В августе 2011 года был публикован доклад «Стратегия-2020: Новая модель роста — новая социальная политика». Он подготовлен большой группой экспертов под руководством ректора Высшей школы экономики Я.И.Кузьминова и ректора Академии народного хозяйства и государственной службы В.А.Мау.

Этот доклад, который готовился как стратегическая программа, — единственный в своем роде документ за все время реформы. Впервые разработчики ее программ изъясняются столь откровенно. Здесь мы рассмотрим лишь принципиальные положения, беря их формулировки и аргументы из разных глав доклада. Судя по его обсуждению в РСПП (октябрь 2011 года), эти положения после августа не изменились.

1. Прежде всего, ситуация в России как исходная база реализации стратегии представляется в докладе так:

— «Цели социально-экономического развития и его условия выглядят совсем иначе, чем они выглядели после предыдущего кризиса 1998 года. Тогда перед страной стояла задача: в экономическом плане — выхода из трансформационного спада, а в социальном — преодоления бедности, которой было охвачено более трети населения страны. Теперь задача в выходе на траекторию устойчивого и сбалансированного роста в целях модернизации и догоняющего развития, перехода к инновационной стадии экономического развития и создания соответствующей ей инфраструктуры постиндустриального общества».

На наш взгляд, это ошибочная трактовка. Ни проблема «выхода из трансформационного спада», ни проблема «преодоления бедности» вовсе не решены к 2012 году. Эти проблемы только сейчас и встают в полный рост — когда запасы советских ресурсов (в широком смысле слова) подходят к концу. Колебания показателей годового ВВП — второстепенный фактор по сравнению с износом основных фондов страны, а главное, культуры, здоровья и квалификации населения.

Доклад исходит из ложных понятий, индикаторов и критериев. Дефектна сама его методологическая основа.

Говорится: «В 2000-е гг. российская экономика демонстрировала впечатляющие успехи. Динамичный экономический рост 2000-х гг. …». Это фундаментальная ошибка[1]. В 2000-е годы не было никаких «впечатляющих успехов» и «роста экономики». Произошло лишь оживление омертвленных в 1990-е годы производственных мощностей — изменение важное и необходимое, но обозначаемое иными понятиями, нежели «рост экономики». Авторы доклада путают разные категории: «поток» (например, годовой объем производства или даже годовой ВВП) и «основные фонды» (база экономики, производственные мощности, кадровый потенциал). Экономический рост — это рост базы, а тут пока преобладают процессы деградации.

Рост экономики определяется динамикой инвестиций в основные фонды, а эти инвестиции только в 2007 году достигли уровня 1975 года, а в 2009 году опять упали ниже этого уровня (при этом структура инвестиций не отвечает задачам развития и даже восстановления хозяйства как системы[2]). Чтобы преодолеть «трансформационный спад», надо как минимум вернуть в народное хозяйство изъятые из воспроизводства основных фондов инвестиции, хотя бы стабилизированные на уровне 1990 года (а это уже около 4 триллионов долларов).

К тому же авторы не сообщают, что даже рост объема производства в 2000-е годы был более медленным, нежели в 1980–1990?е годы — а ведь тогда реформаторы требовали сломать всю экономическую систему из-за «медленного роста».

Россия в докладе постоянно сравнивается с Китаем, Бразилией и Индией, вместе с которыми она якобы готова к «переходу на траекторию устойчивого и сбалансированного роста», но это — ложное сравнение.

Китай, Бразилия и Индия завершают двадцатилетний период индустриализации, а Россия завершает двадцатилетний период деиндустриализации. Оба процесса инерционны, и еще два десятилетия эта инерция будет гнать упомянутые страны по их траектории, а Россию — в противоположном направлении. Никакого подобия с Китаем нынешняя Россия не имеет, и ее задачи на 10 лет совсем иные — остановить маховик деиндустриализации и выполнить восстановительную программу.

