестоящим. Поэтому люди с «идеальными» интересами в основном избрали путь отказа и уклонения от «низменных» целей. От их актуальности и давления они загородились щитом из любезных им условностей либо отвели им место в жизни низшего класса смертных, чтобы немногим свободным было легче достичь тех благ, которые реально или внутренне чего-нибудь стоят. В результате этого разрыва, совершенного во имя возвышенных целей, на долю основной массы человечества, и особенно людей энергичных, «практических», остались одни простейшие виды деятельности».

Ожидаемо, что, в попытке ликвидировать этот разрыв, Дьюи хочет не «средства» возвысить до уровня «целей». А «цели» опустить до уровня «средств».

«Эстетические, религиозные и иные «идеальные» цели сегодня худосочны и бессодержательны либо пусты и праздны в своей обособленности от «инструментальных» или экономических целей. Только в неразрывной связи с последними они могут быть вплетены в ткань повседневной жизни и стать значительнее и глубже».

Другими словами, да здравствует тотальная монетизация культуры и религии, не только внешняя, но и по смыслу. Все эти современные «чудеса», от саентологии до «contemporary art», уже были заложены в доктрине Дьюи. Даже пресловутая толерантность с мультикультурализмом имеют целью не только «заспамить» культурное пространство европейских стран разнообразным хламом, но и выжечь из сознания европейцев представление о ранге, о высшем и низшем в сфере духа. Сделать так, чтобы баховская токката ре минор и «художественное» стукание членом по барабану воспринимались как принципиально однопорядковые явления. Ту же цель имеет и раскручивание «contemporary art», как современного спойлера «высокой культуры». Никакого статусного различия между целями и средствами, между целями разного порядка, не допускается в принципе.

«Если нужды и недостатки специфической ситуации диктуют, что целью и благом на данном этапе должно являться улучшение здоровья, то в рамках этой ситуации мы будем считать здоровье благом абсолютным и наивысшим. Здесь оно не есть средство для достижения чего-то иного. Оно представляет собой конечную и самостоятельную ценность. То же самое верно относительно совершенствования экономического статуса, добывания средств к существованию, сосредоточенности на бизнесе, относительно семейных потребностей, то есть всего того, что в тени вечных целей обладает вторичным и не более чем инструментальным достоинством и потому кажется сравнительно низменным и маловажным. Все, что бы то ни было в конкретной ситуации целью и благом, имеет равные ценность, категорию и достоинство с любым другим благом, соответствующим другой ситуации, и в той же мере заслуживает осмысленного внимания».

На самом деле Дьюи немного лукавит. Он все-таки предполагает одну безусловную ценность, одну главнейшую цель, превосходящую в его глазах все остальные. Это «вечное движение», движение ради движения, бесконечное движение белки в колесе, в жертву которому нужно принести все остальное: и мораль, и Бога, и культуру, и саму человечность.

«Цель больше не служит окончанием или пределом, которых требуется достичь. Это активный процесс преобразования наличной ситуации. Не усовершенствование как конечная цель, а вечно длящийся процессс совершенствования, созревания, обогащения как смысл существования».

Здесь нам снова приходится вспомнить Ницше с его доктриной «Вечного возвращения того же самого». Дьюи не приемлет эту идею в архаичной, метафизической интерпретации, но, кажется, вполне разделяет ее истинный ницшеанский дух и хорошо вписывается в ту интерпретацию Ницше, которую сформулировал Хайдеггер.

Итак, мы убедились, что Америка вполне сознательно стала на путь деконструкции европейской гуманитарной традиции, на путь ницшеанской «переоценки ценностей». Мотивация здесь двойная. Во-первых, сделать самих себя нечувствительными к «европейской магии», чтобы не пришлось делиться с европейцами властью над миром, - как в свое время римлянам пришлось, поневоле, поделиться властью с побежденными эллинами. Это сродни украинскому отторжению русской культуры, чтобы вполне эмансипироваться от России и надежно защитить свою «самостийность» (в этом смысле Галковский однажды весьма удачно назвал американцев британскими «хохлами»). Во-вторых, американцы хотят деевропеизировать и саму Европу. Они хотят сломать европейскую систему воспроизводства элит, обрабатывающую людей в духе старой европейской философии. Ибо, в отличие от украинцев, они хотят не «самостийности», а власти над миром, в том числе – над самой Европой. Только безумец может ожидать, что, решившись пойти на такое насилие над собственной европейской сущностью, Америка после этого захочет делиться с Европой хотя бы тенью власти. Не для того приносятся такие жертвы, чтобы Европа могла сохранить хотя бы лицо и достоинство в грядущем переформатировании планеты.

В отличие от римского сценария, с его бережным (пусть и несколько хамским) отношением к сокровищам эллинской духовности, американское переформатирование мира не ограничится политическим и экономическими аспектами. Предстоит и ментальное переформатирование, конечная цель которого – сделать старую европейскую духовность чем-то абсолютно невозможным. В отличие от инструментального интеллекта американцев, который в принципе не способен задаваться «бессмысленными» вопросами типа «Быть или не Быть?» (позитивно-оптимистический ответ на такие вопросы в нем уже «прошит» изначально), европейский Разум наделен этой «опасной» способностью. И именно она позволяет ему абстрагироваться от реальности, вознестись над ней, обозреть ее сверху и увидеть убогую ограниченность того, что пытаются навязать людям в качестве единственной альтернативы. Поэтому необходимо устранить само место в культуре, откуда европейская духовность могла бы «смущать умы». Устранению подлежит системосозидающий европейский Разум, универсальные моральные стандарты, представление о безусловно высших ценностях, сама привычка иерархически располагать «высшее» и «низшее», видеть в культуре нечто, не сводимое к своей монетизации, к движению финансовых потоков. Если воспользоваться аналогией Галковского, в итоге должен быть построен мир, максимально комфортный для американского «бихевиористского червя». И в этом мире Америка будет абсолютной культурной метрополией, без каких-либо комплексов в отношении Европы. – «Европа, вы спрашиваете? А был ли мальчик?» - В новом мире Европа ретроспективно будет восприниматься как «недоамерика», «протоамерика», «промежуточное звено между американцем и обезьяной».

Разумеется, для большей понятности изложения мне пришлось несколько утрировать мысли Дьюи, представить «Темную Сторону» их «Силы», и у читателя наверняка уже возникли сомнения: если все в его книге так очевидно и непрезентабельно, то почему европейцы должны на это купиться? Коварство Дьюи в том, что он «побивает Европу ее же оружием». Он постоянно явным образом ссылается на традицию британского эмпиризма, а неявным образом - следует в фарватере панъевропейской мысли Ницше. Философская реконструкция Дьюи - это не отрицание Европы, а наоборот, «сверхъевропейское прогрессорство», или даже «сверхчеловеческое» прогрессорство. Европейцы обречены потому, что их податливость американской философии прямо пропорциональна степени их «европейскости».

Искушение антиевропейской «реконструкции», если судить по европейской мысли последних десятилетий, для европейских интеллектуалов оказалось почти непреодолимым. Похоже, последними хранителями старой европейской духовной традиции в нашем мире окажутся европеизированные азиаты - японцы, южнокорейцы, китайцы, индусы, турки. Именно по той причине, что азиатская часть их натуры более цепко держится за обличаемые Дьюи «пережитки феодализма» в мышлении. Не случайно, что представители этих наций уже заменили европейцев в Америке в качестве «научного мозга нации». В то время как белая Америка дергается в первобытных ритмах, прилежные азиаты остаются хранителями интеллектуальных сокровищ. Вспомним, что даже ядерная головомойка (о неотвратимости которой в 1919 году Дьюи предупреждал японских студентов) не отвратила продвинутых азиатов от немецкой философии. После Второй Мировой японцы массово отправились в паломничество к «последнему могиканину европейской мысли», Мартину Хайдеггеру, как бы уравновешивая этим тотальную «макдоналдсонизацию» своей страны, проводимую в то время американскими оккупантами.

Важно понять, что альтернатива, которую предложил Дьюи, это альтернатива в рамках самого европейского мышления. И это, если отбросить неизбежные поначалу «перегибы», прекрасная альтернатива, позволяющая сделать европейское мышление более эффективным, более полезным для жизни, избавить его от потерявших актуальность исторических наслоений, от феодальной мишуры. Проблема лишь в том, что эти наслоения, эти «ненужные наследственные влияния», эти пережитки старины в мышлении и культуре Европы крайне важны для нормального функционирования европейской цивилизации. Это не клетка европейского разума, а его скелет, хребет. Пока европейские элиты за это держатся, Европа будет возвышаться над Америкой величественным непостижимым монументом, вызывая у заокеанских друзей жгучий комплекс неполноценности. Если же этот скелет выдернуть из Европы, то ей останется только ползти вслед за Америкой бесхребетным бихевиористским червем, и в этом состязании она будет заведомым аутсайдером перед лицом американцев, уже наловчившихся в таком ползании.

В заключение, еще раз сформулируем, что значит «быть европейцем» с точки зрения тех, кто ненавидит Европу и желает ее духовно уничтожить:

1. Понимать Платона и Канта, быть причастным к великой традиции европейской философии, которая сохранила в себе более ранние гуманистические традиции, стоявшие у истоков Европы. С презрением отвергать «освободительный» троллинг, которым пытаются дискредитировать эту традицию.

2. Быть рационалистом и полагаться на Разум, даже в тех случаях, когда это противоречит прагматизму, конформизму и требованиям политкорректности.

3. Придерживаться четких и однозначных этических стандартов, единых для всех.

4. Иметь представление о высших ценностях, об иерархии высшего и низшего в проявлениях человеческой природы. Ясно различать цели и средства. Не позволять средствам унизить цель или привести ее к забвению. Не опускаться до таких целей, которые столь ничтожны и приземленны, что легко могут быть спутаны со средствами.

Все это в совокупности и есть «европейский выбор» (а не то, о чем вы подумали, наблюдая за беснованием Украины).

7. ВЕЛИКИЙ ПОВОРОТ И ДРАМА ВАССАЛОВ

В завершающих главах нашего исследования мы попытаемся ответить на извечный латинский вопрос «Quid faciam?»: отыскать в практике II-I вв. до н.э. какие-нибудь рекомендации современным политикам, столкнувшимся с аппетитами «Рима» наших дней. Но для того, чтобы оценить уместность этих рекомендаций, необходимо прочувствовать всю степень подобия наших нынешних обстоятельств – тогдашним. И прежде всего, осознать тождественность включения «Злого Следователя» Римом в 170-х гг. до н.э. и Америкой – в 90-е годы прошлого века. Этот Великий Поворот в американской политике, совершившийся в последние два десятилетия, начинает становиться притчей во языцех. Вот что пишет американский житель Сергей Обогуев, еще не так давно слывший яростным патриотом США:

«Кажется, пока еще не отрефлектировано, что внешняя политика США претерпела в 1990-е годы внутренний сдвиг такого же тектонического масштаба, как в 1940-е. Именно тектонического масштаба - т.е. подвижки того, "на чём стоит всё". Сдвиг 1940-х был связан с отказом внешней политики США от изоляционизма в западном полушарии и от принципа no entangling alliances. Сдвиг 1990-х был связан с начавшимся расхождением реал-политических интересов и ценностной базы в американской внешней политике, и выбором в пользу реал-политических интересов против ценностной базы. …После выхода США в 40-х гг. из изоляционизма и на протяжении холодной войны реал-политические интересы США и ценностная база внешней политики США были в основном сонаправлены. …В 1990-е годы реал-политические интересы США пришли в противоречие с ценностной базой, и США в своей внешней политике сделали выбор в пользу реал-политических интересов против ценностной базы.

…В последние месяцы выбор американской внешней политики против ценностной базы нагляднейшим образом проявил себя в отрицании национальных, гражданских и человеческих прав за народом Крыма и Новоросии, в поддержке национального подавления русских и насилия против народа Донбасса, в поддержке массовых убийств русских, и в поддержке клиентилистского украинского режима на глазах прогрессирующего от классического фашистского к нацистскому. …Сделанный США выбор в пользу расширения клиентилистско-вассальной сферы за счёт отказа от ценностно-этической базы во внешней политике (и принуждение к подобному же выбору Европы) знаменует собой движение в пресловутый "мир XIX века" населённый не "государствами-людьми", а "государствами-животными", руководимыми в своей внешней политике реал-политическими интересами при забвении было выстраданных в XX веке политико-этических ценностей. Мир, в котором на пути американского аппетита расширения вассально-клиентилистской сферы не стоит никаких внутренних этических ограничителей, и в котором после состоявшегося по выбору США упразднения мерила волеизъявления, свободы и прав людей, нужно готовиться к оставшемуся единственно возможному способу разрешения конфликтов - силой государственного меча».

Обогуев (как и Галковский) видит в этом Великом Повороте регресс, «непорядок». Америка якобы отказалась руководить Планетой «по-хорошему», в интересах всего человечества, и решила «рвать куски» «по-плохому», нарываясь на то, что человечество объединится и даст отпор. Немало подобных сетований было, наверняка, в переписке античных политиков, которые, практически в тех же выражениях, что и современные, могли указать на сходный «неожиданный» Поворот в политике Рима, свершившийся примерно в 170-е гг. до н.э. Отголоски этого разочарования можно найти в книгах Полибия и Аппиана. Впрочем, греческие авторы проявляли осторожность и, отмечая нарушение римлянами «ценностной базы», сравнивали их не с кем-нибудь, а с римлянами же из более благородной эпохи.

Египетский грек Аппиан, дослужившийся в имперское время до больших чинов, тем не менее оставался эллинистическим националистом, о Птолемеях писал «наши цари», с восторгом отзывался об их некогда неисчислимых воинских силах и ресурсах, сетовал на усобицы, подорвавшие их могущество. Предваряя рассказ о коварном уничтожении Карфагена (на эту тему см. «”Лишь бы не было войны”: случай Карфагена» и «Римские друзья Карфагена»), он для контраста привел воображаемую речь анонимного римского сенатора из предшествующей более благородной эпохи, когда судьба Карфагена обсуждалась в первый раз: «Одновременно и благочестиво, и полезно для нашего благоденствия не столько истреблять племена людей, сколько приводить их к благоразумию». (Аппиан, Римская история, Книга VIII) После чего во всех позорных деталях описывается произвол, творимый последующим поколением римлян. Аппиан показывает, что они в этой истории отличились не только мелким коварством, но и подлинно американским «гуманитарным» лицемерием, американским юридическим крючкотворством и американским же наглым враньем в глаза. Вот типичная дискуссия между российским и американским дипломатом, приводимая Аппианом (Римская история, Книга VIII):

«Лавров»: «Вы потребовали заложников, и мы отвели вам самых лучших. Вы потребовали оружия и получили все, чего даже после осады взятые города добровольно не отдают. Мы верили обычаю и образу действия римлян. Ведь и сенат прислал нам обещание, и вы, требуя заложников, говорили, что разрешите Карфагену быть автономным, если получите их. Если было прибавлено, что остальные ваши приказания будут сообщены потом, не достойно вас было при требовании дать заложников, требовании совершенно ясном, обещать, что город будет автономным, а затем как какую-нибудь прибавку к выдаче заложников потребовать, чтобы сам Карфаген был разрушен. Если вы считаете законным его уничтожить, то каким образом вы оставите его свободным или автономным, как вы говорили? ...Ведь в самом деле, чего вам еще бояться Карфагена, вам, владеющим и нашими кораблями, и нашим оружием, и вызывающими зависть слонами? А относительно переселения, если кому-либо покажется, что вы предлагаете нам это в утешение, то это — дело невыполнимое, переселиться в глубь материка людям, живущим благодаря морю, бесчисленное количество которых работает на море. Вместо этого мы делаем вам другое предложение, более приемлемое для нас и более славное для вас: город, ни в чем не повинный перед вами, оставьте невредимым, нас же самих, которых вы переселяете, если желаете, убейте. ...Ведь много было войн у эллинов и у варваров, много и у вас, о, римляне, против других народов: и никто никогда не разрушал до основания города, протянувшего до битвы руки с просьбой о пощаде и передавшего оружие и детей и согласившегося перенести любое наказание, какое только есть у людей».

