К моему удивлению и глубочайшему сожалению, нередко возникает ситуация, когда весьма эрудированные люди, коих трудно даже заподозрить в симпатиях к исламскому обскурантизму, вдруг начинают бороться за какую-то сферическую справедливость в вакууме и пытаются доказать, что на исламском Востоке (не Востоке вообще, а именно на исламском!) существовала какая-то наука — именно как результат арабского завоевания и последующей исламизации, но потом отчего-то вдруг, внезапно, без каких бы то ни было объективных причин, исчезла или угасла. Дескать, «власть в странах ислама захватили экстремисты и невежды» (просто взяли и захватили, это ж раз плюнуть!), ну, и дальше всё покатилось под горочку.

Дорогие мои эрудированные и образованные друзья, вы (в лучшем случае, а я привык думать о людях хорошо) заблуждаетесь. Приходится снова и снова, на разные лады, разными, а иногда одними и теми же, словами повторять избитые истины.

ислам

Отношение к нациям и возможен ли национализм в исламе:
Ислам о национализме

Во-первых, никаких «стран ислама» нет и никогда не было. Был сначала Халифат (раздираемый противоречиями), потом Османская империя, а теперь есть некий микс из failed states и ТЭК с витринами, вроде ОАЭ или Катара. Естественно, ни о какой науке, тем более — фундаментальной, в такой ситуации говорить нельзя. Нельзя говорить не только о науке, но и об искусстве, архитектуре и всём остальном, но это отдельная тема.

Во-вторых, «пойнт» моих, с позволения сказать, оппонентов, заключается отнюдь не в спорах о том, кем «по национальности» (надеюсь, все понимают, почему я поставил кавычки) были те или иные средневековые учёные. Их задача — вдолбить в голову, что ислам является идеальной средой для процветания культуры и науки. Целевая аудитория этого вранья — как раз люди вроде моих уважаемых эрудированных и интеллигентных собеседников. Задача же критики состоит в том, чтобы на исторических примерах доказать — это враньё. И это действительно враньё.

— практически никто из выдающихся «исламских» учёных, врачей, математиков и пр., и пр. не был ни исламским (о чём регулярно проговариваются сами мусульмане), ни известным кому бы то ни было до середины XIX в., пока господам из Уайтхолла не пришло в голову побороться за ближне- и средневосточные коммуникации руками арабских националистов, для чего они изобрели и «арабов», и их «национализм», который естественным образом за смехотворный по историческим меркам отрезок времени превратился в то, во что не мог не превратиться — в воинствующий шовинизм и оголтелое мракобесие;

— распад Римской империи, упадок Западной (Тёмные века) и отсечка от Восточной (Константинополя, Александрии и пр.) привели к тому, что в эпоху Ренессанса в Европе арабоязычные источники послужили отправной точкой (не меньше, но ни в коем случае и не больше) для новообретения эллинистической философии и науки. Но, как только европейцы добрались собственно до греческих авторов, их интерес к несуществующей в принципе «арабской науке» закономерно и очень быстро угас;

ислам

Отношение к собственности иноверцев в Исламе в статье:
Собственность неверных в исламе

— в худшем случае арабские тексты были переводами, в лучшем — компиляциями и рефератами созданного задолго до исламизации народов (или их соседями — индийцами, персами, ассирийцами, финикийцами, шумерами и пр.). Учёное сообщество этих народов занималось переводами и реферированием, и занималось оно этим именно потому, что никаких условий для собственно инновационной научной деятельности под властью ислама у него не было и не могло быть;

— по мере того, как ислам и шариат окончательно подчиняли себе общественные механизмы завоёванных, включая образование, научная деятельность закономерно прекращалась, в результате чего мы имеем повсеместно наблюдаемую в исламском мире картину, обусловленную «стрелой Аримана» — злокачественный молодёжный приоритет и деградация существующей инфраструктуры при неспособности создавать новую.

В-третьих, никакого отличия «древнего» ислама от «современного» нет, это всё выдумки — либо мерзавцев, либо прекраснодушных идиотов. Каким ислам был при Магомете, таким он остаётся и сегодня, что с блеском доказывает поведение новообращённых — подавляющее большинство их состоит на учёте в полиции как проповедники ненависти к немусульманам или как участники террористических ячеек.

Отдельно выскажусь об астрономии. Разговоры об «арабском характере» средневековой астрономии вызывают желание огреть говорящего чем-нибудь тяжёлым, и повторять это до тех пор, пока рассказчик не отправится штудировать первоисточники, из коих неопровержимо явствует: астрономия с наблюдениями и таблицами, в том числе такими, каких средневековые «арабы» просто технически не могли выполнить, существовала как минимум за несколько тысяч лет до появления всяких там «арабов», а также их дальних и близких родственников.

ислам

Положение иноверцев при шариате, подробнее в статье:
Что такое джизья?

Никакой заслуги арабских погромщиков в том, что учёные — ассирийцы, персы, халдеи и пр. — были вынуждены использовать арабский язык, чтобы хоть как-то оправдать в глазах завоевателей свои занятия и существование массива доисламских источников, нет, и выдвигать этот факт в качестве обоснования «арабского характера» средневековой астрономии по меньшей мере наивно. А по большей мере — хочется спросить: с какой именно целью такие обоснования делаются? «Не в интересах правды, а в интересах истины»? Очень смешно. Причём я бы лично — уж извините мою несдержанность — такие вопросы задавал бы исключительно в кабинете дознавателя ведомства по охране Конституции, под протокол.