Выбор неверной системы координат и неверное определение векторов самых массивных и инерционных процессов — важный методологический дефект.

2. Доклад задает «новую модель роста» для России — стратегическую цель, исходя из которой и должны приниматься конкретные государственные решения до 2020 года:

— «Новая модель роста предполагает ориентацию на постиндустриальную экономику — экономику завтрашнего дня. В ее основе сервисные отрасли, ориентированные на развитие человеческого капитала: образование, медицина, информационные технологии, медиа, дизайн, “экономика впечатлений” и т.д.».

Это совершенно ложная цель. Ее утверждение лишено смысла и годится лишь как легковесный идеологический штамп. Известна формула, которая до сих пор не подвергалась сомнению: «Постиндустриальная экономика — это гипериндустриальная экономика».

Структуры постиндустриального производства базируются на мощной промышленной основе, прежде всего, на машиностроении и производстве материалов нового поколения, на технологиях с высокой интенсивностью потоков материи и энергии (в том числе, новых видов), а вовсе не на «экономике впечатлений» и фантазиях дизайнера с карандашиком в руке. Постиндустриальная экономика — это не пользование интернетом или айфоном, а создание интернета и айфона, производство всей необходимой для них техники в масштабах, достаточных для создания всемирной инфраструктуры.

Прежде чем России переориентировать свое народное хозяйство на «сервисные отрасли, медиа и дизайн», она должна восстановить свою промышленность, подорванную проведенной в 1990-е годы деиндустриализацией. А ведь восстановительная программа еще не начиналась и о ней речи нет в докладе!

3. Поскольку главной стратегической идеей доклада является переход России к постиндустриальной экономике, большое место в нем отведено науке. Этот раздел полон принципиально ошибочных суждений, которые можно объяснить только идеологической заданностью всех тезисов. Авторы пишут:

— «В 2015-2020 гг. акцент рекомендуется перенести на опережающее развитие конкурентоспособных на мировой арене направлений фундаментальных и поисковых исследований, современных форм организации ИР, инфраструктуры науки на прорывных направлениях».

«Конкурентоспособные» научные направления — термин, приемлемый только в идеологизированной публицистике, но не будем спорить о терминах. Главное, что «успешные» научные направления — это не изюм, который можно выковыривать из булки. Как только они утратят поддержку «заурядных» направлений, вместе с которыми они только и могут существовать, от их «конкурентоспособности» не останется и следа. Такая нечувствительность к сути систем в ХХI веке просто поразительна. Точно так же любое научное направление включено в большую познавательную систему, и намерение сосредоточить средства науки «на прорывных направлениях» в лучшем случае наивно.

В докладе так сказано о состоянии важного элемента инновационной системы: «быстрая деградация фундаментальной науки, выступающей драйвером профессионального образования…».

Пусть фундаментальную науку России назовут драйвером (странное словечко подыскали), но ведь в стратегическом докладе невозможно уйти от вопроса, почему же в России происходит «быстрая деградация фундаментальной науки». Без выяснения причин такого поистине катастрофического процесса, без описания того механизма, который его воспроизводит уже 20 лет, главные рекомендации доклада теряют смысл. Как обратить процесс деградации в процесс развития и обновления, именно здесь и сейчас — вот что ожидалось от доклада.

Сами же авторы походя делают замечание, без объяснения которого все рассуждения об инновационной экономике ничего не стоят: «Несмотря на то, что поддержка науки из средств федерального бюджета в 1998-2009 гг. выросла четырехкратно.., это не сказывается на динамике ее результативности в части прикладных и фундаментальных исследований».

Эта констатация не имеет смысла, если не раскрыты причины угасания такой огромной и великолепной системы, как российская наука. Ведь очевидно, что дело вовсе не в деньгах (которые, разумеется, необходимы для поддержания жизни науки). Никакого анализа и никаких конструктивных предложений на этот счет в докладе нет.