«Псаки»: «Относительно того, что предписал сенат, зачем нужно много говорить? Он предписал, и должно быть сделано; и мы не можем отложить исполнение того, что уже давно было приказано исполнить. Если бы мы это приказывали вам, как врагам, нужно было бы только сказать и принудить сделать; когда же это делается, о, карфагеняне, ради общей пользы, может быть, отчасти и нашей, но гораздо более вашей, я не откажусь изложить вам и основания этого решения, если вас можно скорее убедить, чем принудить силой. Это море всегда побуждает вас, помнящих о былой вашей власти и силе на нем, поступать несправедливо и от этого ввергает вас в несчастья.... Если еще вы стремитесь к власти и, теряя ее, злобствуете против нас и выжидаете подходящего момента, тогда вам нужен этот город и такие гавани и верфи и эти стены, выстроенные наподобие лагеря. Но зачем мы будем щадить явно уличенных врагов? ... Кратко говоря, поймите, что мы постановили это не по вражде к вам, но для сохранения твердого согласия и общей безопасности. Мы даем вам выбрать место, какое хотите, и, переселившись, жить там по своим законам. Это и есть то, о чем мы говорили раньше, что мы оставим Карфаген автономным, если он будет нам повиноваться; ибо Карфагеном мы считали вас, а не землю».

Не лишне будет добавить, что эта подлость была совершена римлянами после того, как карфагенская элита 50 лет служила им верой и правдой, выполняя любые требования, и что она больше всего ударила по проримской, «вассальной» партии в Карфагене, которая взяла на себя ответственность за все предыдущие уступки Риму. Римских друзей в Карфагене после этого население буквально разорвало на части, и трехлетняя кровавая война стала неизбежной. Эллинистические Обогуевы и российские Аппианы на этом основании могут упрекать римлян в нелогичности или в упадке нравов: и тем, и другим я уже ответил в Главе 4 данного текста. Дело вовсе не в том, что Америка отказалась от своей великой миссии объединения человечества в рамках Планетарного Государства и решила эгоистично разменять эту миссию на «набивание живота» «здесь и сейчас». Все как раз наоборот: Великий Поворот – свидетельство того, что Америка наконец-то приступила к этой миссии всерьез и надолго. Провоцирование недовольства подвластных элит, вынуждающее лакеев еще больше упражняться в лакействе, а недостаточно усмиренных - взяться за меч в заведомо обреченном сопротивлении Риму, - это необходимая часть Сценария, который требует раздробления всех держав до уровня региональных атомов. Ибо правильный перевод известного лозунга римской политики - не «разделяй и властвуй», а «раздробляй и властвуй».

В академической традиции (см. к примеру «The Cambridge Ancient History», vol. 8) дату римского Поворота обычно связывают с 168 г. до н.э., когда, уничтожив Македонию, римляне перестали нуждаться в маске «освободителей Эллады» и «хороших парней». После этого, по указке Сената, в «освобожденных» полисах Греции начались массовые репрессии против нелояльных Риму политиков и интеллектуалов. Каждый полис получил свой «список Магницкого». Резко изменилось и отношение к бывшим союзникам и вассалам, которые имели статус региональных держав: Ахейский Союз, Пергам, Родос, «постперестроечная» Сирия. Ранее, при живой Македонии, Рим дорожил их лояльностью, вел себя относительно корректно и нередко награждал территориальными подарками «с барского плеча». Теперь к ним стали относиться как к врагам, пользуясь любыми зацепками, чтобы навредить и ослабить, а новый круг «друзей» был набран Римом из числа алчных лимитрофов и буйных «украин», имевших претензии к прежним римским вассалам.

При этом был отброшен дипломатический политес и вообще какие-либо правила приличия, принятые в отношении с формальными все еще союзниками. Так, например, Рим бессовестно вмешивался в династические дрязги дома Селевкидов, поддерживая всегда более слабого кандидата («Ходорковского против Путина»), чтобы расшатать державу. В 162 г. до н.э. законному наследнику трона, Деметрию Сотеру, пришлось тайно бежать из Рима, чтобы вернуть себе родительский трон, врученный малолетней марионетке, при которой страна начала разваливаться. Мотивы этого решения ни для кого не оставались секретом:

«Деметрия же... сенат не отпустил, считая невыгодным для римлян, чтобы правил Сирией зрелый, в расцвете сил человек вместо еще незрелого мальчика». (Аппиан. Римская история, Книга XI)

Сенат на какое-то время смирился с воцарением Деметрия, но убедившись, что его политика укрепляет Державу (за что благодарное население прозвало его «Сотером» - «Спасителем»), оказал поддержку первому попавшемуся самозванцу и вверг страну в череду междоусобиц, из которых она уже не выбралась. Еще ранее, в пику Селевкидам, Сенат поддержал иудейских фундаменталистов, восставших против цивилизации (тогдашний аналог ИГИЛ). Следует напомнить, что впоследствии римлянам пришлось вести две больших и кровавых войны с иудейским фундаментализмом, чтобы загнать джинна обратно в бутылку, причем Иудея так до конца и не была эллинизирована, и в конечном итоге победила эллинизм, предложив народам мира христианскую альтернативу.

Впрочем, Селевкиды – это хотя бы бывшие враги, «постсоветская Россия», но не менее бесцеремонно римляне обошлись со своим вернейшим союзником Пергамом («Польшей»). Царь Эвмен II, всю жизнь воевавший за Рим в самых трудных войнах, на старости лет был подвергнут откровенному унижению: Сенат стал подстрекать против него собственного брата, а когда это не удалось, то (в 166 г. до н.э.) объявил на него «сбор компромата», призывая всех мелких шестерок выдвигать обвинения и делиться с Римом своими обидами на Пергам. Посланец Сената Гай Сульпиций «по прибытии в Азию обратился к жителям значительнейших городов с приглашением явиться к нему в определенный срок в Сарды, если у кого есть жалоба на Эвмена. Вслед за сим он сам прибыл в Сарды, в течение десяти дней восседал в гимнаcии и выслушивал обвинителей; при этом Гай охотно допускал всевозможные оскорбления и обиды против царя» (Полибий, «Всеобщая история», книга XXXI). При этом официально Эвмен числился «другом римского народа». Впоследствии римляне развязали руки мелкому прыщу, царьку Вифинии Пруссию II, причислив его к «друзьям Римского народа» и уровняв его в этом качестве с Атталидами (хотя его отец сражался против римской коалиции рука об руку с Ганнибалом). «Саакашвили» тут же использовал дружбу с Римом для грабительского набега на процветающий и богатый Пергам (в 156 г. до н.э.). Когда возмущенный царь Пергама Аттал II задумал покарать «Тбилиси», из Рима последовал приказ отвести войска.

Возвращаясь к определению точной даты римского Поворота, я бы отнес ее к более раннему времени - к 180-179 г. до н.э. Третья война с Македонией, к которой этот Поворот привязывают историки, сама была уже следствием нового подхода к международной политике. При прежней внешнеполитической концепции Македонию можно было не трогать или приструнить сугубо дипломатическими средствами. Однако в новой ситуации достаточной виной стало уже то, что страна не желает деградировать и поддерживает у себя компетентное управление.

«Он [Эвмен II, выступая перед Сенатом] ставил ему [Персею Македонскому] в вину и его трудолюбие и трезвый образ жизни, хотя он был столь молодым, и что он в короткое время заслужил от многих любовь и похвалу. Не упуская ничего, что скорее могло бы вызвать зависть, ненависть и страх, чем прямые обвинения, Эвмен настойчиво советовал сенату остерегаться молодого врага, столь прославленного и столь близкого их соседа. Сенат же, на деле не желая иметь рядом царя разумного, трудолюбивого и по отношению ко многим милостивого, столь быстро возвысившегося, являющегося наследственным их врагом, на словах же обвиняя его в том, что перед тем приводил Эвмен, решил воевать с Персеем». (Аппиан. Римская история, Книга IX)

Настоящей датой Поворота «от доблести к подлости» можно считать выступление в Сенате ок. 180 г. до н.э. ахейского представителя Калликрата – «Новодворской» Ахейского Союза. Античная «Новодворская» объяснила сенаторам, что их ставка на лучших граждан в союзных и вассальных государствах является ошибкой. Лучшие граждане – всегда патриоты, национальные интересы своих стран они ставят превыше интересов Рима, национальные конституции и законы для них первенствуют над указаниями Сената. Они могут быть преданы Риму только поверхностно, в определенных рамках, насколько это не противоречит национальным интересам и достоинству их народов, и местное «быдло» (демократический плебс) их в этом патриотизме всегда поддерживает. Поэтому истинные лакеи и шестерки Рима, готовые выполнять любые пожелания Сената, отбрасывая в сторону законы и интересы своих стран, всегда оказываются в меньшинстве: против них объединяются и лучшие граждане, и народ. Если Рим хочет править миром как Господин, то он должен сделать ставку на откровенную мразь, на подонков, на врагов своих народов, которые не знают стыда и готовы услужить Риму любой ценой. Он должен всемерно поддерживать этих негодяев, предоставить им статус своих единственных друзей и дать им возможность запугивать свои народы угрозой римского вторжения. Тогда «быдло» испугается, лучшие граждане останутся в меньшинстве, и верх возьмут национал-предатели, готовые беспрекословно выполнять любые капризы Сената. И вот, вместо того чтобы нянчиться и разводить политес с самостоятельными союзниками, как сегодня, Рим будет свободно распоряжаться униженными шестерками, приказывая им все, что заблагорассудится.

На римский Сенат выступление «Новодворской» произвело колоссальное впечатление. Поскольку в Риме и Италии своих «Новодворских» и «Ковалевых» не было, они изумились, осознав, что в греческом мире национал-предатели - это довольно распространенный типаж и что с этими людьми можно вести дела. И тогда римляне решили упростить себе жизнь, отказаться от сотрудничества с лояльными патриотическими элитами (как было принято ими издревле в отношениях с италийскими союзниками), и в греческом мире сделать ставку на негодяев и национал-предателей. Совершенно на американский манер, римляне возвели эллинское национал-предательство в формат социального лифта, успешно конкурирующего с прежними социальными лифтами, обеспечивавшими воспроизводство эллинистических элит. Римлян тут обвинять не стоит: они рационально воспользовались слабостью эллинского мира, тем, что эллины (в отличие от италиков) давали дышать своим национал-предателям и не разрывали их на части в самый момент их проявления. Как показывает античный опыт, перед лицом экспансии Рима это совершенно непростительная слабость. Вот тема для историков современности: оценить, насколько аналогичный поворот в американской политике был ускорен близким знакомством американского истеблишмента с моральным обликом советских диссидентов и перестройщиков, с российскими оппозиционерами.

Возвращаясь к ремарке Обогуева, следует заметить, что там имеется терминологическая неточность. Автор употребляет термин «клиентилистско-вассальная сфера», тем самым отсылая к взаимоотношениям патрон-клиент и сеньор-вассал. Можно подумать, будто суть американского (и римского) Поворота в том, чтобы из прежде самостоятельных партнеров сделать верных вассалов. Это в корне неверное представление, которое дорого обошлось многим античным политикам, пытавшимся выстраивать с Римом именно «вассальные» отношения. На самом деле римский (и американский) Поворот прилагался к уже «готовым» вассалам и состоял в том, чтобы понизить вассалов до уровня лакеев. Вассал имеет свое достоинство и свои права. Его отношения с сеньором взаимны, и если сеньор попирает права вассала, тот имеет законное право на сопротивление, в том числе вооруженное. Собственно, все ключевые державы Средиземноморья – Карфаген, Македония, Сирия, Египет, Пергам, Ахейский Союз, - стали вассалами Рима еще до начала Поворота. Но с переходом от простой Гегемонии к строительству Мирового Государства с этими «феодальными вольностями», естественно, следовало покончить. И тут как нельзя к месту пришлось откровение Калликрата. Римляне осознали, что низвести эллинские элиты до уровня лакеев гораздо легче, чем это казалось ранее. И во всех зависимых государствах они стали бороться с вассалами и приводить к власти лакеев. А когда старые лакеи «матерели» и пытались вырасти в вассалов, их заменяли новыми лакеями. Это и есть фундаментальная логика римской (и американской) внешней политики после Поворота.

Ключевое отличие лакея от вассала – то, что он вынужден потакать не только рациональным и законным решениям сеньора, но и любой бессмысленной барской блажи. Возможно, Америка потому и «блажит» сегодня так часто, что проводит перманентное тестирование своих вассалов на готовность к лакейству. Это основная тема стенаний ориентирующихся на Америку политиков: Америка стала вести себя так, что «благородный вассал» не может сохранить свое достоинство и вынужден или протестовать, нарываясь на наказание, или превращаться в полного лакея, над которым потешаются даже собственные «смерды». Вассалы страдают не от потери суверенитета (с этим они давно смирились), а от потери достоинства. Эти политики пытаются увещевать Америку, объясняя, что она тем самым наносит себе ущерб, что она могла бы добиваться своего, при этом позволяя вассальным правительствам сохранять лицо, хотя бы в глазах собственных народов. Но «фишка» в том, что радикальное «олакеивание» вассалов – это как раз главная цель нынешней американской политики, а все остальное – только предлог. Поэтому и «темы» для олакеивания выбираются зачастую подчеркнуто незначительные или комедийные (подвиги Pussy Riot и т.п.).

