Легендарный писатель Салман Рушди дал интервью французскому еженедельнику l’Express.

В Америке бушует скандал, вызванный решением американского литературного общества, Pen American Center (PEN) присудить высшую награду журналистам Charlie Hebdo. Около 200 писателей подписали письмо против награждения премией за смелость и свободу выражения. Вы принимали участие в гала-концерте и церемонии награждения 5 мая. Ваши ожидания были разрушены этим неожиданным вызовом?

Не надо преувеличивать эти протесты: письмо подписали 200 писателей, за награждение проголосовали около 5 тысяч PEN-центра. Жерер Биор и Жан-батист Торе, приехавшие в Нью-Йорк за премией, были встречены с неподдельным энтузиазмом. Я также благодарен президенту SOS Racisme Доминику Сопо, который лично прилетел в Нью-Йорк почтить память убитых журналистов и положить конец несправедливым обвинениям в их адрес.

Инцидент исчерпан?

Он оставит глубокие следы раскола в литературном мире. Я был сильно шокирован этими протестами, потому что многие из этих писателей – мои личные друзья. Майкл Ондатже, Питер Кэри, Джуно Диаз, Майкл Кунингэм! Я не мог ожидать от этих людей ничего подобного. Я написал главному подстрекателю, Теджу Коулу. Он прислал странный, дикий ответ: ” Мой дорогой Салман, дорогой большой брат, все что я знаю, я выучил у ваших ног” и прочий подобный нонсенс. Но его ответ содержал, главным образом, фальшивые утверждения. Он пытался меня заверить в том, что он никогда не стал бы выступать против Сатанинских Стихов, потому что в моем случае речь идет о богохульстве, но в случае с Charlie Hebdo речь якобы идет о расизме, направленном против мусульманского меньшинства.

Я в ответ написал, что этих людей казнили за замечания, которые кому-то показались богохульскими. Это одно и то же. И я подозреваю, что если бы атака против Сатанинских Стихов началась сегодня, эти писатели не стали бы меня защищать, и использовали бы против меня те же самые аргументы, обвинив меня в оскорблении этнического и религиозного меньшинства.

Более того, я был шокирован тем, что мы можем искажать слова покойных. Те, кто читает журнал знают, что он не имеет никакого отношения к расизму и безжалостно высмеивает Национальный Фронт.

Что касается предполагаемой “обсессии исламом”, то даже Le Monde отметил, что за десять лет только семь обложек (из 523) были посвящены этому предмету. Остальные занимались чем угодно – Папой Римским, Израилю, Национальным Фронтом, Саркози, французским расизмом и правящей элитой. Правда в том, что содержание журнала иррелвантно, потому что принцип свободы слова означает защиту мнения, которое вы не разделяете. Запомните, этих людей убили просто за то, что они были художниками.

Что-то изменило со времен Сатанинских Стихов?

За прошедшие с момента выхода Сатанинских Стихов 25 лет , как представляется, были извлечены неверные уроки. Вместо того, чтобы прийти к выводу о необходимости противостояния атакам против свободы речи, все поверили в то, что тех, кто эти атаки совершает необходимо успокоить компромиссами и сдачей собственных позиций.

Почему?

Нам остается лишь сожалеть об этой изнанке политической корректности в интеллектуальных кругах. Об этом никто не говорит, и это – страх. Если бы людей не убивали прямо сейчас, если бы сейчас не говорили бомбы и Калашниковы, дебаты выглядели бы иначе. Страх теперь маскируется под уважение.

Некоторые также вели себя и в 1989, когда вышла книга…

Некоторые говорили, что я сам на это нарвался. Но тогда эти атаки исходили скорее справа, от антуража Маргарет Тэтчер и официальных консервативных кругов. Сегодня атакуют слева.

Противник Charlie Hebdo говорят о французской колониальной спеси и плохом обращении с мусульманским меньшинством.

Действительно, только слепой не увидит тех социально-экономических проблем, несправедливости и расизма, которыми характеризовалось отношение к этому меньшинству во Франции. Но мы должны признать, что большинство членов этой общины выбрало секуляризм. Мусульмане видят себя более светскими, чем французские адепты секуляризма.