Вот еще фантастическая сентенция из сферы научной политики:

— «Отечественная наука продолжает функционировать в рамках традиционной (индустриальной) модели, не отвечающей современным реалиям и характеризующейся доминированием самостоятельных научных организаций, обособленных от вузов и предприятий… Почти ? организаций, выполняющих исследования и разработки (ИР), находятся в собственности государства».

Что значит «отечественная наука не отвечает современным реалиям»? Чьим реалиям она не отвечает — реалиям США или Китая? Отечественная наука России соответствует именно отечественным реалиям, иначе бы она и не выжила. Разве может быть иначе? Разумная стратегия как раз и должна предложить образ действий государства, чтобы отечественные реалии изменялись в желаемом направлении, но так чтобы при этом не гибли системы типа промышленности, культуры или науки.

Сентенция противоречит логике и здравому смыслу. Пусть авторы доклада объяснят, почему отечественная наука должна «функционировать не в рамках традиционной (индустриальной) модели», если отечественная экономика является именно индустриальной, причем в состоянии деградации? Как это было бы возможно?

И что станет с ? организаций науки, если государство вдруг от них откажется? Стратеги предлагают их ликвидировать? Разве частный капитал предлагает этим организациям финансирование, а они отказываются? Какими странными идеями наполнен этот доклад!

В Докладе отражены утопические представления об инновации как системе. Сказано:

— «Как показывает новейшая экономическая история, порождение инноваций креативным классом происходит относительно независимо от институциональной среды, в рамках организаций и сетей самого разного типа».

Здесь авторы так увлечены своей доктриной, что потеряли чувство меры. В США был проведен большой проект Hinsight — подробное описание истории примерно 10 тысяч инноваций, использованных в создании основных современных систем оружия. Подавляющее большинство из них имело в качестве исходного события наблюдение какой-то аномалии в поведении вещества или в ходе процесса. Первыми эти аномалии наблюдали рабочие, ибо сегодня промышленность — это мегалаборатория с огромным разнообразием типов воздействия на вещество.

Здесь возникает первая цепочка событий инновации, ее действующие лица таковы: «рабочий — инженер завода — сотрудник промышленной лаборатории — сотрудник лаборатории, ведущей фундаментальные исследования». Наличие этой институциональной среды — необходимое условие для массовой инновационной деятельности, и это условие в России надо восстанавливать или создавать заново, а не уповать на независимость инноваций креативного класса от институциональной среды.

4. В рамках идеи перехода к постиндустриальной экономике в Докладе поставлена странная цель:

— «Переход от экономики спроса к экономике предложения».

«Экономика предложения» — это благозвучная замена ставшего одиозным термина «общества потребления». Но в российской экономической и социальной реальности нет никаких оснований заменять «экономику спроса» на «экономику предложения». Страна еще не пресытилась жизненно важными благами, основными видами техники и материалов, чтобы бросить ресурсы на изобретение и производство интригующих новшеств. Эти необычные «предложения» элита и так покупает себе за границей. В России именно базовый массовый производственный и потребительский спрос обеспечивает гораздо более сильные мотивы к инновации и развитию, нежели изощренное предложение в пресыщенном обществе потребления.

Далее говорится в докладе, что «переход к экономике предложения невозможен без роста внутренней конкуренции… Только высокий уровень конкуренции может создать реальный спрос на инновации».

Это утверждение неверно ни логически, ни исторически, представления авторов доклада о движущих силах развития очень ограниченны и предвзяты. Подъем инновационной активности, как правило, наблюдается именно на стадии выхода из кризиса в обществах, переживающих массовое чувство солидарности — разного типа в разных культурах (примеры: СССР 1930–1950-х годов, США после Великой депрессии, Германия и Япония после Второй мировой войны, Южная Корея и Тайвань после кризисов 1950-х годов).

