Люди испокон веку сбивались в группировки. Если невинное перетягивание каната породило межгрупповую распрю, вообразите накал страстей между двумя человеческими группами, которым надо прокормить ртов больше, чем на редких убитых мамонтах бывает мяса. Это сейчас для нас война хотя бы отчасти идеологически обоснована, но нужда в еде и воде — сильнее любых мировых идеологий. Задолго до изобретения коммунизма, демократии и теорий расового превосходства соседствующие группы людей дрались и далее массово уничтожали друг друга, отвоевывая жизненные ресурсы. В такой среде развитое чувство «мы прочив них» было необходимым условием для выживания.

Внутри группировок это самое «мы против них» тоже существовало: доисторические люди, как и другие человекообразные, формировали альянсы и коалиции внутри своих же групп. Одаренность в офисной политике — полезный талант нашего времени, а двадцать тысяч лет назад, кому удастся поесть, могла определять групповая динамика, и отдел кадров мог приструнить халтурщика копьем в спину. И если способность улавливать, куда дует ветер внутренней политики, в современной работе очень полезна, в доисторические времена она была жизненно необходима: сегодня ты уволен, а тогда был бы мертв.

Ученые называют любую группу, к которой люди себя причисляют, «ингруииой», или «своей группой», а группу, которая их в себя не включает, — «они-группой», или «другими». В отличие от общеупотребимого использования, термины «своя группа» и «они-группа» в техническом смысле означают не уровень популярности человека в группе, а просто различают «нас» и «их». Это важное различение: мы думаем по-разному о тех, кто вхож в ту же группу, что и мы сами, и о тех, кто входит в группы, где мы не числимся; более того, мы и ведем себя по-разному в обоих случаях — мы в этом вскоре убедимся. И все это происходит с нами автоматически, независимо от того, хотим ли мы сознательно различать группы этих двух видов.

В предыдущей главе я рассуждал о том, как наша склонность категоризировать других людей воздействует на наши о них суждения. Категоризация себя по отношению к «своей группе» и «они-группе» тоже очень заметна — она влияет на то, какое место в мире мы отводим себе и как воспринимаем в этой связи других. Далее мы рассмотрим, что происходит, когда мы применяем категоризацию, определяя себя самих и отделяя «наших» от прочих.

Мы все входим во многие «свои группы», и поэтому наша самоидентификация от ситуации к ситуации меняется. Один и тот же человек может в разное время считать себя женщиной, начальником, сотрудницей компании «Дисней», бразильянкой, матерью — в зависимости от того, что в данный момент уместнее или что, скажем, приятнее.

Жонглирование принадлежностями к той или иной «своей группе» — трюк, применяемый всеми нами, это очень помогает производить яркое впечатление на окружающих: «свои группы», с которыми мы идентифицируемся, — важная компонента нашего внутреннего образа. И экспериментальные, и теоретические исследования выявили: люди готовы жертвовать серьезными финансовыми ресурсами ради принадлежности к «своей группе», которая им почему-либо притягательна. По этой причине, например, люди готовы платить большие деньги за членство в каком-нибудь эксклюзивном загородном клубе — и даже не пользоваться его услугами.

Один большой начальник компании по разработке компьютерных игр поведал мне о замечательном примере готовности отдать много денег за престиж принадлежности к некой «своей группе». Одна из старших продюсеров, узнав, что другой продюсер пошел на повышение, решительно заявилась в кабинет к начальнику. Он сказал, что ей продвижения по службе пока не даст — по финансовым причинам. Но та продолжала настаивать: другому-то коллеге подняли зарплату. Большому начальнику жить было непросто: рынок сверхконкурентный, другие компании дышат в затылок и норовят стибрить хорошие кадры, если плохо лежат, но раздавать деньги направо и налево всем, кто их заслуживает, он не может.