Если мы посмотрим на карты римской экспансии, то легко поймем, что политика Великого Поворота - это не какой-то «взбрык» от «морального разложения» и «утраты нравственных ориентиров», а логичный этап реализации римской имперской идеи. На первом этапе римляне (и американцы) добивались гегемонии, максимально используя для этого благорасположение и поддержку региональных держав, желающих удовольствоваться выгодным статусом римских вассалов. Для этого им нужен был имидж честных и благородных партнеров, «освободителей», и они этот имидж старательно культивировали. Но когда гегемония Рима (и США) стала неоспоримой, наступило время для второго логического этапа: олакеивания и дробления вассальных образований для их последующего поглощения растущей Империей. И на этом этапе Риму (и Америке) понадобился имидж Домины, Строгой Госпожи, чтобы подавить у вассалов, превращаемых в лакеев и уничтожаемых, всякую волю к сопротивлению. Затем, после полного олакеивания и раздробления, наступит этап прямого поглощения (на деле второй и третий логический этапы по времени пересекались, поскольку для разных регионов включались в разное время).

Америка, как справедливо указал Обогуев, действительно сделала «выбор в пользу реал-политических интересов против ценностной базы». Только нужно понимать, что это «ценностная база» международного феодализма и противостоящие ей «реал-политические интересы» грядущего Планетарного Полицейского Государства. Сейчас, в ином масштабе, повторяются те же процессы, которые происходили в раннее Новое Время при трансформации феодальных королевств в централизованные страны. С точки зрения прежней этики вассальных отношений, королевская власть вела себя совершенно бессовестно, «не по понятиям», попирая освященные временем традиции и все мыслимые нормы феодальной этики. Она сажала феодалов в железные клетки, разрушала их замки, отнимала у регионов их исконные свободы, произвольно облагала новыми налогами, пренебрегала полномочиями исконных провинциальных представительных органов (а то и вовсе их разгоняла), посылала своих комиссаров, которые смеялись в лицо региональным элитам и творили произвол. Попытки протеста подавлялись военной силой. Типичный пример – расправа испанского короля с восстанием объединенных городских коммун Кастилии в 1520-22 гг. Во Франции в 1675 г. разразилась настоящая война короля с провинциями («Восстание гербовой бумаги»), которые отстаивали свои законные, освященные традициями автономные права. Германия впоследствии тоже объединялась «железом и кровью». Сейчас свои мятежные регионы уничтожает Украина, при полном одобрении и рукоплесканиях со стороны самых демократических стран мира.

С точки зрения будущего Мирового Государства, нынешние «суверенные страны» - это тоже всего лишь регионы, одержимые сепаратизмом и феодальной вольницей. Международное право, как оно сложилось к концу XX века, - всего лишь «феодальный кодекс», освящающий эту вольницу, который, с развитием процессов мировой централизации, должен быть выброшен в мусорную корзину и заменен на «Кодекс Рабской Казармы». «Во имя светлого будущего», автономные вассалы должны быть низведены до положения бесправных лакеев перед лицом Мирового Гегемона.

У людей, которые смотрят на этот процесс с точки зрения ценностной базы международного феодализма, естественно, возникает ощущение, что прежде «добрый и мудрый» Гегемон вдруг «выродился», превратился в стаю алчных хищников, готов ради копеечного интереса пожертвовать «стабильностью» феодальной системы и погрузить весь мир в хаос и произвол. Но вассалы сами накликали это «перерождение», позволив Гегемону сокрушить альтернативные центры силы и благополучно завершить первый этап движения к Мировой Империи. Все, что происходит далее, – это логичное и последовательное выполнение второй части Плана. И в этом сценарии находят свое логичное место даже сугубо пищеварительные позывы элиты Гегемона, ее перерождение из «клуба мудрых доблестных мужей» в «стаю алчных подонков».

Хищник осуществляет свою полезную роль в биосфере, отдавая себя на волю своим хищным инстинктам. Он просто давит и жрет все, что поймает, и именно в этом состоит его миссия в экосистеме. И прежде всего он должен безжалостно истребить всех менее удачливых хищников, которые неэффективно используют ресурсы. Хищник, который вдруг сделался толерантным вегетарианцем («пандой»), – это плохой, вымирающий хищник. Точно также и с элитой Гегемона – суперхищником в масштабе всего Земного шара. Эгоистичный и хищнический характер элиты Гегемона, ее циничное издевательство над подчиненными элитами, вовсе не означают, что она тем самым «тормозит исторический прогресс», «отбрасывает мир в прошлое» и т.п. Может так оказаться, что именно своим подлым хищничеством и гнусным глумлением над побежденными капитулянтами она его, наоборот, ускоряет. К примеру, конкистадоры грубо и бестолково погубили цивилизации Ацтеков, Инков и Майя, руководствуясь исключительно жаждой сиюминутной наживы. Но тем самым они подстегнули развитие собственной, западной цивилизации. Гнусное хищничество римской элиты II-I века до н.э. само по себе способствовало процессу «переплавки» лоскутного греко-римского мира в нечто единое. В ходе этого хищничества гордые вассалы были опущены до уровня покорных лакеев и коронованных секс-рабов, а всевозможные протесты и сепаратизмы провоцировались, а потом жестоко подавлялись. Августу, который пришел на пепелище эллинизма, уже можно было ограничиться исключительно ролью «доброго следователя», принимая хвалы от благодарного человечества.

8. ЛОВУШКИ ДЛЯ КАПИТУЛЯНТОВ

В предыдущей части мы выяснили, что Великий Поворот от Гегемонии к Мировой Империи для подвластных элит означает конец Эры Вассалов и наступление Эры Лакеев. Дмитрий Пучков в своем фирменном «гоблиновском» переводе «Властелина Колец» выразил эту мысль предельно четко: «У Саурона нет партнеров, только шестерки». Но осознание отстает от перемен, и бывшие вассалы продолжают мыслить прежними «феодальными» категориями. Ранее, отказываясь от своего суверенитета ради удобного статуса вассала, они почему-то были уверены, что это навсегда, но вдруг оказывается, что статус вассала - лишь мимолетная переходная ступень к превращению в подданных. Ключевая иллюзия политиков Эры Поворота - вера в то, что Гегемон дорожит достигнутой стабильностью, и что его устраивает сложившийся феодальный status quo. Тогда как для Гегемона это только стартовая точка в строительстве Мировой Империи. Не понимая этого, зависимые от Рима (Америки) политики питают надежду, что в отношениях с Римом (с Америкой) можно выбрать некоторый средний путь: не вызывать неудовольствие Рима и в то же время не опускаться до полного лакейства, сохраняя права и достоинство полусуверенного вассала. Эта иллюзия на практике приводила (и приводит) вассала к пяти типичным ошибкам.

1) Первая ошибка: надежда на то, что в обмен на серьезные уступки, на добровольное сокращение сферы влияния можно выкроить себе «защищенное пространство», где вассалу будет позволено распоряжаться по собственному усмотрению, не оглядываясь на Рим. «Забирайте без боя 90% нашей сферы влияния, но вот на оставшихся 10% не лезьте в наши дела». Рим охотно поддерживал эту иллюзию, но периодически вынуждал вассала перезаключать такие соглашения на все менее выгодных для него условиях, с тенденцией к превращению в полного лакея. Любые такие договоры, с точки зрения Рима, были просто новыми рубежами, с которых начинался новый виток римского наступления на свободу вассала. Добровольный отказ вассала от 90% сферы влияния или от 90% своих исконных свобод позволял Риму более сосредоточенно и с более выгодной стартовой позиции лезть в оставшиеся у вассала 10%. Первым это прочувствовал на своей шкуре не Путин, потопивший ради удовольствия Америки станцию «Мир», а царь Македонии Филипп V. Отказавшись в отношениях с Римом от изрядной доли своего суверенитета, он наивно полагал, что римлянам вполне достаточно этого превращения бывшего глобального противника в послушную его воле региональную державу. В надежде на это он приложил немалые усилия, чтобы помочь Риму сокрушить Антиоха III. Но «в награду» римляне отобрали у него все трофеи этой войны и заставили его судиться перед лицом сената с толпой мелких региональных лимитрофов, у которых были претензии к политике Македонии.

2) Вторая ошибка: надежда на то, что лояльность Риму и оказание ему бесценных услуг заставит Рим дорожить внутренней стабильностью вассального государства. Дорожа своим полезным и преданным слугой, римляне, якобы, откажутся от попыток поднять мятеж окраины или поддержать альтернативного претендента на власть, не будут вмешиваться в порядок престолонаследия. На самом деле римляне понимали, что если уж элита страны вступила на путь лакейства, то дестабилизация внутренней политики приведет к тому, что каждый следующий правитель будет чувствовать себя менее уверенно на своем троне и оттого будет еще более жалким и послушным лакеем Рима, чем предыдущий. Поэтому римляне не боялись «раскачивать лодку» в вассальных странах, всегда поддерживая очередного «Ходорковского» или очередную мятежную «Чечню». Первым это испытал все тот же несчастный Филипп Македонский, против которого римляне настроили собственного сына Деметрия и подтолкнули его к попытке государственного переворота. Жертвой такого же коварства чуть было не сделался престарелый Эвмен II, на которого пытались натравить собственного брата (но тот оказался умным). Но особенно наглядно это показывает многократное римское вмешательство во внутренние дела Державы Селевкидов, что в итоге привело к череде бесконечных междоусобиц и полному развалу этой самой крупной империи эллинистического мира, которая удерживала его «восточный фронтир».

3) Третья ошибка: надежда на то, что «связи в Риме», личная дружба с влиятельными представителями римского истеблишмента позволит добиться более мягкого отношения со стороны Сената и чуть ли не влиять на римскую политику изнутри. Многие наследники эллинистических тронов молодость проводили в Риме, обзаводились полезными связями, поддерживали дружбу с римской золотой молодежью – будущими консулами и сенаторами. На этом основании они надеялись, что римская верхушка будет относиться к ним как к «своим», что спорный вопрос всегда можно будет разрешить «по-свойски», что дружелюбный Сенат хотя бы позволит сохранить царю достоинство в глазах собственных подданных и не будет унижать понапрасну. На самом деле римские друзья эллинистических царей не только не становились их «агентами влияния» в Риме, но наоборот, рассматривались Сенатом как инструмент манипулирования этими царями и как способ еще более жестоко «ткнуть их носом» в их лакейских статус. Классический пример – история с Антиохом IV, когда он отразил неспровоцированную агрессию Египта и, в свою очередь, оккупировал эту страну. Сенат направил к нему Гая Попилия – его давнего знакомого по жизни в Риме. Вот как описывает дальнейшее Полибий:

«Когда Антиох уже издали приветствовал римского военачальника и протягивал ему правую руку, Попилий подал ему табличку с начертанным на ней определением сената, которую держал в руках, и предложил Антиоху прочитать тотчас. ...Когда царь по прочтении таблички сказал, что желает обсудить с друзьями полученное требование сената, Попилий совершил деяние, на мой взгляд, оскорбительное и до крайности высокомерное, именно: палкой из виноградной лозы, которую держал в руках, он провел черту кругом Антиоха и велел царю не выходя из этого круга, дать ответ на письмо. Царя поразила такая дерзость; однако после непродолжительного колебания он обещал исполнить все, чего требуют римляне. Теперь Попилий и его товарищи поздоровались с царем и все с одинаковым радушием приветствовали его. Письмо гласило: «прекратить немедленно войну с Птолемеем». Посему через несколько дней в определенный срок Антиох, недовольный и огорченный, увел обратно свои войска в Сирию; но тогда необходимо было покориться». (Полибий. Всеобщая история. Книга XXIX)

4) Четвертая ошибка: надежда на стратегический разум Гегемона, на то что Рим будет учитывать не только сиюминутные интересы, но и геополитическую ситуацию в целом. Поэтому он не станет ослаблять вассала, который выполняет стратегически важную миссию, провал которой в конечном итоге придется расхлебывать самим римлянам. Это рассуждения из серии «Не могут же они сдать всю Азию исламистам!» А вот могут. Рационально рассуждая, Держава Селевкидов, превратившись в лояльного римского вассала, могла надеяться на то, что Рим осознает ту важную миссию, которую она играет в Средней и Центральной Азии, постепенно эллинизируя этот регион и не давая подняться азиатским фундаменталистам. По сути, она играла роль хранителя обширных завоеваний Александра Македонского, которые впоследствии могли бы войти в состав Римской Империи целиком. Но римляне с упорством идиотов продолжали наносить ей удар за ударом, подстрекая раздоры за верховную власть и поддерживая азиатских сепаратистов. Ослабление Селевкидов завершилось парфянской катастрофой Антиоха VII в 129 г. до н.э., когда большая часть Азии была потеряна для эллинизма бесповоротно.

Римлянам впоследствии, несмотря на все усилия, не удалось продвинуться дальше Месопотамии, тогда как в ином случае они могли бы покорить все до границ Китая, получив прямой доступ к сказочно богатой и слабой в военном отношении Индии. Некоторое время свободу Азии защищала буферная Парфия с полуэллинизированной верхушкой, которую уже имперский Рим по глупости тоже ослабил и привел к краху. И тогда, в конце концов, в этом ареале вызрела настоящая фундаменталистская сила – религиозная Империя Сасанидов, которая нанесла Риму ряд чувствительных ударов и немало способствовала закату и перерождению античной цивилизации во второй половине III века. Таким образом, неразумно ослабляя Селевкидов, Рим подготовил почву для глобального поражения всей эллинистической цивилизации, включая и ее римскую ветвь.

Ошибка римлян в отношении Селевкидов (как и ошибка Америки в отношении России и ближневосточных светских режимов), впрочем, вполне объяснима. Гегемон в период Поворота к Мировой Империи сосредоточен на текущих задачах, он уверен, что после создания Империи ее мощи вполне хватит, чтобы потом наверстать все потери и справиться с проблемами окраин не хуже, чем это делали уничтожаемые региональные державы. Гегемон не учитывает, что некоторые процессы необратимы, и что большая империя – это не только большие возможности, но и большие проблемы, перегруженность которыми может связать руки для эффективных действий на окраинах. А когда на окраине вызреет и укрепится альтернативный Проект, то будет уже поздно. Разрушая основы светской индустриальной жизни в обширных регионах Земного шара, Америка добивается некоторых тактических успехов «здесь и сейчас», но в перспективе готовит финальное поражение западной цивилизации. Впрочем, осознание этого просчета Америки элитами региональных держав никак не может поправить их текущее положение. К тому моменту, когда Америка осознает, что раздел России между ЕС, Халифатом и Китаем был ее стратегическим просчетом, будет уже поздно.

5) Пятая ошибка: надежда на то, что местные элиты и народ можно спасти путем тотальной и безоговорочной капитуляции, чтобы радикально покончить с желанием Рима творить козни. Эту ошибку совершает вассал, осознавший опыт предыдущих четырех ошибок и пришедший к светлому выводу о том, что «сопротивление бесполезно». «Если Рим все равно не отвяжется, если Рим не устраивают малейшие остатки нашей самостоятельности, то давайте вообще откажемся от нее и попросим ввести у нас прямое римское правление». Такой «Хитрый План» был реализован в Пергаме, который, во избежание вероятной гражданской войны (с закулисным участием Рима) был, с согласия элит, передан Риму по завещанию последнего монарха. Рим получил уникальную возможность продемонстрировать народам Восточного Средиземноморья, что под прямым управлением Сената они будут жить не хуже, чем народы Италии. Кончилось это весьма неприглядно.