В современном российском обществе, которому требуется консолидация для преодоления разрухи, более эффективные формы хозяйства складываются на основе кооперации и взаимопомощи, а не внутренней конкуренции. Конкуренция — эффективный механизм, который преследует иные цели, и представление о ней у авторов доклада мифологизировано.

Замечательна оговорка, сделанная в докладе:

— «Активное и масштабное разворачивание институциональных реформ в последние годы натолкнулось на ограничения системы, неготовой воспринять и “переварить” многие новые нормы».

Изучение истории множества реформ привело к лап***рному выводу: «Реформа, не учитывающая ограничения системы, обречена на провал»[3]. Как будто этот вывод зашифрован в докладе. Как это понять?

5. Авторы мыслят в терминах классового подхода. Но они не говорят о той классовой структуре общности трудящихся, которая, по их прогнозам, станет к 2020 году коллективным субъектом «новой, постиндустриальной экономики России». Они создают утопический, совершенно нежизненный образ «класса креативных профессионалов», который и станет локомотивом прогресса. Средством срочного создания креативного класса должны служить деньги, «конкурентоспособная (?) оплата труда».

Вот что говорится в докладе:

— «Необходимый вклад государства в формирование класса креативных профессионалов — конкурентоспособная оплата труда в бюджетном секторе. Надо довести до конца движение к “эффективному контракту”, начавшееся в 2004–2010 гг. с государственных служащих и распространившееся в 2011 г. на школьных учителей. Задача 2012–2016 гг. — эффективный контракт с врачами, преподавателями вузов, работниками культуры».

О чем эти туманные рассуждения? Какой «эффективный контракт» распространился на школьных учителей? Причем здесь «класс креативных профессионалов»? И по таким стратегическим программам будет жить Россия?

В докладе говорится:

— «Ключевой особенностью новой социальной политики является опора на самодеятельность профессиональных сообществ. Сообщества профессионалов творческого труда — инженеров, ученых, учителей, врачей, юристов, — выступают гарантом качества социальных и государственных услуг, профессионального уровня производства в самых разных отраслях экономики».

Каков смысл этих необычных выражений? Как «опора на самодеятельность» может быть «ключевой особенностью новой социальной политики», которая должна перевернуть Россию? Что такое «самодеятельность юристов» — прокуроров, следователей, судей? Вчитайтесь, ведь это бессмыслица! Почему «сообщество врачей выступает гарантом профессионального уровня производства в самых разных отраслях экономики»? Что понимается под «сообществом», и откуда у него магическое свойство быть «гарантом качества государственных услуг»? И почему это свойство то появляется, то пропадает? Что за странные идеи бродят в головах экспертов Правительства Российской Федерации!..

Профессиональные сообщества РФ как раз рассыпаны реформой. Эти сообщества переживают дезинтеграцию, разрушены их когнитивные (познавательные и мыслительные) матрицы и системы социальных норм. Авария на Саяно-Шушенской ГЭС стала критическим экспериментом (experimentum crucis) и устранила последние сомнения в природе этого процесса. Задача государства и общества — восстановить нормативные системы профессиональных сообществ, вернуть им самоуважение и общественный престиж, социальный статус и механизм воспроизводства и государственной аттестации. А то по всем станциям метро расклеены объявления, а в газетах (например, в «Московском комсомольце» или «Из рук в руки») можно прочесть объявления такого типа: «Кандидатские и докторские диссертации для занятых. Недорого. Быстро».

6. Рассмотрим несколько важных положений социальной политики, по которым в докладе даны рекомендации:

— «Принципиальным условием политики, нацеленной на обеспечение условий устойчивого экономического роста, является отказ от попыток регулирования рынка труда (в частности с помощью формальных и неформальных препятствий сокращению занятости)».

Авторы предлагают дикий капитализм превратить в мальтузианский. Можно ли представить себе социальное государство, которое «отказалось от попыток регулирования рынка труда»?! И это предлагают люди с учеными степенями, причисляющие себя к демократической интеллигенции. Кстати сказать, предлагаемое докладом «сокращение занятости» ударит прежде всего и болезненнее всего именно по «креативному классу», на который возлагаются стратегические надежды.