Давайте проведём мысленный эксперимент. Предположим, завтра все названия из атласа звёздного неба будут переписаны и переименованы на русский лад, и каждому, кто осмелится утверждать, будто раньше эти названия звучали по-другому, станут рубить голову. Сколько, по-вашему, времени потребуется, чтобы утверждение «астрономию изобрели русские, они же открыли, классифицировали и систематизировали все звёзды, составили небесные карты и атласы» отпечаталось в «коллективном бессознательном»? Немного здравого смысла, только и всего. Главное, не стесняться им пользоваться.

Собственно, на этом можно было бы и закончить, поскольку из сказанного выше следует — никакого предмета спора между нормальными людьми нет, есть желание некоей «справедливости» и вполне понятная интеллигентская страсть к релятивизму — «с одной стороны, с другой стороны». Необходимо, однако, понимать, что такой релятивизм (даже в самой что ни на есть положительной его коннотации) будет использован — и уже используется — с единственной целью: утвердить (не доказать, поскольку недоказуемо) «исламское первородство» во всех областях человеческой деятельности. Участвовать в таких «дискуссиях», смысл которых — манипуляция сознанием людей, нетвёрдо владеющих историческими фактами, я не собираюсь и никому другому не советую. А советую спросить себя: кто вас тянет за язык?

Не нагибайте шею, чтобы по ней не ударили мечом.

ислам

Отношение к атеистам и другим религиям в Исламе в статье:
Что говорит Коран про иноверцев

Кажется, вопрос о т. н. «исламской» науке, когда речь не идёт о богословии, давно уже детально разобран и тщательно исследован. Доказано, что вся т. н. «исламская» или «арабская» научная деятельность к исламу не имеет касательства чуть более, чем совершенно, и даже к арабам — очень опосредованно. Собственно, свидетели постоянно указывают нам на то, что никакой науки, тем более — научных школ, в мусульманском мире, даже в самых передовых странах, таких, как Турция или Иран, не существует:

«Турецкая система образования отторгает критичность. Ученик должен вызубрить материал наизусть, ему не нужно осмысливать его, и дискуссии тут неуместны». (Чигдем Топрак, социолог турецкого происхождения из ФРГ)

«Образование, причём не только среднее, но и высшее, представляет собой сплошную зубрёжку; в каждой дисциплине есть набор правильных ответов, отступление от которых не допускается, так что учебный процесс представляет собой один сплошной ЕГЭ. В официальной медицине царят представления ещё более дремучие, чем у нас — если в России склонны лечить грипп и простуду антибиотиками, то в Иране и вовсе пенициллин колют профилактически». (София Кутлаки)

Вопрос зарождения, существования и развития научных школ является без преувеличения ключевым, если мы хотим говорить о науке как движущей силе общества и прогресса. В новое, а затем и в новейшее время, в индустриальную эпоху эта закономерность проявилась особенно ярко. Время блестящих одиночек-универсалов прошло, наступила эпоха научных коллективов, поскольку разум, в отличие от разумности, не свойство отдельной личности, а общественно-историческая категория. Без системы закрепления и воспроизводства разума любой, сколь угодно блестящий ум будет подобен гаснущей на ветру свече, одинокой искорке в кромешной тьме и бездне невежества. Во все времена и эпохи развитие человеческой мысли вершилось посредством научных школ. Именно научная школа создаёт особую среду, в которой рождается научная мысль:

Немногие институты человечества возникают спонтанно. Высшей формой самопроизвольного, самодостаточного, творческого объединения и является научная школа. Это истинный, абсолютно неформальный союз исследователей. Его невозможно создать в приказном порядке, посредством административного подхода. Жёсткое регламентирование в состоянии поставить под удар сложившиеся в научной школе закономерности, традиции, её иерархию. Это мир особых взаимоотношений — и замкнутый, и открытый. В научной школе выдвигаются гипотезы, концепции, теории. В ней не боятся дискуссий, оппонентов. Здесь есть (должно быть!) всё для свободы творчества. В научной школе преобладают новые идеи, инициатива, самостоятельный поиск. Здесь идёт постоянный, многолетний поиск с введением новых методик, подходов, адекватных задачам. (Дм. Зербино)

Ничего этого в исламском мире нет и по определению быть не может. И ниже будет снова — уже в который раз! — объяснено и разжёвано, почему.

ислам

Отношение ко лжи в Исламе подробнее в статье:
Разрешена ли ложь в исламе?

И всё же постоянно находятся добрые (во всех отношениях) люди, бездумно повторяющие давно разоблачённые басни об «арабских» цифрах, «исламских» астрономах и «мусульманских» врачах, причисляющих к «исламу», а то и вовсе к «арабам», любого сколько-нибудь известного учёного — выходца с Ближнего Востока или из Средней Азии, — Ибн Сину («из Китая», «сын китайца»), Маймонида, Улугбека и прочих. В том, что это выгодно арабским и мусульманским разбойникам, ворюгам и убийцам, никто не сомневается. Но почему добрые люди упорствуют в своей «доброте» — для меня загадка. В помощь тем из них, кто открыт для пересмотра своих заскорузлых стереотипов, и появился этот (очередной) текст. С остальными, понятное дело, разговаривать не о чем.