Во-первых, как показал пример Карфагена, Пергама и Новороссии, даже если 90% элит желают подставить свой зад Гегемону, то всегда найдутся патриотические 10%, которые поднимут освободительную войну (не без содействия зарубежных держав), и в горнило этой войны обрушится вся страна, а не только добровольные участники сопротивления. Таким образом, желая избежать самого страшного – римского военного катка в своей стране, - сторонники поспешной капитуляции, наоборот, скорее накликали его на свою голову. В Пергаме разгорелось многолетнее восстание Аристоника, за первые поражения от которого римляне в конечном итоге, не скупясь, отомстили мирному населению. (Кстати, Аристонику в рамках черного пиара инкриминировали «социально-революционные» мотивы и прочий «экстремизм-терроризм», но на самом деле он был столь же мало социальным революционером, как и нынешнее руководство ДНР и ЛНР. Освобождение рабов с целью пополнить ряды армии – это стандартная тактика, использовавшаяся в античную эпоху в том числе и самими римлянами)

Во-вторых, если народ и элита некоторой страны слишком легко отказываются от возможности защищать свою свободу, то новые господа догадываются, что со своим имуществом те готовы распрощаться столь же легко и безропотно. Провинция «Азия», в которую был преобразован Пергам, стала притчей во языцех фискального гнета, мздоимства и произвола со стороны римских властей и частных предпринимателей-откупщиков, получивших право взимать налоги с населения. Десятки тысяч людей из-за налоговых недоимок были вынуждены продавать в рабство свои семьи или самим становится рабами. Римские магистраты бессовестно обирали целые города. Ненависть некогда «проамериканского» населения к Риму стала столь всеобщей, что в последовавшем через полвека восстании и погроме римлян («Эфесская вечерня») главную роль играли богатые города Эгейского побережья, которые во времена выступления Аристоника из трусости сохраняли лояльность Риму.

В следующие полвека территория Пергама почти непрерывно была то полем военных действий во внешних и гражданских войнах Рима, то объектом военных реквизиций, а ее жители гибли от рук солдатчины и страдали от военных поборов. Дополнительным ударом по экономике стал расцвет пиратства в Средиземноморье, на которое римляне долгое время смотрели сквозь пальцы. Таким образом, для этой процветающей и богатой страны переход под римскую юрисдикцию добровольным и ненасильственным путем обошелся гораздо большей мерой страданий и разрушений, чем для многих других стран, включенных в Римскую Империю военной силой, после должного сопротивления.

В этом контексте интересно сравнить Пергам с Карфагеном. Хотя история взаимоотношений этих двух стран с Рим различается кардинально, кончили они примерно одинаково. Карфаген был самым страшным врагом Рима за всю его историю, но последние полвека своего существования он пытался загладить свою вину лакейством и капитулянтством. Однако это не помогло, римляне своими дикими требованиями спровоцировали народное восстание и уничтожили город. Цари Пергама, напротив, были верными римскими слугами с самого начала, причем инициативными слугами, типа поляка Бжезинского, не раз подталкивавшими Сенат двигаться дальше на пути Гегемонии. И Пергам они передали Риму превентивно, без всякой войны и даже без намека на угрозу таковой. Но в последний момент часть элит и населения предсказуемо «взбрыкнули», и в итоге наказание, по сути, оказалось одинаковым с Карфагеном.

Следует пояснить, что, хотя столица карфагенян была уничтожена полностью, но для большинства других городов страны пунийцев переход под прямую римскую юрисдикцию прошел относительно безболезненно. Утика, город №2 пунийской Африки, даже улучшила свое положение, превратившись в лидера нации. Серьезный ущерб этой территории был нанесен уже позже, во времена гражданской войны Цезаря и Помпея, когда обосновавшиеся здесь республиканцы проводили стратегию выжженной земли. В целом, если усреднить по региону, суммарный ущерб, нанесенный элитам и населению карфагенских владений за время Великого Поворота, вряд ли превосходит ущерб, нанесенный населению и элитам Пергамской державы. Но пунийцам хотя бы было понятно, за что их «утюжат»: их предшествующие войны с Римом давали повод для римской мести и по-человечески объясняли римскую жестокость. У бедных пергамцев не было даже такой отрады.

Это хороший исторический урок: на этапе Великого Поворота готовность к капитуляции не вознаграждается, и лакействующих шестерок в итоге может постигнуть даже худшая участь, чем открытых врагов Гегемона. На эту тему любит писать Алексей Богословский: «В политике и войнах рассуждения на тему "мы всегда можем задрать лапки к верху" это наживка для дураков. Даже безоговорочная капитуляцию это не гарантия спасения от Гааги или Нюрнберга». Идея «капитуляции как последнего выхода», который (якобы) всегда открыт для элиты, уставшей бороться с Римом, - это иллюзия Эры Вассалов. В Эру Лакеев правила меняются. Само понятие «капитуляции» к лакеям неприменимо: они изначально для Хозяина только «скот», который должен выполнять приказы без ропота и пререканий, причем их судьба не является предметом переговоров, а зависит исключительно от сиюминутной прихоти Хозяина. Захочет Хозяин поджарить лакея на медленном огне, просто для развлечения – принимай с охотой, и цени, что твоя жизнь (и смерть) хотя бы в таком качестве были полезны Господину. Лакей должен радоваться, если своей бессмысленной смертью хоть на секунду улучшит настроение Хозяина. Именно такой самоотверженности ждет сегодня Америка от подвластных элит, а их потакание инстинкту самосохранения рассматривается как бунт, требующий усмирения. Собственно, это и понятно: низведение Планеты до конгломерата муниципальных атомов требует уничтожения всех элит, которые находятся выше муниципального уровня. Гегемон хочет от них не капитуляции и покорности, а показательной самоликвидации, причем настолько радикальной, чтобы на освободившемся от них месте не возникли новые элиты с претензией на автономию.

В заключение этой саги об обманутых капитулянтах приведу отрывок из Аппиана, где описывается реакция карфагенян, когда они узнали о коварстве Рима и о том, что своим лакейством они не только не спасли свой город, но, наоборот, оставили его безоружным перед лицом неизбежного уничтожения.

«И тут начались несказанные и безумные стенания; так, говорят, менады в вакхическом исступлении произносят дикие, нечеловеческие речи. Одни стали мучить и терзать, как виновников этого коварства, тех из старейшин, которые внесли предложение дать заложников; другие так поступали с теми, кто советовал выдать оружие; иные бросали камнями в послов, как вестников бедствий; иные разбежались по городу. Тех италийцев, которые еще были среди них, так как это бедствие надвинулось неожиданно и без всякого объявления, они подвергли различным мучениям, приговаривая, что они отплачивают им за заложников, за выдачу оружия и за обман.

Весь город наполнился стенаниями и воплями гнева, страхом и угрозами; на улицах они связывали своих самых близких и бежали в святилища, как в убежища; они поносили богов, говоря, что они не могли охранить самих себя. Другие же бросились к арсеналам и плакали, видя их пустыми. Иные бежали к верфям и оплакивали корабли, выданные вероломным врагам. Некоторые звали по именам слонов, как будто те были еще здесь, они поносили и своих предков и самих себя, говоря, что следовало, не передавая ни кораблей, ни слонов, не внося дани, не передавая оружия, умереть вместе с родиной, когда она была в полном вооружении. Более же всего гнев их разжигали матери заложников; как некие эриннии из трагедии, они с завыванием кидались на каждого встречного, напоминая о выдаче детей и о своих предсказаниях; они насмехались над ними, говоря, что боги должны защищать их вместо детей. Небольшая часть, которая еще не потеряла головы, стала запирать ворота и вместо катапульт сносить на стену камни.

Совет в тот же день постановил воевать и объявил об освобождении рабов; полководцем же избрали для внешних действий Гасдрубала, которого раньше они присудили к смертной казни, имевшего уже собранными двадцать тысяч человек. И кто-то быстро отправился к нему с просьбой не помнить зла на отечество, находящееся в крайней опасности, и не возлагать на него теперь ответственности за то, что по необходимости из-за страха перед римлянами несправедливо сделано против него. Внутри же стен полководцем был выбран другой Гасдрубал, внук Массанассы по дочери. Они отправили послов и к консулам, вновь прося перемирия на тридцать дней, чтобы отправить посольство в Рим. Потерпев неудачу и на этот раз, они почувствовали в себе удивительную перемену и решимость лучше претерпеть что угодно, чем покинуть город. В результате перемены настроения их быстро наполнила бодрость. Все государственные и священные участки и все другие обширные помещения были превращены в мастерские. Работали вместе и мужчины и женщины и днем и ночью, отдыхая и получая пищу посменно в назначенном размере. Они вырабатывали каждый день по сто щитов, по триста мечей, по тысяче стрел для катапульт; дротиков и длинных копий пятьсот, и катапульт, сколько смогут. Для того чтобы их натягивать, они остригли женщин ввиду недостатка в другом волосе». (Аппиан, Римская история, Книга VIII)

Этот отрывок отчасти дает ответ на вопрос «Что делать?» в аналогичной ситуации. «Запирать ворота и сносить на стену камни». Похоже на то, что старик Аппиан здесь под видом исторического очерка набросал для будущего универсальную программу народно-патриотической революции. Эту программу потом понимающие люди «под копирку» использовали в течение последующих тысячелетий. Не отсюда ли французские революционеры вычитали идею «женщин-фурий», как значимой революционной силы, а якобинцы - идею всеобщей трудовой мобилизации?

Впрочем, главный пункт этой программы - растерзание национал-предателей, - революционеры, похоже, всякий раз изобретают самостоятельно. Чистка элиты от национал-предателей и ликвидация национал-предательских социальных лифтов - это верный знак для населения и средних слоев, что дело пошло всерьез. Когда о «патриотическом повороте» рассуждают без надетых на пики отрубленных вельможных голов и повешенных за ноги «квислингов», это всего лишь часть торга относительно условий капитуляции. Поверившие в такое «вставание с колен» управленцы среднего звена и народные массы будут неизбежно преданы и наказаны вдвойне. В этом смысле репрессии против «ленинской гвардии» палачей и шпионов в 30-е годы были не только элементом внутренних разборок в руководстве СССР, но жертвоприношением для снискания народного доверия, без которого патриотический подъем 41-45 гг. вряд ли был бы возможен.

Якобинская Франция и осажденный Карфаген равным образом демонстрируют еще одно интересное качество патриотического террора против элитарных национал-предателей: это не только проявление мстительности, но и вполне конструктивная мера, освобождающая скованную энергию народа. Карфаген после растерзания капитулянтов буквально ожил, вышел из спячки, и хотя стратегически все было уже проиграно, но даже в этой безнадежной ситуации люди приободрились и сумели продержаться целых три года. Это не случайность: национал-предательство - не просто политическая позиция, оно связано с внутренней порчей человека, с универсальной ненавистью к позитивным проявлениям человеческой природы. Если национал-предатели занимают в социуме командные высоты, то они омертвляют все вокруг себя, блокируют творческую энергию тысяч людей. Поэтому истребление высокопоставленных национал-предателей оборачивается столь мощным «допингом» для страны, который компенсирует и непрофессионализм новой власти, и «перегибы» террора. Это хорошо показал опыт якобинцев, которые, совершая кучу глупостей, в военной сфере и в сфере национальной мобилизации смогли добиться большего, чем более просвещенные и компетентные революционеры первой волны, и даже больше, чем старая французская элита, несмотря на ее профессионализм и нерастраченные ресурсы Франции.

Эти соображения парадоксальным образом меняют смысл репрессивной политики в адрес национал-предателей. Взрослое общество может позволить себе свободу слова и плюрализм мнений в политике, поэтому идея уничтожить «пятую колонну» просто для того, чтобы заткнуть ей рот, неприемлема и аморальна. Но открыто высказываемая политическая позиция – лишь вершина айсберга национал-предательства. Последнее оказывает гораздо большее разрушительное действие помимо политики, в тех прикладных сферах жизни, где его представители занимают командные высоты. В этом смысле российские национал-предатели в элите должны быть наказаны не за их сиюминутные симпатии к украинскому нацизму (это только маркер), а за их деструктивное влияние на развитие экономики, культуры и общественной жизни в России в течение последних двух десятилетий. В общем случае, мудрое патриотическое правительство, сохранив обществу возможность высказывать любые мнения, и даже отчасти поощряя различных «мелких сошек» на антинациональную пропаганду, тем самым будет провоцировать на «каминг аут» тех национал-предателей, которые, по своему статусу и влиянию, нанесли существенный ущерб и представляют действительную опасность.

9. АНТИОХ ВЛАДИМИРОВИЧ ПУТИН

На этапе Поворота от Гегемонии к Мировой Империи задача ослабления и разрушения крупных государственных образований (и союзов государств) является для Гегемона приоритетной, и ради этого он готов пренебречь любыми другими задачами, принести в жертву свои экономические интересы, а также смириться с возможными геополитическими осложнениями в будущем. Более того, на время решения этой задачи Гегемон готов воздержаться от новых территориальных приобретений, какими бы соблазнительными они ни казались. Так что для внешнего наблюдателя его деятельность по дезинтеграции мира выглядит безумной «альтруистической» мистерией «разрушения ради разрушения». К примеру, Рим, получив по итогам двух первых войн с Македонией (к 197 г. до н.э.) небольшой плацдарм на западе Балканского полуострова, прекратил территориальную экспансию в ареале эллинизма почти на полвека. Но при этом продолжал долбить эллинистический мир молотком, перемалывая в мелкую крошку. За это время была овассалена и постепенно ослаблена держава Селевкидов; приведен в ничтожество Этолийский Союз; разбита и разделена на 4 «украины» Македония; разгромлен и опустошен Эпир; дезорганизован национал-предателями Ахейский Союз; укрощены амбиции Родоса и Пергама; посажен на короткий поводок Египет; приведен к полному лакейству Карфаген. Очередные территории были присоединены к Республике только после 150 г. до н.э., когда в Средиземноморье уже не осталось держав, имеющих силу и желание это оспорить. Так что люди, надеющиеся сразу после «танков НАТО в Москве» сделать свои регионы штатами США, крупно заблуждаются. К тому же, как показал опыт Карфагена и Пергама (см. предыдущую главу), «непротивленцы» и капитулянты нередко получают даже большее наказание, чем «бунтовщики».