Какое-то время пообсуждав с коллегой эту тему, он заметил, что не сама прибавка к жалованию ей покоя не дает, а то, что коллега младше ее получил ту же должность, что и она. Тогда он предложил ей компромисс: он ее назначит на должность повыше, а прибавку даст чуть погодя. Как и офис продаж загородного клуба, он наградил ее доступом в «свою группу» — в обмен на деньги.

Рекламисты отлично улавливают эту динамику. Поэтому «Эппл» тратит сотни миллионов долларов на рекламные кампании, напирая на то, что ассоциирование со «своей группой» «Мака» — это принадлежность к сообществу умных, элегантных и хипповых, а ассоциирование со «своей группой» PC-пользователей — к неудачникам.

Стоит начать думать о себе как о члене эксклюзивного загородного клуба, круга больших начальников или класса пользователей определенных компьютеров, как взгляды других участников «своей группы» начинают проникать в наше мышление и окрашивают нашу картину мира по-своему. Психологи называют эти взгляды «групповыми нормами». Вероятно, самую дистиллированную иллюстрацию такого влияния предложил автор эксперимента в Робберз-Кейв.

Его звали Музафер Шериф. Турок, эмигрировавший в США учиться в университете, он получил докторскую степень в Колумбийском университете в 1935 году. Его диссертация была посвящена влиянию групповых норм на зрительное восприятие. Вам, возможно, думается, что зрение — процесс объективный, но работы Шерифа показывают, что групповые нормы могут влиять даже на визуальное восприятие световой точки.

В своих исследованиях Шериф, обогнав развитие этой отрасли науки на десятилетия, приглашал испытуемых в темную комнату и показывал им небольшое световое пятно на стене. Через некоторое время складывалось ощущение, что пятно движется. Но это всего лишь иллюзия. Такой эффект возникает из-за малюсеньких движений глаз, в результате которых картинка на сетчатке слегка колебалась.

Как я уже рассказывал во второй главе, в нормальных условиях мозг, улавливая одновременное легкое подрагивание всех объектов в поле наблюдения, корректирует его, и мы воспринимаем то, что видим, как неподвижное. Но мозг можно надурить, показывая ему световое пятно вне контекста, и тогда воспринимающему покажется, что пятно движется. Более того, поскольку сравнить расстояния и скорости не с чем, степень подвижности пятна наблюдатель может оценивать очень по-разному.

Если спросить разных испытуемых, как далеко пятно сдвинулось от начальной точки, ответы будут сильно отличаться. Шериф проводил эксперимент на группах из трех человек одновременно и попросил их сообщать вслух, насколько продвинулось пятно. И вот что интересно: участники каждой группы поначалу называли разные значения, кто побольше, кто поменьше, но вскоре их оценки свелись к некому общему узкому диапазону — «норме» данной группы.

«Норма» варьировалась в широком диапазоне от группы к группе, но внутри каждой группы воцарялось согласие, к которому участники приходили без всяких переговоров и убеждений. Более того, когда отдельных участников групп пригласили повторить эксперимент через неделю, на сей раз поодиночке, они повторили те же оценки, что давали коллективно. Восприятие участников «своей группы» стало их личным восприятием. […]

Люди в целом нам могут и не нравиться, но как бы мы ни относились к роду человеческому, наше неосознанное «я» склонно симпатизировать членам «своей группы» больше, чем прочим. Возьмем, скажем, «свою группу» людей вашей профессии. В одном исследовании ученые попросили испытуемых оценить общую симпатичность врачей, адвокатов, официантов и парикмахеров по шкале от 1 до 100. Трюк эксперимента состоял в том, что все его участники сами были врачами, адвокатами, официантами или парикмахерами.

Результаты оказались очень стабильными: любой из трех представителей профессии оценил представителей четвертой как среднюю, с симпатичностью около 50 баллов. Но собратьев по цеху все оттенили ощутимо выше — дали им около 70 баллов. Возникло, правда, одно исключение — адвокаты: они оценили и представителей других профессий, и своей одинаково — приблизительно в 50 баллов. Сразу, видимо, вспоминаются анекдоты об этой профессии, так что я тут не буду их пересказывать.