* * *

Профессор Колумбийского университета, специалист по изучению ислама и арабистике Джордж Салиба утверждает, что едва ли не всеми изобретениями последних двух столетий мы обязаны «исламской науке». С подобной наглостью, представляющей собой потрясающую воображение смесь невежества, лжи и претенциозности, мы сталкиваемся отнюдь не впервые, но даже для происламски настроенного исследователя это заявление звучит, прямо сказать, одиозно. Что же «сорвало резьбу» у г-на Салиба? Оказывается, его заявление — ответ на исследование другого учёного, Тоби Хаффа, доказавшего тотальную несостоятельность современного арабского и исламского мира во всём, что касается научно-технической революции. В другой своей книге проф. Хафф исследует вопросы развития средневековой науки, в которой он даже слишком щедр на комплименты в адрес арабо-исламского мира.

В частности, проф. Хафф пишет: «Мы не можем игнорировать тот факт, что в период с VIII по XIV вв. арабская наука занимала лидирующие позиции, значительно опережая западную и китайскую науку, буквально во всём: в астрономии, алхимии, математике, медицине, оптике и т. д. Арабские учёные (точнее, ближневосточные учёные персидского, ассирийского, греческого, еврейского происхождения, использовавшие в этот период арабский язык) находились на переднем крае научных исследований, добиваясь впечатляющих достижений. Их открытия, теории, гипотезы и труды были передовыми для своего времени, более значительными, нежели где-либо ещё в мире, включая Китай».

Выделенное жирным шрифтом пояснение в скобках, данное проф. Хаффом, разумеется, верно. Оно показывает, что «арабскими» Хафф называет учёных, которых угораздило жить под арабо-исламским правлением, а вовсе не арабов-мусульман. Эта «оговорка», сделанная в интересах научной истины, по сути дела, полностью дезавуирует термин «арабская наука». Действительно впечатляющие научные достижения средневекового Ближнего Востока были сделаны кем угодно, только не арабами-мусульманами. В «исламской науке» нет ничего исламского: это переводы и труды, созданные на основе богатого научного наследия доисламских культур — античной греческой, египетской, индийской и т. д. Мало того: подавляющее большинство исламских философов на поверку оказываются… персами, обязанными своими достижениями не исламу, а собственной философской традиции, ничего общего с исламом не имеющей.

ислам

Отношение к науке в исламе в статье:
Исламские научные достижения

Современная научно-техническая революция имеет два важнейших аспекта: это, во-первых, институциональная, а, во-вторых, интеллектуальная революция, в результате которых были полностью изменены концепции естественнонаучных знаний и человека как субъекта познания. НТР совершенно изменила само понятие человека и его переосмыслила его когнитивные возможности.

Прежде не существовавшие концепции причинно-следственных взаимодействий, возникшие в результате конвергенции греческой философии, римского законодательства и христианской теологии, легли в основу широчайшего интеллектуального консенсуса, заключающегося в том, что законы природы по сути своей рациональны. Но ещё важнее то, что этот новый взгляд на Природу и Вселенную обрёл «стол и кров» под сенью средневековых университетов, органично вплетённых в живую культурную и политическую ткань средневековой Европы.

Всё вместе это стало, в свою очередь, основой существования среды, в которой оказалась не только возможна, но и желательна способность к исследованиям. Появилось пространство для интеллектуальной игры, в ходе которой ставились и разрешались любые вопросы, в том числе «запретные» и «неразрешимые». Благодаря этим предпосылкам в последовавшие за Возрождением столетия стали возможны не только научные исследования, но их внедрение в экономическую и политическую жизнь, — то, что мы называем Прогрессом.

Роберт Спенсер в своей книге «Религия мира? Христианство — да, ислам — нет» блестяще осветил разницу походов исламской и христианской теологиями, в частности, в отношении науки и научных исследований. Социолог Родни Старк также справедливо указывает, что в исламе отсутствует «концепция бога, соответствующего или даже способствующего возникновению и подъёму науки. «Аллах» не является демиургом, чья созидательная деятельность основана на законах природы, а предстаёт перед нами как гиперактивная и суетливо-хаотическая сила, постоянно вмешивающаяся в естественный ход вещей и перекраивающая их по своему хотению.

Это обусловило формирование ведущей теологической концепции ислама, в которой любые усилия по выявлению и формулированию основных законов природы объявляются несовместимой с исламом ересью, поскольку существование таких законов отрицает способность божества «аллах» творить произвол». Проф. Стенли Джеки указывает, что усовершенствования, привнесённые рядом мусульманских богословов в корпус античного философского наследия, «не представляют собой ничего существенного».

ислам

Еще немного об Исламе в статье:
Почему деградируют мусульмане?

Первые европейские университеты, такие, как Болонский или Оксфордский, возникли в XI в., и в течение последующих двух веков этот процесс обрёл устойчивую динамику: вслед за Парижским (Сорбонна) университетом появились университеты в Кембридже, в Саламанке, Монпелье, Падуе, Неаполе, Тулузе. В XIV веке университеты появляются в Праге (1348), в Кракове (1364), в Вене (1365), в Гейдельберге (1385), затем в Лейпциге (1409), в Базеле (1459) и т. д. В этот и последующий периоды, именуемый «Поздним Средневековьем», античное наследие, античная традиция понемногу начинают отвоёвывать утраченные ранее позиции. Начинается систематическая работа по переводу античных текстов сначала с арабского, а затем и напрямую с греческого языка, когда византийские манускрипты становятся доступными для переводчиков (в чём не последнюю роль сыграли Крестовые походы).