Многие элиты на этом этапе подвержены иллюзии о том, что их полезность для Рима в плане экономики и геополитики позволит избежать общего удела. Между тем, господство над миром - это игра с нулевой суммой, и любой ущерб оправдан, при условии что остальные получат еще больший ущерб. Эту тему мы уже обсуждали в предыдущей главе. Увещевать Америку тем, что сохранение России или Китая необходимо для поддержания стабильности в Евразии и в мире совершенно бессмысленно, коль скоро эта «стабильность» тормозит распад России и Китая на отдельные куски, более удобные для включения в Pax Americana. Державы и элиты, которые еще не окончательно низведены к положению лакеев и хотя бы в теории имеют ресурсы к сопротивлению, должны осознавать, что они раздражают Гегемона уже самим фактом своего существования. Этого многие не понимают, и не только в России. Типичный пример - китайский политик Fu Ying, которая в беседе с Киссинджером упрекнула Америку в том, что та не привыкла иметь дело с равными, что она делит весь мир на ведомых союзников, послушно следующих в ее фарватере, и на врагов, которых надо сокрушить. Похоже, китайцы надеются, что, дергая за экономические ниточки, смогут заставить Америку их уважать и вступить с ними в равноправный симбиоз. На самом деле лучшее из того, чего они могут добиться, – стать последними в очереди на поглощение. Не понимая всю меру опасности, которая над ними нависла, убаюкивая себя мыслями о преимущественно экономической мотивации Гегемона, о том, что ему «выгодна стабильность», элиты региональных держав рискуют совершить непоправимые ошибки, которые еще более сократят их возможности и приблизят час расплаты.

В этом контексте интересно разобрать первое столкновение Рима с Державой Селевкидов (192-188 гг. до н.э.). Хотя в этот момент Поворот от Гегемонии к Империи в римской политике еще не оформился окончательно, а царство Селевкидов все еще оставалось равностатусной Риму суверенной державой, здесь можно отыскать интересные параллели с нынешними взаимоотношениями Америки и России. За десятилетие перед столкновением с Римом царь Антиох III Великий восстановил целостность своей державы и приструнил своих азиатских вассалов. Собственно, «Великим» его назвали именно за успехи первой половины царствования, когда он возродил и привел к стабильности уже начавшую распадаться страну. Наконец, для него пришло время обратить внимание на западную окраину Империи и восстановить влияние Селевкидов в исконно принадлежавшем ей регионе Малой Азии. Кроме того, Антиох решил воспользоваться вакуумом власти в Эгейском регионе, который образовался после ослабления Македонии Римом и последующего самоустранения римлян от активного вмешательства в дела освобожденных ими эллинов.

1) Первой ошибкой Антиоха стало недостаточное понимание римского взгляда на разграничение сфер влияния и недооценка той решимости, с какой римляне будут его защищать. С точки зрения Антиоха, «украинский» регион Малой Азии – это традиционная сфера влияния Селевкидов, и у римлян нет никакого права сюда влезать. Буферной зоной между двумя державами, где Риму и Селевкидам допустимо вести игру и конкурировать за влияние, он полагал Эгеиду и континентальную Элладу (тогдашний геополитический аналог современной «Европы»). И это тоже был традиционный взгляд эллинистической геополитики, укоренившийся за предыдущее столетие. Римский взгляд был иным. Континентальную Элладу, только что освобожденную от македонской гегемонии, Рим считал своей исключительной сферой влияния, куда влезать иным державам совершенно недопустимо. Буферной зоной, где возможна свободная конкуренция за влияние, Сенат считал «украинскую» Малую Азию, где он был намерен поддерживать своих союзников в лице Пергама, Родоса и ряда прибрежных эллинских городов, в то же время допуская умеренную контригру Антиоха.

На беду, «Антиох Владимирович» считал себя великим дипломатом, и, безусловно, был таковым, но только во взаимоотношениях с восточными царьками. В дипломатии он привык к восточному торгу о цене. Он не воспринял всерьез простую европейскую манеру римлян, которые ровным голосом изложили ему ровно то, чего они хотят, и от чего не отступят даже ценой войны: «Освободить эллинские города и не лезть в Европу». Ему показалось, что с их стороны это лишь стартовая позиция для торга, а не ультиматум. Навыки «восточной дипломатии» оказались бесполезны и в переговорах с потенциальными греческими союзниками. Пустые обещания он принял за дипломатический успех и всерьез рассчитывал на сильную антиримскую коалицию («нам помогут Китай и Индия!»). Оставаясь в плену этих иллюзий, он совершил следующую ошибку.

2) Второй ошибкой Антиоха стало решение начать спарринг с Римом ограниченными средствами. Поскольку Эгейский регион он считал буферной зоной, а не законной римской сферой влияния, то надеялся, что римляне на его попытку «восстановить ГДР» ответят такими же ограниченными мерами, в духе локальных конфликтов эпохи Холодной войны. В итоге он отправил «ограниченный контингент» и попал в еще более проблематичную ситуацию, чем Путин на Украине. Америка, по крайней мере, не объявила России войну и пока задействовала только меры косвенного порядка. А Рим тут же включил «режим тотальной мобилизации» и потребовал того же от всех своих союзников в Эгеиде. И в этот момент оказалось, что Антиох вляпался в Мировую войну с Мировым Гегемоном, имея при себе всего 10 тысяч пехотинцев, 500 всадников и 6 слонов (остальное его войско еще не вернулось из далекого азиатского похода). И поскольку Рим вступил в эту войну всей своей массой и со всей решимостью, а Антиох – лишь небольшим экспедиционным корпусом, то многие потенциальные союзники Антиоха в Элладе решили не рисковать и стали на сторону Рима. А те, что все-таки рискнули (Этолийский Союз), были раздавлены превосходящей силой Рима и его союзников. В итоге из-за своих полумер Антиох потерял всех своих сторонников в Греции и остался один перед лицом Рима и мобилизованных Римом союзников (Македония, Ахейский Союз, Пергам, Родос и другие). Его флот был разгромлен и военные действия из «буферной зоны» переместились в его собственные азиатские владения. И уж теперь у него не оставалось иного выхода, как начать войну всерьез, в гораздо менее выгодной стратегической ситуации, чем это можно было сделать изначально.

Хотя прямой ущерб для военной мощи Селевкидов от этих первых поражений был невелик, непродуманное вторжение в Грецию сыграло роль фальстарта и во многом предопределило поражение в последовавшей большой войне. Этим фальстартом Антиох разочаровал и оттолкнул своих союзников, стимулировал консолидацию противников, ввел в уныние собственных силовиков и ободрил врагов. Антиоху следовало или вообще не начинать спарринг с Римом на территории, которую тот считал «своей», или вторгнуться в Элладу всей своей мощью и мобилизовать все эллинские государства на борьбу с Римом в «добровольно-принудительном порядке». При разумной дипломатии он мог бы перетянуть на свою сторону даже Ахейский Союз и Македонию (вместо этого он Македонию, наоборот, разозлил, по-шакальи забрав себе ряд территорий в районе Проливов, от которых царь Филипп был вынужден отказаться под давлением Рима). Тогда у него появился бы шанс затянуть войну на долгие годы на чужой территории, и если не выбросить Рим с Балкан, то добиться справедливого раздела континентальной Греции. Проливы и Малая Азия (которые по-настоящему были нужны Селевкидам) при этом оставались бы в глубоком тылу, в его полном распоряжении.

Можно было поступить еще круче - перенести войну в Италию, последовав рекомендациям карфагенского беженца Ганнибала:

«Ганнибал сказал: "...Мы пришли сюда без собственных сил, поверив этолийцам, которые нас сюда завлекали, что и лакедемоняне и Филипп будут нашими союзниками; но из них, как я слышу, лакедемоняне даже готовы воевать против нас в союзе с ахейцами, и Филиппа я не вижу рядом с тобою; а ведь в этой войне он может дать перевес той стороне, на которую он станет. Мое мнение остается прежним, - возможно скорее вызвать войско из Азии, а не надеяться на Аминандра и этолийцев; и когда войско прибудет, - опустошать Италию, для того чтобы, отвлеченные домашними бедствиями, римляне менее всего могли бы причинять тебе неприятности и, боясь за свое положение, они не могли бы никуда двинуться. ...с половиной кораблей надо опустошать побережье Италии, а другая половина должна находиться в засаде, в удобном месте, выжидая подходящего момента; ты же сам со всем пешим войском, занимая передовые позиции в Греции, недалеко от Италии, должен заставлять думать, что собираешься совершить вторжение, и если как-нибудь будешь в состоянии, то и вторгнуться. Филиппа надо постараться всяким способом привлечь на свою сторону, так как в этой войне он имеет наибольшее значение для той и другой стороны. Если же он не послушается тебя, пошли против него своего сына Селевка через Фракию, чтобы и он, облекаемый домашними бедами, ни в чем не мог быть полезен твоим врагам". Вот что сказал Ганнибал, это было наилучшее, но вследствие зависти к его славе и его таланту все другие, и не меньше других сам царь, отвергли все его предложения, чтобы не показалось, что Ганнибал превосходит их всех талантом вождя, и чтобы слава будущих побед не была приписана ему». (Аппиан. Римская история. Книга XI)

Не следует считать это маниловщиной: у Антиоха имелись ресурсы, чтобы действовать по плану Ганнибала. При этом большая часть эллинских союзников Рима была бы нейтрализована, и Антиох имел бы против себя вдвое меньшие силы, чем те, с которыми ему пришлось иметь дело впоследствии. Во всяком случае, сами римляне поначалу восприняли угрозу со стороны Антиоха вполне серьезно.

«Так как Антиох был властителем всей Внутренней Азии, многих народов и, за небольшим исключением, всей приморской области, так как он уже стоял твердой ногой в Греции, имел славу страшного завоевателя и достаточное снаряжение, так как он совершил в войнах против других народов много блестящих подвигов, откуда и пошло его прозвище «Великий», то римляне опасались, что война для них будет длительной и тяжелой. Под большим подозрением был у них Филипп Македонский, недавно побежденный ими, и карфагеняне: они боялись, будут ли они, карфагеняне, сохранять верность договору с ними, так как ведь Ганнибал был у Антиоха. И относительно других подчиненных им народов у них было подозрение, как бы с их стороны, в надежде на Антиоха, не произошло какое-либо восстание. Поэтому они к ним всем послали войска для мирного за ними наблюдения... Как это бывает при большом страхе, римляне беспокоились и за Италию, будет ли она им верна и постоянна в войне с Антиохом. Они поэтому послали большое пешее войско в Тарент наблюдать за возможным вторжением, а флот должен был плавать вдоль побережья. Таков был страх в первое время перед Антиохом». (Аппиан. Римская история. Книга XI)

Конечно, учитывая уважение Рима к масштабу и ресурсам самой могущественной державы эллинизма, лучше было бы не доводить дело до прямого столкновения, которое обнажило ее слабость, и в буферных зонах активизировать сугубо дипломатические инструменты, использовать подкуп. Это позволило бы на долгие годы сохранить у Сената преувеличенное представление о возможностях Селевкидов и отстоять национальные интересы сугубо дипломатическими методами. Но после того как вторжение Антиоха в Европу окончилось бесславным пшиком, и лично царь при этом проявил себя малодушно и непоследовательно, Сирия стала рассматриваться римской элитой уже не как равновеликий соперник, достойный уважения, а как «Добыча».

3) Третья ошибка Антиоха - надежда на то, что примирение с Римом можно купить ценой умеренных односторонних уступок, сделанных еще до заключения мира. Он действовал так, как если бы верил, что у римлян, когда они без боя получат почти все, за что боролись, исчезнет мотив для продолжения военных действий, и можно будет заключить почетный мир без лишнего риска. Он без должного сопротивления сдал все ранее занятые плацдармы в Европе, потом без боя позволил римлянам переправиться в Азию через Геллеспонт и соединить силы с Пергамом. «Слив Новороссию», царь спокойно поджидал римлян на государственной границе и засылал переговорщиков. Однако римляне ответили на его условия громким хохотом и дали понять, что расценивают его отступление как признак трусости, слабости и некомпетентности, и поэтому их аппетиты существенно возросли. Вот что повелел передать Сципион в ответ на мирные предложения Антиоха:

«Если бы царь выступал с этими предложениями еще в то время, когда владел Лисимахией и проходом к Херсонесу, то мог бы легко рассчитывать на согласие противника. Равным образом царь мог бы получить удовлетворение и в том случае, если бы после потери сих местностей все-таки подошел к Геллеспонту впереди своего войска и, отправляя посольство с этими самыми условиями, ясно показал бы решимость воспрепятствовать переправе римлян. “Но являться с предложением мира на равных условиях теперь, когда царь не помешал нашим войскам вступить в Азию, дал себя не только взнуздать, но и оседлать, значит, наверное потерпеть неудачу и обмануться в ожидании”». (Полибий. Всеобщая история. Книга XXI)

4) Четвертой ошибкой Антиоха, после первых поражений и ясно обозначившегося желания римлян превратить его в вассала, стало нежелание признать, что в этой войне для него на карту поставлено все, а не только прежняя слава и престиж. Загнанный в Азию, он должен был отказаться от всех сторонних мотивов и расчетов, и использовать в борьбе все имеющиеся шансы и ресурсы. Между тем, даже в этой ситуации он в ряде случаев принес военную эффективность в жертву соображениям комфорта, престижа и условностям внутренней политики. Это отчасти подобно тому, как сейчас в России власть пытается бороться с экономическим удушением со стороны Запада, ни на йоту не изменив компрадорский, антинациональный характер экономики и не покушаясь на прибыли олигархов, продолжающих вывозить капитал из страны. Антиох аналогично вел себя в военной сфере. Вместо перехода к затяжной войне в том формате, который представлял бы для римлян наибольшие затруднения, Антиох поплыл по течению, подставил всю свою армию под поражение и сделал неизбежной последующую капитуляцию.

Понимая, насколько фатальным для него будет поражение в большом генеральном сражении, ему следовало с главной армией бесконечно отступать вглубь Малой Азии, оставляя на пути римлян «выжженную землю», и тревожить мобильными отрядами их коммуникации. Самый крупный такой отряд, в 10-20 тысяч человек, можно было поставить под начало Ганнибала, который, в бытность свою в Италии, показал особое искусство и непобедимость в такого рода войне. Ганнибал, опираясь на крепости и горы, действовал бы на фланге и в тылу у римской армии, уничтожая мелкие отделившиеся отряды, освобождая захваченные города и до крайности затрудняя снабжение и маневрирование. Пара лет такой войны лишила бы Рим энтузиазма и серьезно охладила бы пыл римских союзников. Вместо этого Антиох решился на генеральное сражение в неудобной для него местности («престиж Царя», «негоже нам отступать», «а что подумают царедворцы?»).

Он добавил к этому следующую глупость: из тщеславных соображений не поручил Ганнибалу верховное командование армией. Антиох, по своим наклонностям, был хорошим кавалерийским генералом, «Мюратом», но плохим стратегом. Обе крупнейшие битвы своей жизни - битву с римлянами при Магнесии и (в молодости) битву с Египтом при Рафии он проиграл по одной и той же схеме. В то время как царь, возглавляя отборную часть конницы, громил и преследовал левое крыло противника, противник уничтожал его собственное левое крыло и центр. Когда Антиох, утомившись преследованием, возвращался на поле боя, изменить уже ничего было нельзя.