Однако объяснять отсутствие у адвокатов особых симпатий к другим юристам лишь тем, что единственная разница между адвокатом и сомиком в том, что один кормится подонками, а другой — рыба, не стоит. Из всех четырех профессиональных групп, приглашенных к эксперименту, лишь адвокатская предполагает постоянное противостояние ее членов друг другу. Поэтому, несмотря на то, что адвокаты — «своя группа», отдельные ее представители всегда могут оказаться в «они-группе» по отношению друг к другу.

Но если оставить за скобками эту аномалию, исследование показывает, что мы имеем встроенную склонность к участникам «своей группы», будь то религия, раса, национальность, фасон компьютера или отдел в компании, где мы работаем. Эксперименты демонстрируют, что принадлежность к одной группе может даже перекрывать дурные личные качества ее участников друг для друга. Один исследователь обобщает это так: «Человеку могут нравиться те или иные люди как участники группы, даже если они ему не нравятся как личности».

У этого открытия — что нам люди могут нравиться только потому, что мы с ними себя как-то ассоциируем, — наблюдается естественное следствие: мы предпочитаем иметь дело и в социальной жизни, и в бизнесе с представителями «своей группы», а также оценивать их работу и ее плоды более снисходительно, чем в общем случае, даже если нам кажется, что мы со всеми обращаемся одинаково. Например, в одном эксперименте исследователи разделили участников на группы по трое.

Группы спарили по две, и каждой парной группе дали три задания: создать произведение искусства из набора детских игрушек, набросать проект дома престарелых и написать притчу с моралью. В каждом задании одного члена тройки в парной группе («не-участника») отделяли от остальных, и он в выполнении заданий не участвовал. По завершении выполнения каждого задания обоих не-участников просили оценить результаты усилий обеих троек в группе.

У не-участников никакой заинтересованности в результатах, достигнутых «своими группами», к которым они изначально относились, не было; «свои группы» формировались без всякой системы и соотнесения с личными качествами участников. Если бы не-участники были непредвзяты, они бы отдавали предпочтение плодам трудов и «своей группы» и «они-группы» в равной пропорции. Но вышло иначе. В двух случаях из трех, если предпочтения возникали, они были в пользу продукта «своей группы». […]

Я уже отмечал, что мысленно мы обращаемся с людьми из «своих групп» и «они-групи» по-разному, хотим мы осознанно так думать это или нет. Любознательные психологи годами пытались определить минимальные требования, необходимые, чтобы человек почувствовал родство с некой «своей группой». Выяснилось, что таких требований не существует. Нет нужды ни разделять взгляды, ни быть похожим на других членов группы — с ними даже не обязательно водить знакомство. Довольно знать об этой принадлежности, и приверженность возникает сама.

Ученые, например, предложили эксперимент, в рамках которого испытуемых просили взглянуть на картины швейцарского художника Пауля Клее и русского художника Василия Кандинского и сообщить, что им больше понравилось, и исследователи обозначили каждого участника как поклонника Кандинского или поклонника Клее. У обоих художников собственный узнаваемый стиль, но только оголтелые энтузиасты истории искусств, специализирующиеся на авангардной европейской живописи начала XX века, окажись они среди участников, могли бы проникнуться некоторой теплотой по отношению к тем, кто разделяет их вкусы. Для большинства людей по шкале пылкости Клее против Кандинского — не то же самое, что Бразилия против Аргентины или меховое манто против драпового пальто.

Итак, раздав всем участникам наименования поклонников одного или другого художника, ученые предприняли нечто довольно странное: они, по сути, выдали каждому испытуемому по чемодану денег и предложили поделить их с другими участниками по какому угодно принципу. Дележ производили приватно, участники не были знакомы друг с другом и не видели друг друга в процессе дележа. И тем не менее больше денег получили участники «своей группы» — люди с одинаковыми пристрастиями.