Выдающийся историк Эдвард Грант заложил основы понимания того, что возникновение науки как таковой произошло благодаря университетам. Естественные науки стали «основанием и ядром средневекового университетского образования» благодаря титанической и беспрецедентной по масштабам переводческой деятельности, в университетах на протяжении XII и XIII вв.

Возможно, всё это звучит несколько излишне «европоцентрично», но факт состоит в том, что научная революция произошла именно в Европе, а не в Индии, Китае, Месопотамии или где-либо ещё. В Римской империи не существовало ничего подобного средневековому университету. Истинная наука в эпоху Рима была представлена практически исключительно греческой составляющей, и при этом вклад греков на протяжении «римского века» постоянно сокращался. В то время как Рим достигал выдающихся в своём роде высот в технологиях и инженерных дисциплинах, он, как и древний Китай, парадоксальным образом дал ничтожный результат во всём, что касалось научного подхода к пониманию мира. Средневековые институты в Европе — это несомненный и действительный прогресс. Хафф справедливо указывает на то, что именно они, их решение включить в образовательно-исследовательскую программу не только теологию, но и естественные науки, обусловили научный прорыв, совершённый на Западе:

«Мы ни в коем случае не должны недооценивать влияние этого шага — сделать изучение (подобно существовавшей в античной традиции) философии, как и прочих знаний об окружающем мире, частью официальной университетской жизни и публичной деятельностью. И если кому-то это кажется само собой разумеющимся, то лишь исключительно из-за его европоцентризма: нельзя забывать, что изучение естественных наук и философии в средневековых учебных заведениях на Ближнем Востоке было под запретом, и если они проводились, то в условиях сугубой секретности целиком в рамках отдельных частных инициатив. Похожим образом дело обстояло и в Китае, где не существовало обучения, независимого от официальной, государственной бюрократии. Весь учебный процесс целиком и полностью контролировался централизованной властью. Нигде кроме как на Западе философам позволялось самостоятельно определять сферы своих научных интересов и пристрастий».

Мусульманский реформатор немецко-сирийского происхождения Бассам Тиби в своей книге «Ислам — между культурой и политикой» отмечает: «рациональная наука в средневековую эпоху в исламе считалась «чужестранной ересью» и потому запрещалась. В настоящее время исламские фундаменталисты очень слабо представляют себе тот факт, что фрагменты рациональных наук в исламе основаны на улум аль-кудама («знания предков»), собственно, на греческом наследии».

Вообще, наука в исламском мире понимается исключительно как богословие, изучение корана, хадисов, сказок, арабских легенд и пр. Тиби утверждает, что в этом смысле совершенно неправомерно называть такие институты, как Аль-Азхар в Каире, крупнейший и авторитетнейший центр исламских «наук», т. е. богословия, университетом: «Некоторые историки ислама ошибочно переводят понятие медресе как университет. Это просто неверно: если мы понимаем университет как universitas litterarum, совокупность наук, или берём за образец парижский universitas magistrorum, т. е. «сообщество учителей», XIII в., то нам придётся, ничуть не впадая в европоцентризм, признать, что университет как место, где свободно и без ограничений исследовались самые разные аспекты рациональной картины мироздания, является, безусловно, изобретением Европы, и, вне всякого сомнения, одним из важнейших изобретений в истории человечества».

Аль-Азхар был создан примерно в Х в. считается одним из старейших университетов мира. Между тем, в самом начале XХ в. египетский автор Тага Хусейн пишет об абсолютном отсутствии критического подхода к изучению чего бы то ни было в этом заведении:

«Четыре года, проведённые мной (в Аль-Азхаре, с 1902), показались мне сорока годами — настолько чудовищно, смертельно бездарно они прошли. Это была жизнь, состоящая из монотонных, беспросветных повторений и зубрёжки, без единого проблеска новизны — с первого до последнего дня. После предрассветной молитвы мы долбили Тавхид, доктрину единобожия; потом был фикх, или «юриспруденция», до восхода солнца; затем — арабская грамматика до полудня, за нею — скудная трапеза; после неё — снова грамматика до обеденной молитвы. Затем мы немного отдыхали, после чего снова следовала томительная пауза, во время которой все что-нибудь жевали; затем снова молились, и начинался урок логики под руководством какого-нибудь шейха. Все эти штудии представляли собой набор постоянно повторяющихся фраз и бесконечное обсуждение одних и тех же тем, традиционных до зубовного скрежета, не находивших никакого отклика в моей душе, не дававших ничего ни моему уму, ни моему сердцу. Тщетно бродил я по этой земле в поисках крупицы знаний; она была безвидна и пуста, как до сотворения мира…»

Тага Хусейн принадлежал к числу самородков, убедившихся в том, что даже в самом знаменитом и прославленном медресе совершенно нет места для свободного разума, ищущего ответов на фундаментальные вопросы мироздания. Он поступил в новый Каирский университет, основанный по западным стандартам, в 1908 г., и продолжил образование в Сорбонне. На Западе он широко известен благодаря свой автобиографии, а в Египте его преследовали за то, что он осмелился заявить о необходимости не буквальной, но иносказательной трактовки некоторых пассажей корана. Он также заявлял, что некоторые доисламские поэтические источники были подделаны мусульманами для апологетизации ряда положений традиционной исламской истории. За это его объявили еретиком, и, живя он сегодня, его бы непременно убили какие-нибудь исламские «фанатики».