«На правом же [фланге], где стоял сам Антиох, он пробил сплошную фалангу римлян, разделил ее и далеко преследовал. ...Между тем Антиох, преследуя далеко тех из римской фаланги, против кого он стоял, так как у них не было поставлено для помощи ни всадников, ни легковооруженных... дошел до римского укрепления. Когда же военный трибун, охранявший лагерь, встретив его свежими силами из охраны лагеря, задержал его стремительность, а бегущие, вновь осмелев благодаря слившимся с ними вспомогательным силам, обратились против врага, Антиох повернул назад, полный гордости, как бы одержав победу, ничего не зная из того, что произошло на другом его фланге. С ним встретился Аттал, брат Эвмена, с большим количеством конницы. Без большого затруднения Антиох их порубил и проехал через их ряды, не обращая внимания, что они, кружась еще около него, наносили ему незначительные потери. Но когда он увидел свое поражение и всю равнину, полную трупами его воинов, людей, коней и слонов, увидал, что его лагерь взят уже штурмом, тогда и Антиох бежал без оглядки и до полуночи прибыл в Сарды». (Аппиан. Римская история. Книга XI)

Возможно, в своем увлечении лихими чапаевскими атаками, Антиох стал жертвой не совсем продуманного подражания Александру Македонскому. Но Александр, хотя и бросался безответственно на врага во главе рыцарского клина, всегда направлял этот клин на самую главную часть вражеского войска, и победа на направлении главного удара означала и общую победу. Антиох же такого рода «видением» не обладал, а компенсировать этот недостаток с помощью Ганнибала не хотел, опасаясь, что тому достанется вся слава. В итоге получился абсурд: в битве, где решалась судьба его державы, не участвовал его лучший военспец, а самый отборный и сильный отряд его армии был заранее нейтрализован и обречен на заклание (об этом - ниже).

5) Пятой ошибкой Антиоха стало то, что, готовясь к решающей битве с Римом, он сделал ставку на «азиатчину» и азиатскую составляющую своей державы, вместо того чтобы опираться на ее европейское ядро. Единственная часть его войска, которая по стойкости и профессионализму могла сравниться с римлянами – это македонская фаланга. На ровной местности и с достаточным прикрытием флангов она в те времена была непобедима, и даже римские легионы не могли выдержать ее прямого натиска «лоб в лоб». Все победы римлян над македонской фалангой за всю историю их войн с эллинистическими державами были связаны с тем, что фаланга либо получала удары во фланг и тыл, либо заманивалась на неудобную для нее пересеченную местность. Антиох, имея огромную массу азиатских вспомогательных войск и возможность выбирать поле сражения, мог избежать обеих опасностей. Вместо этого он решил уподобиться персидскому царю и занял все поле сражения азиатским ополчением. Против лучшей армии Европы он выставил на поле серпоносные колесницы, индийских слонов, закованных в броню галльских владников, степных конных лучников, арабов на верблюдах, леммингов на евражках и прочий варварский и азиатский сброд. Для македонской фаланги при такой деспозиции вообще не хватило места на поле боя. Ее разместили неудобно и скученно, зажав между слонами (они ее в конце и растоптали). После первого же натиска римлян азиатский сброд разбежался вприпрыжку, а фаланга, в ее неудобном расположении, оказалась окружена со всех сторон и осыпаема метательными снарядами. Разумеется, профессионалы держались до последнего, но изменить что-либо в такой ситуации уже не могли.

«И вот македонская фаланга, поставленная для связи с конницей на узком четырехугольном пространстве, лишившись прикрытия всадников, с обеих сторон расступилась и приняла в себя легковооруженных, сражавшихся еще перед ее рядами, а затем опять сомкнулась. Когда же Домиций легко окружил ее большим количеством всадников и легковооруженных, так как она представляла плотно поставленный четырехугольник, она не могла ни двинуться вперед, ни развернуть своего строя ввиду его большой глубины; поэтому она стала терпеть бедствие. Они досадовали, что не имеют возможности сами воспользоваться своей военной опытностью, а представляют удобную мишень для нападения неприятеля со всех сторон. Однако, выставив со всех четырех сторон целый лес своих сарисс, они вызывали римлян вступить с ними в рукопашный бой и все время делали вид, что хотят напасть. Но они нигде не делали ни шагу вперед, будучи пешими и отягченными своим оружием, а врагов видя всюду на конях, особенно же потому, что боялись нарушить крепость своего строя; перестроиться иначе они бы не успели. Римляне же к ним не приближались и не вступали в рукопашный бой, боясь <опытности> людей, привычных к военному делу, их твердости и отчаянной решимости, но быстро кружась около них, они бросали все время в них дротики и стреляли из луков. И ни один удар их не был напрасным: такой массой стояли они на небольшом пространстве; они не могли ни уклониться от бросаемых в них копий и стрел, ни расступиться перед несущимися на них. Поэтому, неся уже большие потери, они стали поддаваться, так как ничего лучшего они сделать не могли, и стали шаг за шагом отступать, грозно обороняясь, вполне сохраняя порядок и внушая римлянам страх: они ведь и тогда не решались приблизиться к ним, но, нападая со всех сторон, наносили им потери, пока, наконец, слоны в македонской фаланге не были приведены в беспорядок и перестали слушаться своих вожаков; тогда весь их боевой порядок превратился в нестройное бегство». (Аппиан. Римская история. Книга XI)

Если бы фаланга была поставлена более просторно, длинным фронтом, и не была зажата слонами, она могла бы продержаться немного дольше и дождаться возвращения отборной конницы Антиоха, с которой тот разрезал и оттеснил в лагерь римские легионы. А так Антиох прискакал уже к разбитому корыту. В итоге царю, ранее беспокоившемуся о том, чтобы Ганнибал не «примазался к его славе», не с кем было раделить позор поражения. Каждый встречный пенял ему на «слив», припоминая всю цепь совершенных ошибок.

«Друзья Антиоха упрекали его за необдуманную поспешность в разрыве отношений с римлянами, за его проявленную с самого начала неопытность и отсутствие ясного плана, за то, что он выпустил из рук Херсонес и Лисимахию со всем оружием и со всеми запасами, прежде чем испытать силы неприятеля, за то, что охрану Гелеспонта он оставил на произвол судьбы, когда сами римляне не надеялись так легко овладеть этим проходом. Упрекали его и за последний его неразумный поступок, за то, что всю силу своего войска сделал бесполезной, поставив в тесном и узком пространстве, и всю свою надежду основал на численности людей, собравшихся со всех сторон, людей, неопытных в военном деле, предпочтя их тем, которые благодаря долгому упражнению стали специалистами военного дела и у которых приобретенная в стольких войнах уверенность возросла до отваги и смелости. (Аппиан. Римская история. Книга XI)

Рискну предположить, что пренебрежение фалангой со стороны царя отчасти объяснялось соображениями внутренней политики. Македонское войско сохраняло традиции военной демократии, и по сути это было единственное «общественное мнение», с которым царю иногда приходилось считаться. Царь, вероятно, решил уязвить гордыню своих силовиков, показав, что прекрасно может справиться без их помощи, опираясь исключительно на «отряды кадыровцев». Фалангитов он дополнительно унизил тем, что поставил под начало командира отряда слонов. То есть, их статус в армии оказался ниже слоновьих погонщиков. Такая игра сдержек и противовесов характерна для любой Многонационалии, включая РФ. И, как показывает опыт современной России, правители таких стран склонны играть в эти игры даже перед лицом смертельной опасности. Сегодня, к примеру, единственная надежда на выживание для нынешней верхушки связана со ставкой на русский народ, на мобилизацию всех его усилий. Но политика подавления и унижения русских продолжается до сих пор, поскольку ведь иначе с ними придется делиться властью и собственностью.

6) Шестой и наиболее роковой ошибкой Антиоха была уверенность, что капитуляция на предложенных Римом условиях обойдется ему дешевле, чем продолжение войны. Римляне в эту эпоху еще играли роль «добрых следователей» и, блеснув благородством, предложили Антиоху те же условия мира, что и до его поражения при Магнесии. Единственное, что изменилось – сумма контрибуции, должная погасить все издержки Рима на ведение этой войны. Антиох, в сумме, обязался выплатить контрибуцию в размере 15 тысяч талантов серебра (40 целиком загруженных самосвалов «Камаз»), выдать римлянам «военного преступника» Ганнибала и сделать границей своей сферы влияния Таврский хребет (у основания полуострова Малая Азия). Он лишился права содержать военный флот, боевых слонов и передал своего сына в заложники.

Если учесть, что Антиох, продолжая эту войну, рисковал потерять престол или дождаться восстаний в восточных сатрапиях, то условия можно назвать весьма умеренными (это объясняли личным расположением Сципиона к царю, который еще до сражения отпустил из плена его сына). Сами по себе они были вполне совместимы с выживанием империи Селевкидов и даже позволяли ей продолжать экспансию на Восток. Но ничто не могло искупить потерю статуса равновеликой Риму державы и превращение Сирии в римского вассала. Престиж Антиоха III пострадал не только на международной арене, но и внутри страны. На это наложились серьезные финансовые трудности, поскольку гигантская контрибуция подорвала государственный бюджет. Чтобы собрать 40 камазов серебра, Антиоху пришлось потрошить храмовые сокровищницы. Когда, с небольшим отрядом телохранителей, он реквизировал ценности храма Бела в Южном Иране, толпа религиозных фанатиков взбунтовалась и разорвала на части потерявшего авторитет монарха.

Итак, отказ от продолжения решительной борьбы с Римом привел Антиоха к скорой и бесславной гибели от рук собственных подданных. Вряд ли последствия могли быть более тяжелыми, если бы он продолжил борьбу до конца. А ресурсы к сопротивлению у него были. Он мог бы вести войну на манер Александра Павловича, увлекая римлян в глубины своей необъятной державы, устраивая на их пути «выжженную землю» и беспокоя их тылы летучими отрядами. Поддержка операционной линии стала бы для Рима непосильным бременем. Римляне и их союзники в те времена к такой войне не были готовы и не стали бы углубляться дальше Малой Азии. Эффективность партизанской тактики продемонстрировал казус с войском победителей на обратном пути. Когда главная армия римлян с богатыми трофеями возвращались домой горными дорогами Фракии, местные дикие племена, которым забыли рассказать о «непобедимости Рима», их уничтожили почти поголовно и отобрали всю добычу. Чтобы подкупить всех горных фракийцев еще на этапе, когда римляне шли в Азию, Антиоху хватило бы с головой одного из тех сорока грузовиков с серебром, которые он обязался выплатить Риму.

Затягивание войны на долгие годы склонило бы Рим к более почетным условиям мира и к необходимости трактовать его страну как равностатусную державу, а не как вассала. Державная честь Селевкидов при этом осталась бы в неприкосновенности. Конечно, продолжая войну, Антиох рисковал получить дворцовый переворот или мятежи на восточных окраинах, но в этом случае он хотя бы погиб как герой, как «последний самурай», а не как церковный вор, удавленный собственным народом. При этом важно понимать, что в те времена (как показали последующие полвека истории) Империя Селевкидов была еще достаточно жизнеспособна, дворцовый переворот и мятежи в регионах не привели бы ее к развалу и даже к смене династии. Собственно, капитуляция перед Римом, навсегда подорвавшая престиж потомков Селевка, и запущенный после нее процесс «олакеивания вассала», как раз и включили механизм «полураспада» Державы не хуже, чем это сделало бы продолжение войны. С этими последствиями пришлось безуспешно бороться последующим правителям.

История поражения и гибели Антиоха интересна тем, что он, будучи самодержавным государем своей страны, то есть главным выгодополучателем победы и главным пострадавшим от поражения, избавлен от подозрений в предательстве. Если бы ту же серию ошибок совершило обычное должностное лицо, не избежать ему обвинений в работе на римлян и в коварном многоходовом умысле с целью погубить Державу. Это дает нам своеобразную реабилитацию Путина, которого многие сегодня считают предателем и агентом Запада. Если Антиох совершил все путинские ошибки просто по глупости, заведомо не являсь предателем и агентом Рима, то и Путин тоже мог сделать все это по глупости, без коварного умысла.

10. ОСТАТЬСЯ В ЖИВЫХ

Прочитав в предыдущих главах рассуждения об ошибках, совершаемых конкурентами Рима, проницательный читатель может привести следующее возражение. Допустим, Антиох и его преемники не совершали бы упомянутых ошибок. Это позволило бы продлить существование Державы Селевкидов еще на несколько десятилетий. Но ведь «сколько веревочке ни виться», все равно она в итоге была бы поглощена Мировой Империей, - целиком, или в лице своих эллинизированных западных регионов. Так стоило ли напрягаться? С точки зрения населения и элит – безусловно, стоило. Между началом распада Державы и периодом, когда Рим удосужился ввести прямое управление в ее западных регионах, прошел целый век почти непрерывных междоусобных войн и периодов анархии. И войны были серьезные, кровавые, с участием озверелых азиатских орд и отмороженных религиозных фанатиков. Максимальное сокращение такого «пересменка» - это вопрос выживания и для элит, и для населения.

Спешить с капитуляцией не стоит хотя бы потому, что процесс Великого Поворота растянут по времени на полтора столетия, и многие державы, особенно из числа давних друзей Рима, имеют шансы безбедно просуществовать еще долгие десятилетия, пока Рим будет разбираться с другими. Последний из уцелевших, помимо отсрочки, получает дополнительный бонус: велика вероятность, что он доживет до момента, когда этап «Злого Следователя» закончится, и Имперский Поворот вступит в свою созидательную фазу. Таким счастливчиком оказался Египет Птолемеев. Он избежал ужасов промежуточного периода и был включен в состав Рима практически «одномоментно» и целиком, в 48-30 гг. до н.э. При этом элиты Египта сохранили свои богатства, свой статус и даже свое положение в бюрократической иерархии. Понятно, что если бы в эпоху Поворота они не отстреливали капитулянтов «на дальних подступах к Кремлю», то их ждала бы такая же жалкая участь, как и все остальные державные элиты эллинизма.

Египет - уникальный случай в античной практике. Для сравнения, столетием раньше вельможи и чиновники Македонии, после ее раздела Римом на 4 «украины», были тотально люстрированы и выселены из своей страны, под страхом смертной казни. Если бы покорение Египта состоялось на полвека раньше, республиканские правители «раздербанили» бы его под ноль, вызвав крах египетского земледелия, миллионные жертвы в самом Египте и голод в половине Средиземноморья. Египетская элита при этом потеряла бы все. Императоры, напротив, не стали привносить в управление Египтом ничего нового, и даже кадры оставили те же. Они превратили Египет в свой домен, в личное царство, управляемое помимо институтов Республики. Более того, на этапе борьбы разных римских фракций была реальная возможность превращения Египта в центр новой Мировой Империи, альтернативный Риму, если бы Антонию и Клеопатре повезло чуть больше. Это как если бы Обама стал китайским императором и перетянул за собой в Пекин половину американской армии (и флота) и половину американской элиты, а на Америку пошел войной.