Если призыв к государству отказаться даже от минимальной функции «полицейского» на рынке труда в докладе подается как «принципиальное условие политики» до 2020 года, то практически исчезают основания для диалога. Выполнение этого условия резко усилит и так уже достигшее критического уровня отчуждение населения от государства и легитимность власти. В новый виток кризиса мы уже войдем не просто как расколотое общество, а как общество, расколотое антагонистическими противоречиями.

При этом в докладе проталкивается принятая на неизвестном теневом собрании установка на «замещающую этническую миграцию», на завоз в Россию больших масс иммигрантов — при огромной безработице местного населения почти на всей территории страны. В докладе декларируется такой императив:

—  «Политика повышения иммиграционной привлекательности России, политика привлечения высококвалифицированной и низкоквалифицированной иностранной рабочей силы… необходима разработка долговременной стратегии, направленной на превращение России в страну, комфортную для иммиграции».

Если вспомнить приведенное чуть выше требование «отказа от попыток регулирования рынка труда», то ясно, какая «новая социальная политика» закладывается в «Стратегию-2020». Своих граждан станут без «формальных и неформальных препятствий» увольнять, а вместо них завозить покладистую и дешевую «иностранную рабочую силу».

Предлагается также усекновение контингента работников бюджетной сферы — тут готовятся меры радикальные:

— «Предложение: сократить численность госслужащих к 2020 году до уровня 2000 года, т.е. примерно на 30%. До 50% полученной экономии средств можно направить на увеличение оплаты труда оставшихся сотрудников».

Предложение выкинуть со шлюпки 30% работников и половину их зарплаты разделить между оставшимися можно принять за провокацию. Но скорее здесь неосознанное стремление разрушить в среде госслужащих остатки культуры солидарности, без которых они впадут в еще более глубокую аномию, чем сейчас. Это — отрыжка неолиберального фундаментализма, который охватил наших реформаторов в 1990-е годы и нанес тяжелые травмы всем слоям общества и госаппарата. Его рецидив через 20 лет казался невозможным — и вот…

Так, в 1992 году попытались омолодить научный состав РАН — сократить стариков. В большинстве лабораторий ушли молодые — поскольку «им легче устроиться» (а то и за границу уехать). Возможно, авторы доклада правы, и Правительство сможет подавить эту «архаическую» установку. Платой за это будет паралич бюджетной сферы. Она пока действует (со скрипом) благодаря запасам неявного знания в седых головах старых работников, а из-за постоянных перетрясок это знание, не отложившееся в учебниках, не успели передать молодежи. Вот — национальная проблема, о которой нет ни слова в докладе.

В докладе предлагается перейти к драконовской пенсионной системе:

— «Реформированию пенсионной системы нет альтернативы… Реформирование пенсионной системы позволит сэкономить к 2020 году от 0,69% ВВП до 1,22% ВВП… Предложенные меры по реформированию пенсионной системы носят принципиально комплексный характер: повышение требований к минимальному стажу с 5 до 15 или до 20 лет; более или менее быстрое повышение пенсионного возраста до 63 лет для обоих полов».

В этом предложении нет никаких определений цели, никаких альтернатив и прогнозов последствий, никакого поиска индикаторов, критериев, оптимальных соотношений. Легкость мысли необыкновенная.

Экономисты привыкли оперировать средними величинами. Но при том расслоении, которое произошло в России, они не годятся при обсуждении социальных проблем. Для верхней квинтили пенсия вообще не имеет значения — молодой жене на булавки. Две средние квинтили выдержат сокращение пенсии (или прикопят заранее)[4]. Но основная масса пенсионеров — в двух нижних квинтилях. Сравните покупательную способность их пенсий с пенсией 1989 года! Это разница бытийная, сегодня едва дотягивают до физиологического минимума. Для этих людей «экономия 1% ВВП» — сдвиг от бедности в нищету. А при прогнозируемых масштабах безработицы в РФ именно этой категории граждан при повышении «пенсионного возраста до 63 лет для обоих полов» предстоит лет пять перебиться без зарплаты и без пенсии (кто доживет).