Тоби Хафф предупреждает: в случае покорения Европы исламом никакие позднейшие западные успехи в области науки и технологий не стали бы возможны. «Если бы Испания оставалась под властью исламских завоевателей на протяжении веков — скажем, до Наполеона — она сохранила бы все свойственные исламской цивилизационной парадигме дефекты: идеологические, законодательные, институциональные. Испания, где доминировал бы ислам, не основала бы университетов, устроенных по европейской модели, автономной по отношению к государству, поскольку понятие корпорации в исламском праве полностью отсутствует.

Больше того, исламская модель образования базируется на абсолютном господстве фикха, исламского юридического кодекса, на стандарте сохранения во что бы то ни стало «великих традиций минувших эпох». Это нашло своё символическое отражение в иджаза, принципе, когда учитель по личной инициативе наделяет ученика правом передавать полученные знания. Эта традиция «рукоположения» не имеет ничего общего с западной традицией сертификации посредством специального экзамена (или несколькими экзаменами), принимаемого коллективом преподавателей, и публичного обучения (лекции и семинары).

Основание испанских университетов в начале XIII в. имело место в областях, населённых в течение долгого времени преимущественно христианским населением: Валенсии (1208), Вальядолиде, Саламанке (1227), и произошло это по образцу Парижа и Болоньи».

Хафф полагает, что процесс создания университетов в Европе является «вершиной айсберга», отражением более значительных, глубинных течений, обусловивших формирование многих западных общественных институтов, таких, как представительный парламент. «Принцип коллективного договора с участием многих акторов в качестве единой действующей силы несёт в себе принцип избрания на основе представительства. Если некая группа, корпорация действует как одно целое, юридическое лицо, она обязана быть представлена, например, в суде, одним голосом, и выбирает физическое лицо, наделяя его соответствующими полномочиями».

Соответственно, «этот принцип становится зародышем формализованного процесса создания представительной системы управления. В самой своей основе, юридическое понятие корпорации становится главной, институциональной «точкой отсчёта» принципа конституционных ограничений и управления. Именно из этой идеи к XII в. сформировалась идея о том, что английские города и феодальные единицы (графства, баронства и пр.) могут быть представлены Парламентом».

Несомненно, и современный принцип пропорционального представительства административных единиц является дальнейшим развитием этой идеи. Как отмечает Джозеф Стрейер, «идея пропорционального представительства — одно из наиболее впечатляющих изобретений средневековой эпохи». Греки и римляне двигались в этом направлении, но не сумели создать надлежащих фундаментальных юридических и философских, мировоззренческих предпосылок для него. А вот в средневековой Европе этот принцип начинает проявляться уже повсеместно в процессе организации различных представительных ассамблей: в Италии, Испании и Южной Франции — в начале XIII в., в Англии, Северной Франции и Германии — на пятьдесят-сто лет позже.

Сирийский врач Ибн аль-Нафиз, работавший в госпиталях Дамаска и Каира в том же XIII в., был очень хорошим хирургом. Однако «аль-Нафиз учил нас, что он избегает анатомического вскрытия, поскольку шариат требует соблюдать «уважение» к человеческому телу. Он говорил: мы основываемся на мнении предков о том, каковы формы и размеры органов тела, поскольку они практиковали это, особенно блестящий Гален, поскольку его книги и атласы — это лучшее, что сохранилось до наших времён». Необходимо отметить, что, помимо врачебного искусства, аль-Нафиз был выдающимся знатоком исламского закона, и то, что он провозглашает изучение анатомии противоречащим исламу, имеет особое значение для мусульман».

Греческий врач Гален, живший во II в. н. э., систематизировал медицинские знания античной эпохи. Он горько сожалел о том, что не может изучать анатомию человека, поскольку в эпоху Рима это было запрещено, и основывался в своих исследованиях людских болезней на анатомии собак, обезьян и свиней. Глубокая, символическая ирония состоит в том, что в исламе все эти животные считаются «нечистыми», в то время как вся исламская медицина апеллирует к Галену, положившего в основу своих трудов знания об анатомии именно этих животных. Его ошибки в исламском мире остались нераскрытыми, хотя в христианской Европе они позднее были исправлены.

В позднем Средневековье и в эпоху Возрождения медицинские знания в Европе значительно усовершенствовались, в частности, благодаря возникновению медицинских факультетов в тогдашних университетах, где вскрытие в учебных целях иногда разрешалось. Вскрытие свиней, анатомически довольно близких человеку, также широко практиковалось. Снова послушаем проф. Хаффа:

«К XIII в. идеологическое противодействие изучению анатомии на трупах в Европе практически сошло на нет. Европейские врачи — современники аль-Нафиза проводили вскрытие не только свиней, но и людей. В результате они накопили существенный опыт практического изучения человеческой анатомии, недоступный в мире ислама. Вдохновляемые жаждой новых научных знаний, европейские врачи практиковали методы, запрещённые исламским законом. Сюда входило изучение анатомии человека (вскрытие трупов), изучение анатомии свиней, хирургические операции, проводимые на публике, а также издание очень подробных анатомических карт — рисунков человека, как многие тогда полагали, во всех его «оскорбительных» деталях. В то же время мусульмане по религиозным соображениям были лишены возможности проводить сравнения человеческого организма со свиным, а также вообще изучать анатомию свиней посредством вскрытия. Кроме того, исламское медицинское образование того времени основывалось главным образом на древних текстах, пользовавшихся непререкаемым авторитетом».