Дружба Египта с Римом началась еще во времена Первой Пунической войны (середина III в. до н.э.), и первоначально это было партнерство на равных. С усилением Рима и ослаблением Египта, последний превратился сначала в «младшего брата», а потом в римского вассала. Римляне не раз вмешивались в египетские династические разборки, а под конец отделили от Египта его прибыльные «украины» - Кипр и Кирену (нынешнюю Ливию), и поставили под свое прямое управление. На короткий промежуток времени один из римских чиновников даже занял пост египетского «министра финансов» (чтобы возместить средства, которые посаженный Римом на престол претендент задолжал сенаторам). Однако тема поглощения Египта, вплоть до самого конца Республики, блокировалась мощной группировкой сенаторов. Есть определенная логика в том, что самого старого и верного друга Рим поставил последним в списке на поглощение. Экономическую основу этой дружбы составлял поток продовольствия из Египта в Италию, и, вероятно, какие-то махинации с обратным потоком денег, от которых имела свою выгоду часть римской верхушки. (Что весьма напоминает взаимоотношения между Западом и верхушкой РФ) Немалую роль играли также колоссальные «подарки» со стороны Птолемеев в адрес Помпея и других римских деятелей, размер которых был соизмерим с военной контрибуцией Антиоха III (см. предыдущую главу).

Несмотря на зависимость позднего Египта от Рима и марионеточность последних египетских царей, местная элита сохранила дух, далекий от лакейства, и именно благодаря ее коллективной воле Египет избежал сирийского сценария. Во второй половине II века Египет сделал серьезную попытку спасти от деградации Державу Селевкидов, вопреки римской политической доминанте. В 80-е гг. до н.э. Египет отказался дать Риму свой военный флот для борьбы с Митридатом, - видимо, надеясь, что победа последнего позволит вернуть Египту полноценный суверенитет. Но ярче всего демонстрирует фрондерство египтян эпизод с Помпеем. Потерпев поражение от Цезаря при Фарсале в 48 г. до н.э., Помпей бежал в Египет, надеясь на свои давние связи и ожидая найти там поддержку. Египтяне аккуратно отрезали ему голову, упаковали в мешок и отослали Цезарю, тем самым, по сути, закончив римскую гражданскую войну. Как вы думаете, осмелятся ли российские министры отрезать голову даже не бывшему президенту США, а хотя бы вредному старику Бжезинскому?

Этот радикальный поступок можно объяснять по-разному, но думаю, что желание оказать услугу Цезарю было здесь не главным мотивом. Египтяне, после десятилетий унижения, не смогли отказаться от искушения проявить свою власть над человеком, который долгое время был номером первым в Риме, а Восточным Средиземноморьем управлял практически самолично, на царский манер, распоряжаясь азиатскими князьками как своими слугами. Чтобы проиллюстрировать масштаб фигуры Помпея, достаточно упомянуть, что по итогам своего восточного похода против Митридата (67-62 гг. до н.э.), охватившего территорию от Крыма до Красного моря, он (по официальным римским данным) разгромил или принудил к капитуляции вражеские войска совокупной численностью 12 миллионов человек, взял полторы тысячи городов и крепостей, привез в римскую казну 500 тонн золота и серебра (не считая подарков своим солдатам и офицерам) и заставил покоренные народы выплачивать Риму дань в размере ок. 100 миллионов денариев ежегодно (что эквивалентно 450 тоннам серебра).

С рациональной точки зрения, египтянам, если они не хотели влезать в римские разборки, следовало или не пускать Помпея в страну (продляя тем самым римскую междоусобицу), или цивилизованно арестовать и передать Цезарю. Его убийством они сожгли мосты в отношении большей части римского истеблишмента, который в основном был на стороне Помпея. Как показали последующие события, помпеянцы даже после первого поражения имели достаточные ресурсы для продолжения войны. Но египтяне возжаждали «вернуть Риму должок». Им показалась забавной ситуация, когда они сами решают, кто в Риме победит, а кто – проиграет. Рим до этого не раз вмешивался в династические конфликты Египта, и вот теперь Египет тоже помог Риму прекратить гражданскую войну, устранив главу одной из партий. А заодно - отомстил победителю Митридата за поруганную честь эллинистического Востока.

Если бы на месте Цезаря был более прагматичный римский политик, он бы поблагодарил египтян за услугу и отправился заканчивать гражданскую войну в других регионах. Но Цезарь решил использовать этот эпизод, чтобы заработать себе политические очки в глазах противной партии, пытаясь склонить ее к примирению (как оказалось, расчет был ошибочным, и промедление в Египте стоило Цезарю лишних нескольких лет гражданской войны). В итоге египтянам, хоть и в малой степени, пришлось испытать на себе «римскую доблесть» эпохи Великого Поворота. «Пришел римлянин, сжег Библиотеку и разграбил Музей», - вполне по-американски. Заодно поплатились головой несколько представителей египетской верхушки. И все же Цезарь не стал уничтожать автономию Египта, а оставленные им в стране три легиона Клеопатра после его смерти спровадила восвояси.

Конечно, помимо позиции элит, у позднего поглощения Египта Римом был ряд сугубо материальных предпосылок. Особенности географии и мононациональный состав основной массы населения исключали перерастание раздоров во власти в сепаратизм и развал страны. Все междоусобицы сводились к соперничеству различных придворных фракций за верховную власть и никакой более далекой цели не имели. Египет можно было «проглотить» только целиком, чтобы владеть им как целым. Египет был наиболее централизованной и наиболее огосударствленной страной Средиземноморья, а вся его элита «сидела» в государственном аппарате или зарабатывала на госзаказах и не мыслила своего благополучия вне государства.

Опыт эллинистического Египта может быть крайне интересен для нынешних элит. Даже если вашей конечной целью является капитуляция перед лицом Мировой Империи и включение в ее состав на приемлемых условиях, этот момент имеет смысл оттягивать как можно дальше, а позывы к капитуляции в кругах элиты - жестоко подавлять. Самое главное – пережить разрушительный этап Поворота от Гегемонии к Империи и дождаться, когда строители Мировой Империи вступят в «век Августа». Тогда вас просто инкорпорируют в Новый Мировой Порядок и не будут «разбирать на органы» (как случилось с другими державными элитами Средиземноморья). А на этапе ожидания этого счастливого момента нужно брать пример с мудрых египтян, точнее, с мудрой греко-македонской элиты эллинистического Египта.

1. Греко-македонская элита Египта, несмотря на «инородческое» происхождение, имела самосознание египетских государственников, а не колониальной администрации или пришлой диаспоры. Это коренным образом отличает ее от многонациональной «новиопской» элиты РФ, которая по сути представляет собой пул внешних управляющих, занятых выдаиванием России в пользу Запада и стран СНГ. Греко-македонская элита Египта не имела в себе «пятой колонны». Она формировалась вокруг государственного бюрократического аппарата, все источники ее существования располагались исключительно внутри страны, что обеспечивало ее патриотизм и исключало развитие массового национал-предательства. Ее внутренние конфликты ограничивались исключительно борьбой за власть между разными придворными группировками.

2. Греко-македонская элита Египта не пыталась «перевоспитывать» доставшийся ей народ, каким-то образом «осовременивать» его образ жизни или налагать на него новые, непривычные формы эксплуатации. Коренные египтяне жили, работали и развлекались так, как они это делали при фараонах, и молились тем же богам. Для средних слоев египетского народа были открыты традиционные египетские социальные лифты - в жречество и чиновный аппарат (который на нижних и средних уровнях целиком состоял из местных). Самые нижние слои коренного населения, египетские крестьяне, не были аналогом спартанских илотов или русских крепостных: они выступали в роли свободных арендаторов-издольщиков на государственной земле. Они (формально) не были поражены в правах, имели доступ к государственному правосудию, могли (теоретически) войти в чиновный социальный лифт, просто сдав экзамены. В итоге у большей части населения не было серьезных причин предпочитать существующей власти какую-либо иную.

3. Греко-македонская элита Египта не пыталась «перестроить» в соответствии с «мировым опытом» традиционную для Египта централизованную («государственно-монополистическую») экономику. Она лишь довела до ума уже существующий механизм, идеально подходящий к местным природным условиям и привычкам населения. В итоге Египет стал главной житницей Средиземноморья (и Рима). Немалую долю в экспорте Египта занимали также ремесленные изделия крупных египетских мануфактур, которые, на фоне царившей тогда в мире мелкой кустарщины, отличались высоким качеством и стандартизацией. При этом в сфере транспорта и промышленного производства, а также в банковской сфере широко использовалось государственно-частное партнерство: предпринимателям и инвесторам было где развернуться, а чиновникам – где состричь дополнительный доход.

4. Греко-македонская элита Египта с почтением и вниманием относилась к коренной египетской интеллигенции (жрецам и чиновникам), к ее традициям и культуре, и активно привлекала ее для окормления египетских народных масс. Средний и младший уровень чиновничьего аппарата целиком формировались из коренных египтян, сдавших специальные экзамены. Египетской гуманитарной интеллигенции, в храмовом формате, позволили существовать как особой многочисленной касте, полностью самоуправляемой и имеющей собственные источники финансирования (ок. 10% от совокупного дохода страны). При этом собственно в богослужении жрецы были задействованы меньшую часть времени (3-4 месяца в году «вахтовым методом»), а большую часть года проживали вдали от храмов, в гуще народа, изучали общественное мнение и проводили «воспитательную работу в массах». В итоге контроль интеллигенции за умами и сердцами своего народа был столь полным, что опасность иноземного влияния полностью исключалась.

5. Греко-македонская элита Египта превратила свою столицу в главный научный и культурный центр Средиземноморья, построив самое большое в тогдашнем мире хранилище информации и собрав у себя сливки научной и культурной элиты из всех уголков мира. Многие представители династии (например, Птолемей II Филадельф) сами были учеными-исследователями и могли общаться на равных с интеллектуальной элитой своего времени. Культ знаний и образованности пронизывал все египетское общество, включая автохтонные низы (хотя «эллинская образованность» и «египетская образованность» относились к почти не пересекавшимся культурным мирам).

Государство Птолемеев чем-то схоже с современным Китаем, а во многих своих чертах напоминает Российскую Империю XVIII века, только в более мягком, просвещенном и цивилизованном варианте. Можно подумать, что Россия создавалась по египетскому шаблону аутсайдерской частью европейских элит, которые решили сделать из нее своего рода «ковчег», чтобы переждать эпоху бурь и затем влиться в мировую систему без потрясений и жертв. (На эту тему есть любопытное рассуждение блоггера Астеррота) В этом смысле верхушку позднего СССР, которая отчасти возродила этот проект, подвело отсутствие классического образования и плохое знание античной истории. Слабоумные стали разоружаться и капитулировать перед Гегемоном как раз в тот период, когда, наоборот, надо было максимум ресурсов направить на сохранение автономии. Это как если бы команда корабля пережидала в безопасной гавани относительно небольшую бурю, но когда пришел настоящий тайфун, вдруг, заголив зад, решила отправиться в плавание. Сейчас та же самая глупость повторяется во второй раз уже верхушкой РФ (ее капитулянтской частью).

Впрочем, если разобраться, египетская элита тоже отыграла не на «пятерочку», а на «троечку». Ресурсы Египта позволяли ему стать не просто «выживальщиком», а альтернативным центром мировой консолидации. К этому все шло в середине III веке до н.э.. Египетский флот доминировал в Восточном Средиземноморье; египетские военные базы и форпосты охватывали практически весь этот регион, вплоть до Геллеспонта и Фракии; Египту принадлежало две трети восточного побережья Средиземного моря, с важнейшими торговыми путями восток-запад, а также южное побережье Малой Азии, Кипр, ключевые острова в Эгеиде. На стороне Птолемеев были симпатии большинства полисов Эллады (включая Афины и Спарту), независимости которых угрожали другие, географически более близкие эллинистические цари, Антигониды и Селевкиды. Ни те, ни другие, при всем внешнем блеске, не могли равняться с Птолемеями ни в отношении защищенности своих владений, ни в отношении финансового процветания. На Западе Карфаген и Рим, ввязавшиеся в войну на истощение, поочередно вымаливали у Египта военную и финансовую поддержку.

Однако потенциал Египта был изначально ограничен оккупационным происхождением государственности. Только полное слияние греко-македонской и коренной египетской элит могло бы дать стране достаточный фундамент для мирового господства. Кое-какие шаги в этом направлении были сделаны в конце III века, и это сразу позитивно сказалось на военном потенциале страны. Так, Птолемей IV стал использовать египетских рекрутов для пополнения фаланги. Оказалось, что под руководством греко-македонских инструкторов хорошо натренированные египтяне в армии вполне могут заменить этнических македонян и греческих наемников. Национальная фаланга обеспечила победу Египта при Рафии над армией Антиоха Великого (в 217 г. до н.э.). Но оружие в руках коренных египтян резко усиливало политический вес коренной египетской элиты. «Греко-египетский» дуализм после этого уже не мог сохраниться в прежнем виде. Нужно было или не давать коренным египтянам повода убедиться в своей боеспособности, или же срочно уравнять их в правах и возможностях с греками и македонянами, значительно повысить долю коренных египтян в верхних эшелонах власти.

Этого не сделали, и страну охватила череда разрушительных восстаний. Восстания египетских националистов довольно быстро подавлялись, поскольку правительство обладало превосходством в финансах и организации и располагало более профессиональными войсками. Кроме того, большинство египтян, с их сословным мышлением, были довольны существующими порядками, и «борьба с режимом» оставалась уделом немногих пассионариев, желавших возродить национальное военное сословие. Тем не менее, нерешенный «национальный вопрос» негативно влиял на стабильность власти и провоцировал династические междоусобицы. Постоянная угроза восстаний заставила правительство отказаться от продвинутой схемы разделения гражданских и военных властей и перейти в режим военной диктатуры. Губернаторы провинций сосредоточили в своих руках и гражданскую, и военную власть. Это превратило их из простых чиновников в весомых и непредсказуемых политических игроков, а жизнь страны стала напоминать «Игру престолов». Мелкие династические разборки (типа вражды между двумя женами правящего монарха), которые в ином случае не вышли бы за пределы царского гарема, оборачивались многолетними гражданскими войнами, становились предлогом для вмешательства римлян, наносили ущерб экономике и престижу страны.

В конечном итоге, Египет был настолько богат, что усобицы династов и восстания автохтонов, хотя и повлияли негативно на экономику и социальную сферу, не отразились роковым образом на государственных доходах в целом. Главным источником доходов бюджета был экспорт продуктов, изымаемых государством у производителей в натуральном виде, что делало бюджет относительно защищенным от внутриэкономической конъюнктуры. Однако вызванная гражданскими неурядицами экономическая нестабильность и порча монеты подорвали положение среднего класса, и в первую очередь – ключевой для режима прослойки греко-македонских военных специалистов, посаженных на землю. Наступил момент, когда Египет перестал быть «землей обетованной» для эллинских эмигрантов, и эти профессионалы просто перестали приезжать в нужных количествах. Египетским властям, в итоге, пришлось проводить «коренизацию» военного сословия, и в целом правящего слоя. Документы, сохранившиеся от времени последних Птолемеев, свидетельствуют о том, что поместья, ранее принадлежавшие эллинским военным, постепенно переходили к этническим египтянам, а значительная часть первых, через браки, смешивалась с автохтонами. Египетское жречество при последних Птолемеях стало более влиятельным, развернулось государственное храмовое строительство, масштабам которого позавидовали бы древние фараоны. Этнические египтяне и метисы проникли в управленческую верхушку, а ее греко-македонская часть снизошла до изучения египетского языка (известно, что им блестяще владела Клеопатра).