И ведь эту реформу предлагают провести на фоне коммерциализации здравоохранения. Это — одна из главных проблем бедной части населения, особенно пожилых. Социологи пишут: «То, что части бедных все-таки удается пользоваться платными медицинскими услугами, скорее отражает не их возможности в этой сфере, а очевидное замещение бесплатной медицинской помощи в России псевдорыночным ее вариантом и острейшую потребность бедных в медицинских услугах. Судя по их самооценкам, всего 9,2% бедных на сегодняшний день могут сказать с определенной долей уверенности, что с их здоровьем все в порядке, в то время как 40,5%, напротив, уверены, что у них плохое состояние здоровья. Боязнь потерять здоровье, невозможность получить медицинскую помощь даже при острой необходимости составляют основу жизненных страхов и опасений подавляющего большинства бедных».

И не надо ссылаться на рост средних зарплат. Вот вывод социологов 2010 года: «Хотя в условиях благоприятной экономической конъюнктуры за последние шесть лет уровень благосостояния российского населения в целом вырос, положение всех социально-демографических групп, находящихся в зоне высокого риска бедности и малообеспеченности, относительно ухудшилось, а некоторых (неполные семьи, домохозяйства пенсионеров и т.д.) резко упало».

За шесть лет манны небесной нефтедолларов благосостояние двух нижних квинтилей населения относительно ухудшилось, а у неполных семей (30% семей с детьми) и пенсионеров — абсолютно. Вот этот феномен следовало бы объяснить в докладе.

7. Сходные установки проявляются и в остальных разделах, какую сферу ни возьмешь — хоть ЖКХ, хоть образование или транспорт. Вот, рассуждение о системе образования:

— «Риски для стабильности системы образования и шире — социальной стабильности — заключаются в том, что содержание и объем социальных обязательств государства в сфере образования недостаточно конкретизированы…  Образование перестает выполнять функцию социального лифта, начинает воспроизводить и закреплять социальную дифференциацию».

Первая фраза нелогична. «Недостаточная конкретизация обязательств государства» никакого отношения к проблеме не имеет, да и само это понятие определенного смысла не несет. Риски возникли в результате смены вектора социальной политики и, следовательно, критериев социальной справедливости. Сами же авторы назвали едва ли не главный источник риска для социальной стабильности — образование начинает воспроизводить и закреплять социальную дифференциацию. Они даже уточняют, что реформа образования «усугубляет разрыв в образовательных возможностях между детьми из благополучных образованных семей и детьми из семей с низким социальным и культурным капиталом».

Говоря именно о стратегическом антисоциальном сдвиге системы образования РФ и ничего не предлагая в качестве контрмер, авторы доклада тут же дают странную и даже нелепую характеристику современной российской семьи и перспектив ее развития в предстоящее десятилетие:

— «Сегодняшняя семья дает родителям больше возможностей — строить свою карьеру (уход за детьми с помощью платных профессионалов); не длить неудачный брак, жить с сегодняшним партнером, соединяя детей от разных браков и т.д. Таким образом, привычные механизмы взросления переживают эрозию».

Для кого составлялась «Стратегия-2020»? Для узкой прослойки «высшего среднего класса» и социальных паразитов? «Жить с сегодняшним партнером», «Уход за детьми с помощью платных профессионалов» — актуальные для России проблемы, особо отмеченные в стратегической программе? Какими глазами это прочитает обедневшая половина населения?