Действительно, в средневековую эпоху отдельные ближневосточные врачи внесли большой вклад в медицину. Широкой известностью пользовались труды Ибн Сины (Авиценны), по которым училась «вся Европа». Между тем, дальнейший прогресс в медицине в исламском мире был практически заблокирован исламскими религиозными авторитетами. В Европе окончательный прорыв в области анатомии был совершён уроженцем Брюсселя Андреем Везалием, обучавшимся в Сорбонне и затем преподававшим в нескольких ведущих европейских университетах. Его книга «О строении человеческого тела», написанная ок. 1543 г., получила широкое распространение благодаря изобретению книгопечатания Гутенбергом. Надо особо отметить, что это изобретение в исламском мире яростно отвергалось. Как пишет проф. Хафф, «в исламской цивилизации отдельная личность никогда не пользовалась доверием», и потому делалось всё возможное, чтобы блокировать доступ к информации для обычных людей.

Обратимся к астрономии. Зенитом астрономических достижений исламского мира считается Марагинская обсерватория, основанная в 1259 г. и широко известная точными измерениями созвездий и траекторий движения планет. «Из факта создания обсерватории в соответствии с законом о вакуф, должно, по идее, следовать, что она находилась под юридической защитой и потому должна была действовать достаточно долго, а то и вовсе постоянно. Реальность, однако, не столь радужна: в 1305 г. обсерватория закрылась, просуществовав всего 45 лет. Айдин Заили, впрочем, настаивает на 55 — 60 годах её работы, что в любом случае означает прекращение её существования в первой четверти XIV в. Сегодня путешественник может лицезреть лишь её руины».

В исламском мире обсерватории возникали и до, и после Марагинской, но ни одна из них не приблизилась к достижениям последней, хотя измерения почти столь же знаменитой Самаркандской обсерватории считаются более точными. Расчёты, сделанные астрономами т. н. «Марагинской школы», например, Ибн аль-Шатиром из Дамаска (XIV в.), называют выдающимися для традиционной Птолемеевой модели. Это вполне может быть правдой. Но правда и то, что прогресс в этом направлении полностью замер, и важнейший шаг вперёд, переход от геоцентрической к гелиоцентрической модели, в исламском мире сделан не был. В Европе идея гелиоцентризма укрепилась не в последнюю очередь благодаря Николаю Копернику, проводившему свои изыскания в XVI в. И хотя сам Коперник не является автором гелиоцентрической модели, предложенной ещё античными грекам и индийцами, именно ему принадлежит значительная заслуга в деле создания глубокого научного обоснования гелиоцентризма.

В конце концов, как утверждает проф. Хафф, «обсерватория как научный и культурный институт не закрепился в исламском мире». Это случилось потому, что «астрономия рассматривалась исключительно как «служанка религии», ассоциировалась с астрологией, и прямой запрет на колдовство и предсказание будущего в исламе превращал изучение астрономии в подозрительное, а то и опасное, занятие. С ортодоксально-религиозной точки зрения только богу известно будущее, и тот, кто заявляет, что может его предсказывать, нарушает «божественную монополию» и подвергает сомнению всемогущество аллаха. На основании этих обвинений и за связь с астрологией несколько обсерваторий были разрушены».

Таким образом, астрономия потеряла ценность в глазах мусульман, главным образом из-за тесных связей с астрологией в означенную эпоху. Астрология считалась богохульством, поскольку только аллах владеет предопределением и будущим. В то же время монголы именно по этой причине всячески интересовались астрономией: приписываемые ей возможности предсказывать будущее они хотели использовать в своих завоевательных устремлениях. Как указывает проф. Оллсен, астрономы-астрологи были постоянными спутниками монгольских вождей: «Что касается внимания монголов к астрономии, это было обусловлено её предполагаемыми возможностями к предвидению. Для последователей тенгрианства в таком отношении нет ничего удивительного. Они были уверены, что властные полномочия снизошли на них свыше, и потому полагали, что Небеса укажут им дальнейшие действия».

Некоторые исламские авторитеты настаивают на том, что монгольские завоевания остановили прогресс исламского мира. Это неверно по многим причинам. Прежде всего, монгольское нашествие никак не затронуло Египет, Магриб и собственно Аравийский полуостров, но никакого развития этих областей не наблюдается, особенно в сравнении с исламским Востоком в эпоху арабской экспансии. Кроме того, застой во многих областях науки в исламском мире обозначился задолго до нашествия монголов. Что касается астрономии, то её звёздный час приходится на эпоху после монгольского завоевания, в частности, на Иран под властью монголов. Можно сказать, что астрономия процветала благодаря монголам. Например, хан Хулагу персонально покровительствовал строительству Марагинской обсерватории всего год спустя после того, как его войска взяли Багдад и покончили с Аббасидским Халифатом. Его брат Кублай-хан построил обсерваторию в Китае.

Представляется необходимым подчеркнуть, что Коперник, сделавший очень много для перехода к гелиоцентризму, был продуктом европейской университетской системы. Он обучался в Краковском и Болонском университетах. Снова послушаем проф. Хаффа:

«По сведениям историка Дж. Гаскойна, 87% европейских учёных, родившихся между 1450 и 1650 гг. и удостоенных упоминания в Биографическом справочнике научных персоналий, получили университетское образование. Ещё важнее указать, что значительное число этих учёных не только учились, но и делали карьеру при университетах. В период с 1450 по 1650 гг. эта доля составляла 45%, а в период с 1450 по 1550 гг. — 51%. Говоря о конкретных личностях, следует вспомнить Коперника, Галилея, Тихо Браге, Кеплера, Ньютона, являвшихся превосходными образцами европейских университетов, часто незаслуженно обвиняемых в ограниченности и схоластике. Историческая и общественная значимость европейских университетов как общественного института средоточия и поддержки научных знаний, развития научного мировоззрения в значительной мере недооценена».