Огромный корпус экспериментальных работ подтверждает этот вывод: наша групповая социальная идентификация настолько сильна, что мы готовы предпочесть «наших» «чужим», даже если различие между «нашими» и «ненашими» определяется подбрасыванием монеты. Только представьте: мы не только ассоциируем себя с той или иной группой на основании совершенно случайного различия, но и воспринимаем членов групп по-разному — даже если членство в той или иной группе никак не связано ни с какими осмысленными личными качествами ее участников; этот эффект затрагивает не только нашу личную жизнь — он влияет на целые организации.

Например, компаниям выгодно поддерживать идентификацию сотрудников со «своей группой» (работников одной компании) — этого можно достичь созданием и поддержанием яркой корпоративной культуры, что вполне удалось компаниям «Дисней», «Эппл», «Гугл». С другой стороны, если подразделения внутри компании развивают сильное групповое начало, положение становится щекотливым: могут возникнуть пристрастные отношения внутри «своих групп» и дискриминация по отношению к «они-группам», а исследования показывают, что вражда скорее возникнет между группами, чем между отдельными людьми.

Но несмотря на то, какова природа общей самости группы, если она вообще есть внутри команды, многие компании считают эффективным поддерживать групповую самость у своих покупателей. Именно поэтому «свои группы», основанные на предпочтении «макинтоша» «РС» или «мерседеса» — «кадиллаку» или « BMW», — не просто клубы компьютерщиков или автолюбителей: эти категоризации мы воспринимаем куда более значимыми и всеохватными, нежели они того заслуживают[…]

из книги Млодинов Л. «(Нео)сознанное. Как бессознательный ум управляет нашим поведением»

Что конкретно происходит с человеком, когда он следует стадному инстинкту? «Мне всегда было интересно, каким образом другие влияют на наш мозг так, что мы меняем наше решение, – рассказал OPEC.ru Василий Ключарев, декан факультета психологии НИУ ВШЭ, ведущий исследователь Университета Базеля (Швейцария). – По сути, это вопрос социальной психологии: как нами манипулируют? Но мы решили его несколько поменять и выяснить, что происходит с мозгом, когда человек меняет свое решение под воздействием большинства». Один из ведущих специалистов в области нейробиологии принятия решений, Ключарев называет свои исследования нейроэкономикой – они находятся на пересечении экономики, нейробиологии и психологии.

Главная гипотеза, которую выдвинул В. Ключарев, заключается в том, что в человеке заложено ощущение его похожести на других. В случае обратной ситуации мозг генерирует сигнал об ошибке, который, по сути, сигнализирует человеку: «Ты не прав, срочно поменяй свое мнение!». Генерирует сигнала дофаминэргическая система, которая связана с рядом областей головного мозга и, в том числе, с префронтальной корой. Эта система богата дофаминами – нейромедиаторами, обеспечивающими связь между нейронами и участвующими в образовании сигнала об ошибке в случае расхождения с мнением толпы.

Облучение рождает героев

То, что в мозге происходит дофаминовый шторм в момент смены мнения под воздействием окружающих, было доказано в лабораторных условиях. Ключарев решил пойти дальше и проверить, можно ли временно подавить дофаминэргическую систему человеческого мозга, находящегося под воздействием большинства и, как следствие, снизить уровень конформизма.

«Для этого мы воздействовали магнитным полем на область медиально-префронтальной коры головного мозга, задействованной дофаминэргической системой. Это называется транскраниальное-магнитное стимулирование (ТМС)», – рассказал Василий Ключарев. В результате эксперимента, склонность испытуемых менять свое мнение в сторону большинства существенно снизилась (на 40%), и при этом они не испытывали дискомфорта.