Нельзя принять как элемент стратегии апологетическую квалификацию перехода к ЕГЭ — изменения, которое вызвало негативную реакцию практически у всех образовательных и научных сообществ. В докладе сказано:

— «ЕГЭ сыграл существенную роль в демократизации российского образования, восстановлении социальных лифтов (после введения ЕГЭ в столичных вузах существенно вырос процент поступающих из регионов России), позволил исключить субъективность при выставлении итоговых оценок в школе и сократить объем коррупции при поступлении в вуз».

Здесь черное называют белым. Какая демократизация, какие лифты?! Индивидуальный отбор в вузы, основанный на оценке знаний и способностей в диалоге, заменен отбором целых социальных групп исходя из их коррупционных возможностей. Это сразу ликвидировало ориентацию на тяжелый труд ученика по освоению навыков мышления. При этом коррупция в вузах и школах из точечной превратилась в индустриальную.

При этом авторы оправдываются:

— «На примере ЕГЭ проявилась и технологическая отсталость российского образования от лучших международных образовательных систем, нехватка профессионально подготовленных специалистов и опасность некомплексного решения институциональных проблем. ЕГЭ с самого начала рассматривался лишь как часть комплексной национальной системы оценки качества образования, включающей в себя национальные экзамены, мониторинговые обследования и стандартизированную школьную оценку. Однако эта система создана не была».

Зачем же требовали внедрить ЕГЭ, если он не годится именно для российского образования? Оно, оказывается «технологически отстало от лучших международных образовательных систем.., система создана не была… не было того-то и того-то и пр.»? Зачем было ломать то, что соответствовало российской реальности и удовлетворительно работало? Какая безответственность!

Вот еще странный пассаж:

—«Аналогичные проблемы возникают с реализацией институциональных изменений в содержании образования через федеральный госстандарт. Попытка создать систему одновременного обновления всего корпуса содержания образования не имеет аналогов в мировом образовании, где действуют механизмы эволюционного обновления. Поэтому, вероятно, работа над стандартами ведется с начала 1990-х гг. и пока не увенчалась успехом, несмотря на огромные затраченные ресурсы и усилия.

Практика разработки и подготовки к реализации стандарта… пока разбивается об объективную неподготовленность к такой трансформации как разработчиков, так и педагогов».

Но ведь именно ГУ—ВШЭ навязывала эту программу, обреченную на провал, который предвидели педагоги! Зачем было пытаться строить то, что по разумным причинам «не имеет аналогов в мировом образовании»? Зачем было тратить «огромные ресурсы и усилия» практически без шансов на успех? Зачем затевать трансформацию, которая заведомо разобьется об объективный  фактор? Что за гуманитарные авантюры с огромными грантами!

Этот доклад похож на явку с повинной, но при этом виновник выступает в роли прокурора и государственного советника.

8. Лейтмотивом доклада является идея дальнейшего разгосударствления практически всех сфер жизнеустройства России, включая сферу права.

В отношении экономики в докладе сказано:

— «Более чем 20-летний опыт осуществления политики разгосударствления в России и целом ряде других стран переходной экономики свидетельствует, сколь сложным и длительным может оказаться этот процесс. Более многомерным стало и его осмысление экономистами… Многолетние и многочисленные исследования, проведенные в различных странах, включая Россию, показывают, что промышленные фирмы с государственной и смешанной формой собственности существенно менее эффективны по сравнению с частными компаниями, а приватизация оказывает положительное влияние на уровень и темп экономического роста».

Это утверждение просто неприемлемо. Достаточно открыть статистические ежегодники РСФСР и РФ и сравнить таблицы показателей «промышленных фирм с государственной формой собственности и частных компаний», возникших после приватизации.

Нельзя же так искажать реальность после 20 лет «эксперимента»!

Здесь придется дать статистические данные (ЦСУ РСФСР и Росстата) в форме графика:

Объем производства промышленной продукции в РСФСР и РФ

(в сопоставимых ценах, 1980 = 100)

Особый акцент делается на либерализации правовых норм, регулирующих частное предпринимательство. В докладе говорится:

— «Главная идея данной стратегии состоит в минимизации государственного регуляторного вмешательства в экономику. … Стратегия основывается на «презумпции добросовестности»: развитие бизнеса и создание условий для добросовестных предпринимателей важнее возможных рисков, связанных с недобросовестным поведением».