Это не означает, что отдельные учёные не добивались впечатляющих успехов в мире ислама в указанную эпоху. Например, широко известный Ибн аль-Хайсам, пионер научного подхода, но его книга об основах оптики была практически никому не известна в исламском мире. Нельзя сказать, что его труд был проигнорирован. Например, персидский философ и учёный аль-Фариси, вдохновлённый примером аль-Хайсама, провёл большую работу по исследованию преломления света и цветов радуги на рубеже XIV в. Однако наибольшее влияние труд аль-Хайсама оказал на европейских учёных, занимавшихся вопросами оптики. Именно в Европе его «Сокровище оптики» оказалось востребовано в первую очередь. Факт заключается в том, что, возможно, самый выдающийся арабский учёный в истории был куда более известен в Европе, нежели среди мусульман, и это очень много говорит нам и о Европе, и об исламском мире.

Аль-Хайсам родился на территории нынешнего Ирака, и, вероятно, его становление как человека и как учёного проходило в атмосфере широкого культурного дискурса этого региона планеты. Мусульмане ассимилировали математические традиции Индии и античной Греции, двух, возможно, наиболее развитых в этом смысле евразийских цивилизаций. Однако дальнейшее развитие остановилось, как и во всех прочих областях науки, немотря на то, что в некоторых аспектах персы и некоторые другие исламизированные народы опережали китайцев в этом вопросе в эпоху Средневековья.

Снова обратимся к работе проф. Хаффа: «Геометрия, как систематическая дедуктивная система доказательств и демонстрации, практически отсутствовала в Китае, — так же, как и тригонометрия». В таком случае, «если основными областями научных интересов мы считаем те, что традиционно формируют основу современной науки — астрономию, физику, оптику и математику — очевидно, что в этом смысле Китай значительно отставал не только от Европы, но и от арабов, начиная уже в XI в. К концу XIV в. китайцы существенно отставали в математике, астрономии и оптике, несмотря на имевшиеся у них шансы усвоить знания арабских астрономов и освоить греческое философское наследие через постоянные торговые связи между Китаем и арабским миром».

В Китае существует давняя и глубоко укоренившаяся традиция рассматривать любых чужаков как варваров. «По этой причине китайцы были чрезмерно осторожны и переборчивы в заимствованиях из иных культур. Это особенно заметно в научных областях. Даже если основные научные инновации и достижения — через индийцев и арабов — достигали Поднебесной, их либо клали под сукно или внедряли с большим, иногда многовековым, опозданием. Таковы судьбы индийского «ноля», появившегося в VIII в. и системой Птолемея, использовавшегося Марагинской обсерваторией в XIII в. И хотя китайцы даже гордятся тем, что в целом не особенно расположены учиться у других, к мусульманам они, похоже, испытывали явное предубеждение, и это не особенно благоприятствовало астрономам из мусульманских стран, работавшим в Китае».

Как пишет проф. Т. Оллсен, «новые технологии распространялись как «дифференциал» экономических связей, но что касается «чужеземных» наук, зачастую неразрывно связанных с иным мировоззрением, то их заимствование самым своим фактом противоречило основополагающим верованиям и нормам принимающей культуры. Это сопротивление особенно ярко заметно на примере Китая, возможно, потому, что мусульман было особенно много среди административного аппарата и сборщиков налогов во времена династии Юань, и они отождествлялись ханьцами с жесточайшей эксплуатацией. Свет клином сошёлся на финансовом советнике Кубилай-хана Ахмаде: конфуцианская оппозиция считала его «министром зла», а население просто ненавидело. Это перешло в глубокую подозрительность китайцев по отношению ко всем мусульманам. Это в известной мере блокировало заимствования и передачу знаний из Западной Азии».

И всё же основной проблемой для развития науки в Китае оставалось отсутствие достаточного пространства для свободной мысли в рамках жёсткой административно-авторитарной системы, осуществляемой посредством предельно централизованной бюрократии. «Главная беда китайской науки заключалась не в том, что она была как-то особенно ущербна по сравнению с наукой других цивилизаций, а в том, что китайские власти не только не создавали, но и не терпели независимых образовательных институтов, в рамках которых «несистемные» учёные имели бы возможность проводить свои исследования и строить гипотезы и теории. Предельно жёсткая экзаменационная система, основанная на зубрёжке гигантских объёмов китайских юридических текстов и классики, и муштра классической китайской каллиграфии (при отсутствии изучения корпуса естественных наук, как уже говорилось выше), оставалась неприкосновенной на протяжении более 500 лет, с XV по ХХ век. Это обусловило отсутствие восприимчивости к инновациям на полтысячелетия».

Ещё более примечательным следует считать тот факт, что «в Китае, с его 120 миллионами населения, имелось всего одно (!) учебное заведение, которое можно было, пусть и с большущей натяжкой, считать университетом. Напротив, в Европе, с XII по XIV в. с её 60 млн. населения, насчитывалось 89 (как минимум) университетов, не считая сотен колледжей, пользовавшихся немыслимой и неслыханной в Китае автономией от государства».