Однако этот естественный процесс слияния двух народов проходил вынужденно и стихийно, «по-плохому» («через маналупу»), ослабляя и дезорганизуя Египет. «Кризис переходного периода» растянулся на два столетия, и так и не успел завершиться до римского завоевания. Он привел к упадку военной мощи и внешнеполитической субъектности Египта. В результате Египет был обречен на «младшую» роль во взаимоотношениях с Римом. Если бы еще в III в. до н.э., путем продуманных реформ, удалось превратить густонаселенный Египет в национальное государство (со служилой прослойкой европейских спецов, подобно России XVIII века), то по своему могуществу он стал бы чем-то вроде современного Китая. Он сделался бы безусловным гегемоном Восточного Средиземноморья, а на Западе смог бы сохранить равновесие между Римом и Карфагеном, нейтрализуя обе эти державы в их бесконечной междоусобице.

Интересно, что способ уклонения от национального государства в Египте был «зеркальным» по сравнению с РФ. В России чужеродная власть опирается на русских силовиков, но подавляет русскую интеллигенцию и замещает ее новиопским сбродом. В Египте, наоборот, коренная интеллигенция процветала, и владела изрядной долей собственности (храмам принадлежало более 10% земельных угодий), а подавлялось сословие египетских силовиков, которые замещались натурализованными греческими и македонскими наемниками (последних за службу сажали на землю, превращая в аналог российских помещиков). Эту разницу можно объяснить исходным различием национальных характеров русских и египтян. Русские от природы – великий военный народ, народ-колонизатор и экспансионист, и чужеродным властителям было выгодно использовать этот природный бонус. А для страховки русским «вышибли мозги и заткнули рот». Древние египтяне – народ, «повернутый» на религии и любящий упорный труд, и не мудрено, что оккупанты решили использовать религиозность народа для укрепления своей власти и взяли в долю местную жреческую интеллигенцию. А для страховки египтян демилитаризовали и превратили в плюшевых зайчиков (на какое-то время). Египетский способ, хотя и ослабляет обороноспособность страны, создает более высокий уровень внутриполитической стабильности. В России же первое серьезное «восстание сипаев» полностью сметет существующую систему, поскольку подавлять этих «сипаев» будет не кем, а договориться с ними будет невозможно (они же «без головы», без национальной интеллигенции, и поэтому опасение обмана со стороны более изощренной новиопской элиты заставит их просто всех убить, чтобы «окончательно закрыть тему»).

Впрочем, мечты о возрождении России до статуса Гегемона лучше пока оставить, и ограничиться более реалистичным сценарием «оттягивания капитуляции». Столь же сомнительным достоинством обладает план активного участия России в антиамериканской коалиции. Коалиция слабейших имеет шанс победить Гегемона, только если ее суммарная мощь с большим запасом превосходит мощь Гегемона и его сателлитов. «КПД» коалиции равных партнеров, из-за неизбежных трений и «перетягивания одеяла», всегда ниже КПД команды, работающей на конкретного авторитарного Лидера. Это значит, что борьба коалиции с Гегемоном обречена, если участники ставят целью возобновление «многополярного мира». Шансы на успех появятся, только если коалиция прямо сделает своей целью замену США на другого Гегемона, и ее младшие партнеры будут самоотверженно работать на победу этого нового Лидера.

Понятно, что такой самоотверженности добиться почти невозможно. У потенциальных участников коалиции всегда отыщутся претензии и недоверие друг к другу. После обстоятельного размышления, многие из них сделают вывод, что нынешний Гегемон - наименьшее зло по сравнению с перспективой, когда Гегемоном окажется Китай или Евросоюз. Именно по этой причине – отсутствие приемлемой альтернативы Риму, - державы эллинизма не смогли составить коалицию против него, несмотря на всю очевидность римской угрозы. Вот как, к примеру, рассуждал царь Пергама Эвмен, когда отказал Антиоху III в союзе против Рима: «Я лично, - сказал он, - в случае победы римлян спокойно буду править в своей стране; если же победителем окажется Антиох, то я могу ждать, что все будет у меня отнято, или же могу ждать, что, сохранив все свое, я буду царствовать так, что он будет царствовать надо мною». (Аппиан. «Римская история». Книга XI)

Впрочем, Эвмен ошибся. Он экстраполировал на будущее современную ему политику римлян, когда они, борясь за гегемонию, щедро вознаграждали союзников и не покушались на их автономию. Но еще при жизни Эвмена гегемония Рима стала абсолютной, и «эра вассалов» сменилась на «эру лакеев». Последние годы царствования Эвмена были омрачены мелочными придирками Сената, и даже попыткой спровоцировать его брата на переворот. А еще через несколько десятилетий Рим вообще проглотил Пергам, исчезла сама династия Атталидов и «разобрана на органы» служившая ей государственная элита. Между тем, в случае победы Антиоха, сам принцип сборки мира в единую империю был бы иным, вассально-монархическим, и династия Атталидов могла бы сохраниться в роли потомственных сатрапов Пергама или в роли общеимперских грандов. Пергамская державная элита при этом влилась бы в общеимперскую без каких-либо затруднений и понижения статуса.

Слепота Эвмена, конечно, удивляет. Ключевое отличие римского имперского строительства от имперского строительства эллинистических царей не могло не бросаться в глаза в ту эпоху. Ни один из внешних Риму аристократических кланов не имел ни малейшего шанса быть интегрированным в римский нобилитет, стать римским сенаторским кланом. Такого рода включения присутствовали только на самых ранних, легендарных этапах истории Рима, а ко временам Эвмена не практиковались уже много столетий. В рамках тогдашней римской политической системы это было в принципе невозможным. В эпоху Республики римский раб, став гражданином-вольноотпущенником, имел, хотя бы в теории, шанс увидеть своих правнуков в Сенате, но не зарубежный аристократ или олигарх. Ничего выше лакейства прислужникам Рима не светило. Тогда как внутри эллинистической системы государств переход магната (при изменении государственных границ) из одного подданства в другое без потери статуса и богатства был вполне обычным явлением. Глобальное объединение эллинистического мира прошло бы малой кровью для его элит (и народов).

Собственно, именно такие нюансы, а не химера «многополярного мира», должны приниматься во внимание при раздумьях, стоит ли менять одного Гегемона на другого. Римский вариант объединения Средиземноморья в Империю лишил элиты эллинистических держав 9/10 власти и собственности, при этом их уцелевшие представители были исключены из верхнего правящего слоя и, даже в самом лучшем случае, могли подняться лишь до регионального уровня. А вот если бы Средиземноморье было завоевано одной из эллинистических держав, то даже проигравшие элиты не потеряли бы больше половины власти и собственности и, в основной своей массе, могли бы легко перейти на службу к новому Суверену практически без потери статуса. То есть, эллинистическим элитариям действительно имело смысл договориться и, пожертвовав частью амбиций, не допустить господства чужеродной силы.

Мы, по счастью, находимся в более выгодной ситуации. Америка для европейцев - это не чужеродный Рим, а, скорее, аналог объединенной Великой Греции, - эллинских колоний на Сицилии и в Южной Италии. В античной истории эти колонии так и не смогли объединиться в «Соединенные Штаты Великой Греции», и именно этот вакуум дал возможность усилиться Риму (подробнее на эту тему см. в Главе 12 текста «Кто стоял за восстанием Спартака?»). Подлинным аналогом Рима в нашей истории была бы, к примеру, европеизированная держава Ацтеков. Представим, что ацтеки вошли в Испанскую империю как вассальное царство под управлением собственных правителей. А затем ацтекская элита решила самостоятельно европеизировать свою страну, подобно России начале в XVIII века и Японии в XIX веке. Усилившись, ацтеки захватили колонии европейцев в Америке, а в середине XX века приплыли в Европу с авианосцами и ядерными бомбами. Это и было бы для нас полным аналогом Рима. Америка для европейцев «своя» в гораздо большей степени, чем Рим был «своим» для эллинов. Собственно, простое изучение мифологии Рима должно было заставить эллинов содрогнуться и объявить против Рима тотальную войну. Римляне открыто возводили себя к легендарным троянцам и рассматривали свой успех как «троянский реванш» над разорившими Трою греками. («Мы отомстим бледнолицым шакалам за гибель древних цивилизаций Мезоамерики!»)

Приемлема ли для России смена Гегемона если не на загадочный Китай, то хотя бы на «родной» Евросоюз? Что касается ЕС, как альтернативного гегемона, то России выгоден только такой вариант, когда столицей объединенной Европы будет Москва. Во всех других вариантах Европейской Империи, Россию «разберут на органы» (как сейчас разбирают Украину). России выгоднее отсидеться в стороне, чем инвестировать в усиление ЕС, в наивной надежде, что нас там «примут как равных» (уже не приняли). С точки зрения России, Америка, в силу своей географической удаленности, дает ей больше шансов сохранить автономию на этапе Поворота и дождаться «эпохи Доброго Следователя». Единственным основанием для выхода из этой пассивной позиции может быть защита русских за рубежом и воссоединение русских земель. Россия (будь она субъектом политики, а не совладением целого клубка зарубежных элит) могла бы согласиться на участие в антиамериканской коалиции только на этих условиях (когда ЕС ей «скормит» Прибалтику, Украину и Белоруссию, а Китай – Казахстан). Антиамериканскую активность правительства на любых других условиях следует рассматривать как национальное предательство и провокацию, как действие в чужих интересах.

Нужно учитывать, что победа возможной коалиции над США отнюдь не будет легкой. И дело даже не в экономике или военно-технологическом превосходстве США. А в том, что у Америки в запасе есть сто тысяч остервенелых «Псак», а у других элит «Псаки» встречаются лишь в единичных экземплярах. Ключевым преимуществом Америки является «отмороженность» ее элиты и незамутненная комплексами Воля к мировому господству. Тогда как потенциальные конкуренты Америки, европейские и китайские элитарии, такой волей не обладают, их устремления сугубо оборонительные (защититься и остаться «при своих»). Это еще одно общее качество Америки и Рима: и в том, и в другом случае у Гегемона нет достойного коллективного конкурента, – не по ресурсам, а по воле к победе и к мировому господству.

Изначально не объем ресурсов, а именно воля и упорство, железная последовательность на пути к победе, готовность использовать свои ресурсы для борьбы на все 100% стали главной причиной римского мирового господства. Пирр и Ганнибал могли наносить Риму поражение за поражением, а римляне - «позорно сливали» им раз за разом, но потом, стиснув зубы, продолжали борьбу до победного конца, тогда как их противники расслаблялись после побед и «сдувались» после первого же серьезного поражения. Пирр проиграл только потому, что греки Сицилии и Южной Италии, на вершине побед, не захотели терпеть его «авторитарных замашек». Ганнибал проиграл только потому, что в решающий момент большая часть карфагенской элиты отказалась дать ему полноценную поддержку. Элиты эллинистических царств не имели даже карфагенских амбиций и действовали сугубо оборонительно (источником наступательных поползновений, когда они появлялись, были лично монархи с небольшим кругом приверженцев). В таком же положении находятся современные неамериканские элиты: существующему Гегемону нет полноценной альтернативы даже на уровне «хотелок» (сами «хотелки» может и есть, но они сугубо «диванные»).

Важно понимать, что временная слабость и проблемы Гегемона сами по себе не сбросят его с Олимпа. Его может столкнуть только альтернативная Сила, равно одержимая и равно «отмороженная». Мечтателям о том, что Америка «вот-вот развалится под грузом внутренних проблем» или что ее «поглупевшая элита» будет «переиграна» хитроумными интригами похотливых европейских Стросс-Канов, я предлагаю изучить историю Рима в аналогичный период времени. Кризис, которому подвергся Рим в 80-70 гг. до н.э., на порядок превосходит тот, что сегодня испытывает Америка (я уже проводил такое сравнение в Главе 12 текста «Кто стоял за восстанием Спартака?»). И тем не менее, Рим выстоял, укрепил свое господство и уничтожил всех своих врагов, даже временно победоносных. А причина проста: во всем огромном эллинистическом мире серьезный (наступательный) вызов Риму тогда отважились бросить только два человека: Митридат и Спартак. Естественно, что при всей своей одаренности и энергии, два индивидуума-«ницшеанца» не могли противостоять целой элите «ницшеанцев», целому «ницшеанскому» Народу. Их безуспешная борьба только укрепила римское господство и сделала его более наглым и более тягостным для покоренных стран.

Единственный народ, помимо американцев, которому был бы по плечу груз мирового господства, это русские. Русский человек морально готов к мировому господству и примет эту ношу естественно, без напряжения. Вся русская классическая культура готовила его к этой миссии, и даже советский период, на свой лад, продолжил обработку умов в этом направлении. Русский человек достаточно «отморожен», чтобы жертвовать ради «блага всей планеты» своими сиюминутными интересами, и достаточно благодушен, чтобы творить над народами мира власть справедливую и отеческую (и это хорошо показал опыт РИ и СССР), а не превратиться в хищника, вытягивающего из них соки. Но у русских сегодня нет своей элиты, их потенциал как идеального «Народа Господ» не может быть реализован, поэтому вопрос закрыт. Русским сегодня хорошо бы просто выжить и переждать бурю, окуклившись в «ежик» национального государства, построенного на простых и очевидных принципах обновленного «Старопатриотизма».

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Размышления по аналогии, которым посвящен этот текст, не обладают никакой доказательной силой, и строить на их основании точные прогнозы было бы неразумно. Польза от них лишь в том, что они увеличивают нашу историческую искушенность и позволяют увидеть неуникальность многих аспектов современности, которые оказываются вариациями того, что уже было раньше. Объективное значение этой попытки анализа состоит лишь в том, что она является противоядием против менее систематических и менее компетентных попыток, используемых для политической пропаганды. Если вы заметите, что какой-либо автор пытается проводить аналогии с эпохой Рима и приходит к иным выводам, то, скорее всего, он либо недостаточно знаком с античной историей, либо не удосужился обдумать свои построения как следует: не утруждал себя погружением в тему, а лишь выхватывал отдельные исторические факты и эпизоды. Вы можете пристыдить его за неосновательность, дав ему ссылку на этот текст

http://culturgy.livejournal.com/2529.html

http://culturgy.livejournal.com/2573.html

http://culturgy.livejournal.com/3070.html

http://culturgy.livejournal.com/3115.html

http://culturgy.livejournal.com/3446.html

http://culturgy.livejournal.com/3702.html

http://culturgy.livejournal.com/3888.html

http://culturgy.livejournal.com/9597.html

http://culturgy.livejournal.com/9798.html

http://culturgy.livejournal.com/10102.html

http://culturgy.livejournal.com/10350.html