И это предлагается в период, когда криминализация бизнеса достигла апогея и «риски, связанные с недобросовестным поведением», реализовались в сращивании бизнеса с организованной преступностью.

Профессор Академии МВД П.А.Скобликов, анализируя законопроекты, исходящие из «презумпции добросовестности», сделал такой вывод: «С каждым актом «гуманизации» уголовной политики представители «грязного» бизнеса получают очередное конкурентное преимущество, и, если «гуманизация» продолжится нынешними темпами, вскоре «чистый» бизнес будет полностью вытеснен с экономического пространства России. Добропорядочных бизнесменов на нем не останется, и вся отечественная экономика будет полностью криминализованной».

В докладе даже дается конкретная рекомендация, необычная в стратегических программах:

— «Действующий Уголовный кодекс, фактически отражающий еще “советские” подходы к свободной экономической деятельности, обладает системными недостатками, которые не могут быть устранены путем отдельных поправок. Он принципиально не учитывает современные реалии рыночной экономики, права и мотивы поведения экономических субъектов, реалии современного рынка… Необходимо пересмотреть подходы к использованию понятия “организованная преступная группа” применительно к экономическим преступлениям».

Но экономическая преступность, как правило, является организованной, ибо сопряжена с коррупцией (известно, например, какова природа рейдерства). Можно сказать, что организованная преступность, будучи антиподом и антагонистом государства, становится в России его тенью, почти двойником. П.А.Скобликов пишет: «Экономическая преступность и коррупция представляют собой две стороны одной медали. Все сколько-нибудь серьезные коррупционные акты совершаются для того, чтобы облегчить совершение экономических преступлений (побудить чиновников нарушить закон) или защититься от возможного преследования за экономические правонарушения. Что касается коммерческих подкупов (как активных, так и пассивных, если выражаться языком международно-правовых актов), которые встречаются у нас на каждом шагу и в повседневной жизни называются «откатами», то, по российскому УК, это и есть экономические преступления (ст. 204), т.е. сплав экономической преступности с коррупцией в чистом виде».

Неужели этот доклад будет воспринят как разумная стратегия государства?

В принципе в докладе подходы ко всем проблемам проникнуты неолиберальными установками — более жесткими и ясными, чем в программах 1990-х годов. Принять или не принять этот доклад за основу — вопрос исторического выбора для власти. «Доработать» этот доктринальный документ невозможно, попытки что-то замаскировать («смягчить») лишь испортят текст и затруднят его понимание.

Скачать текст в формате pdf>>>


[1] Парадоксально, но после утверждения, что «российская экономика демонстрировала впечатляющие успехи», тут же сообщается: «В целом динамика структуры занятости отражает неблагоприятные тенденции в российской экономике: отсутствие движения в направлении модернизации и недостаточный рост эффективности производства».

[2] В 2010 году в добычу полезных ископаемых вложено 15% всех инвестиций, а в машиностроение (без производства транспортных средств) 0,8%. Эта пропорция поддерживается с 2000 года.

[3] Один из крупнейших социологов ХХ века П.А. Сорокин выразился так: «Реформа не может попирать человеческую природу и противоречить ее базовым инстинктам». Но «Стратегия–2020» как будто специально предлагает доктрину именно такой реформы.

[4] Надо, впрочем, заметить, что молодой «средний класс», поднятый на нефтедолларах до 2008 года, собран из детей, которые в 90-е годы перенесли травму обеднения семьи. Эта травма оставила шрамы в виде аномии. Теперь именно по ним ударит пенсионная реформа. Две сходные травмы для одного поколения — слишком.

http://rusrand.ru/mission/strategy-2020/strateg2020_16.html