В Китае существовали значительные помехи для развития естественных наук. «Ни в коем случае нельзя отрицать отмечаемые большинством историков китайские основы научных и технологических достижений во множестве областей: сельском хозяйстве, гидравлике, точной механике, фармакологии и фармакологической таксономии, алхимии, медицинских исследованиях — и даже зачатки теории вероятности, и др. Известны китайские достижения в области очень подробных наблюдений за астрономическими событиями, такими, как кометы, затмения, рождение звёзд и пятна на солнце. Но всё это не получило институционального развития. Без этого многообещающие семена так и не превратились в цветущий сад интеллектуальных сокровищ».

Преследования, которым подвергался Галилей и другие учёные со стороны Инквизиции, нередко приводятся как пример систематических репрессий Церкви против науки. Надо, однако, заметить: будь христианство извечно, имманентно враждебно науке, вряд ли научная революция произошла бы в христианской Европе. Наиболее одиозным случаем угрозы науке со стороны религиозных авторитетов можно считать запрет епископа Этьена Тампье (Стефания Орлеанского) наложенный на 219 тезисов программы обучения Парижского университета, датируемый 1277 г.

В это время греческая философия и естественные науки начали изучаться во многих открывшихся университетах. Запрет был аннулирован в 1325 г., и развитие естественных наук ускорилось, как ответное сопротивление ограничениям. Осмелюсь предположить, что христианство как философско-этическая система (не путать с ритуальной составляющей) вовсе не противоречило ни научной любознательности, ни научной деятельности. Идея бога-творца, разумного замысла — корень научного знания, мотив, лежащий в основе попыток обнаружить и описать законы природы, вывести из них законы для людей и попытаться объяснить механизмы их воздействия.

Как пишет проф. Хафф, «случай Галилея не повлёк за собой ничего похожего на атаку против университетов, как это имело место с запретом Стефания Орлеанского в 1277 г. Галилей был посажен под домашний арест на своей вилле в Арцети, а не в тюрьму, и уже сам по себе этот факт свидетельствует о переменах, является признаком свершившейся революции. Движение вперёд произошло в том смысле, что программы научных исследований укоренились в средневековых университетах. Оно заметно и в том, что гипотеза Коперника широко исследовалась и в университетах, и за пределами университетских кафедр. Технологии книгопечатания стали основой распространения научных знаний по всей Европе.

Церковь пыталась воспрепятствовать научному дискурсу на конкурентной основе, путём создания собственных гипотез устройства мироздания, но эти попытки оказались полностью несостоятельными и в практическом, и в теологическом смысле. Больше того, в Европе, в отличие от Китая и мусульманского мира, централизованная власть, религиозная или светская, не располагала возможностями заниматься систематическим искоренением ни новых теорий, подобных коперниковскому гелиоцентризму, ни философских, религиозных или юридических основ для них, поскольку они как раз были органично вплетены во все основные институты Западной цивилизации».

В Китае ситуация была куда трагичней. Тай Цзы, первый император династии Минь (1368 — 1398), полагал, что студенты императорской академии слишком неуправляемы и назначил своего племянника главой академии. Несколько позже он случилось следующее:

«В третьей части [указа] содержался перечень «плохих» наставников и студентов. К смертной казни приговаривались 68 наставников и 2 студента, остальным 70 наставникам и 12 студентам грозила каторга. Автор, приводящий сведения в Кембриджской истории Китая, добавляет, что приговор должен был воспрепятствовать оппозиционным настроениям среди образованных людей. Последствием указа стали репрессии в отношении интеллигенции. Император приговаривал к смерти всякого одарённого мужа, отказавшегося служить властям по их требованию. Он заявил, что «до пределов земли всё является императорской собственностью… Те, кто не служил власти, отстранялись от преподавательской работы. Казнить их и конфисковать имущество их семей не является противозаконным». Суд и наказание Галилея (домашний арест на вилле с шикарным видом на Флоренцию) не имеют ничего общего с этими зверствами».

*   *   *

Впрочем, пора подводить итоги. Основная причина, по которой на Западе инновации шли потоком — сравнительно более высокий уровень политических свобод и свободы слова. Никакой магии в этом нет. Напротив, авторитарная власть в Китае куда в большей мере обусловлена наследием сотен лет централизованной бюрократии, нежели полувековым господством «коммунистического» режима.

В последний раз процитирую Хаффа: «Основная проблема Китая — тяжёлая длань политического патернализма на всём, в том числе на плече науки. В исламском мире в начале XXI века мы наблюдаем серьёзное раздвоение в отношении науки, свободы слова и критицизма. Многие мусульмане по-прежнему уверены, что современная наука представляет собой вторжение, подрывающее самые основы исламской метафизики. Борьба за исламизацию науки и общества в этой связи только нарастает».

Китай нуждается лишь в политической реформе для того, чтобы раскрыть свой (вероятный) научный потенциал. Китайские студенты, обучающиеся в западных университетах, демонстрируют отличные результаты. Ситуация в исламском мире гораздо хуже и представляется мне безнадёжной. Перед ним стоит проблема глубочайших культурных и мировоззренческих перемен, к которым ислам не только не готов, но которые он с порога отвергает, — тем самым продолжая оставаться величайшим тормозом развития общества, точно так же, как и тысячу лет назад. Совершенно напрасно ожидать научного и общественного прогресса в исламском мире, пока он не перестанет быть исламским.

http://wp.gabblgob.net/archives/1510

http://wp.gabblgob.net/archives/4256