В Дании провели обратный эксперимент, в котором проверяли, можно ли уровень конформизма увеличить. Для этого добровольцам давали таблетки, повышающие количество дофамина. И, действительно, люди начинали активнее менять свое мнение в сторону большинства. Это показывает, насколько человек зависим от деятельности дофаминэргической системы мозга и генерируемых ей сигналов в случае, если он начинает отличаться от толпы.

Уникальность, как отклонение от нормы

Знание о том, что традиционный выбор следовать за толпой обусловлен физиологией, очень важно, считает В. Ключарев. «Мы должны понимать, как легко нами манипулировать в силу особенностей нашего мозга, сформированных эволюцией», – поясняет ученый. Во многих случаях, по его словам, мы даже не осознаем влияние большинства на собственное поведение. «В систему оценки нашего поведения заложен компонент сравнения нас с другими. Мы постоянно сравниваем свое поведение с поведением окружающих и ожидаем оказаться похожими». В противном случае мозг создает дискомфорт, включая, таким образом, свою систему обучения.

Но нацеленность мозга на конформизм, как замечает В.Ключарев, нельзя назвать злом. По сути, это стратегия человеческого выживания: «С биологической точки зрения, с точки зрения эволюции, возможно, и правильно быть конформистом. Каждая наша модель поведения тестируется эволюцией и ее эффективность подтверждается тем, что человечество продолжает жить и оставлять после себя потомство».

Тем не менее, не все склонны быть схожими с другими, даже, если это несет откровенную физическую угрозу. Например, революционеры, поведению которых, возможно, есть несколько шокирующее объяснение. Склонность выделяться на общем фоне может быть предопределена анатомией мозга. Об этом свидетельствует одно из исследований, проведенное японскими учеными. Они исследовали взаимосвязь между толщиной коры, генерирующей дофаминэргический сигнал, и необходимостью быть отличными от других и иметь собственное мнение – с так называемой склонностью к уникальности.

В результате выяснилось, что у людей, склонных к уникальности, слабее развита именно часть коры мозга, генерирующая сигнал об ошибке. Получается, что люди, стремящиеся выделяться на общем фоне, в какой-то степени имеют другую физиологию. «У них просто физически мозг может быть немножко другим, толщина коры, генерирующей сигнал об ошибке, у них тоньше», – отмечает Ключарев, но оговаривается, что подобные выводы нуждаются в дополнительных исследованиях.

Как меньшинство становится большинством

Уровень дофамина в мозге каждого человека индивидуален и это может определять степень конформизма. Но мощность дофаминэргического сигнала, сигнализирующего об ошибке, может зависеть и от других факторов. Например, от величины и качества группы, которая в тот или иной момент играет роль большинства. Если это группа, к которой вы испытываете симпатию и привязанность, вы стремитесь быть похожим на нее. А если группа вам не нравится, то вы наоборот склонны отличаться. Это доказали исследования, проводившиеся в США. Дофаминэргический сигнал чаще возникал тогда, когда мнения испытуемых расходилось с мнением группы, которой они импонировали и отсутствовал, когда испытуемые питали к группе антипатию.

Тем не менее, остается еще огромное поле для исследований с точки зрения нейроэкономики. Один из интересных вопросов: что происходит с мозгом, когда меньшинство вдруг становится большинством? «Интересны процессы, когда парочка революционеров всех заводит и разворачивает в другую сторону. Ленин незадолго до революции 1917 года писал, что революция в России невозможна еще много лет, а потом вдруг рвануло», – замечает В. Ключарев.

Современная протестная активность в России в этом плане, по его мнению, тоже интересна. «Мы живем в digital-эпоху, когда локальное меньшинство в рамках социальных сетей становится своего рода внутренним большинством», – говорит ученый. У людей складывается ощущение мобилизующего движения, и они примыкают к группам, которые воспринимают, как большинство, хотя на самом деле эти группы являются меньшинством. И это, по мнению ученого, очень интересное поле для исследований

http://imhotype.livejournal.com/447919.html