Так почему же мы описываем их в абсолютно религиозных терминах – именно так, как хотят муллы? Джордж Пакер из New Yorker провел много времени в французских пригородах сразу после атаки против Charlie Hebdo. Он говорит, что ни разу не слышал мнения более радикального, чем у новелиста Франсин Проз, одно из подписавших письмо протеста в PEN-клуб. Им на самом деле плевать на этот журнал, который выходит тиражом в 20 тысяч экземпляров. Критиками журнала движет классический комплекс вины левого белого человека.

Что мы можем на это сказать?

Речь идет об отказе осознать две вещи. С одной стороны, мы живем в самом черном периоде на моей памяти. То, что сейчас происходит с Да’еш имеет огромное значение для будущего мира. В дополнение к этому, экстремизм атакует мусульманский мир не в меньшей степени, чем Запад.

Это, главным образом, захват власти, попытка установить фашистскую диктатуру – даже внутри самого исламского мира. Кто первые жертвы аятолл или Талибана? Кто, главным образом, страдает в Ираке сегодня? И от кого? Это, в основном мусульмане, убивающие других мусульман. Но мы заняты этой прекрасной игрой криминализации американских дронов – но на каждый дрон приходится тысяча ракетных атак и атак против индивидуумов и мечетей, совершенных джихадистами.

В случае Сатанинских Стихов аятоллы угрожали, в Лондоне и по всему миру тем, кто не поддержал фатву против меня. То есть, атаковать экстремистов это не значит атаковать мусульманскую общину. Вы должны знать, почему они воюют. Я повторяю, надо воевать с экстремизмом, а не с исламом. Это не война с исламом, напротив, это – защита ислама.

Как вы объясняете подъем Да’еш?

Из моих наблюдений я делаю вывод о том, что это – не арабское движение. Оно собирает вместе индивидов из Чечни, Австралии, со всего мира. Я задолго до нынешних событий писал о том, что религиозный радикализм излучает некий вид “гламура”. Предложите Калашников и черную униформу молодому человеку у которого нет денег, работы, надежды. Пообещайте ему, что в один день он сможет обзавестись семьей, и неожиданно – в ваших руках власть над всеми, кто чувствует себя уязвимыми и ущемленными. И, конечно, чувство несправедливости, раздуваемое проповедниками ненависти в мечетях. Еще более просто – это чувство всесилия также очень подходит психопатам. Многие из этих волонтеров вступают в Да’еш только ради удовольствия убивать.

Как вы объясняете это чудовищное насилие, героизацию зверства?

Отличие от того времени, когда появилась фатва против меня – в социальных сетях, в той скорости, с которой они передают информацию, и в том, как их экспертно ее используют, что порождает гламур и возбуждение. В первую очередь, они генерируют страх. Их цель – давить рычагами страха. Я вспоминаю “Чуму”, Камю, Ионеско. Эти книги рассказывали о другом виде тоталитаризма, но описывали ту же инфекцию разума.
02
Вы можете обвинять Запад?

Да’еш смел искусственные колониальные границы, разрушил такие страны, как Ирак, чьи фракции удерживались вместе только брутальным царством тирана. Да, плохо спланированное приключение Буша внесло свой вклад в нынешнюю ситуацию. Но самой большой исторической ошибкой, ошибкой, за которую мы расплачиваемся и по сей день является поддержка Западом Саудовской Аравии. До того, как у у этой великой династии появилась покорная наложница – глобальная нефть – ваххабизм был микроскопическим культом, лишенным какого-либо влияния. Но колоссальные нефтяные богатства позволили Саудам на протяжении нескольких поколений пропагандировать по всему миру свое видение ислама. И вот перед нами воздвигнуто это фанатическое верование в качестве глобальной религиозной нормы.

Когда я увидел, как президент США прервал свое посещение Тадж-Махал, чтобы присоединиться к западным лидерам, спешащим на похороны саудовского монарха, я напомнил, что эти люди – не наши друзья. Они – источник отравы.

Была ли фатва 1989 года началом нынешнего экстремизма?

Я писал в воспоминаниях – дело о сатанинских Стихах стало первой нотой в этой музыке. И сегодня мы слушаем эту макабрическую симфонию. Я также напомнил о “Птицах” Хичкока. Когда одна птица села на подоконник, никто не обратил внимания. Но когда весь горизонт заполонен птицами., и они атакуют, мы внезапно вспоминаем эту первую птицу, пророческий знак. В сентябре 2001 я жил в Соединенных Штатах. И после атак многие интеллектуалы говорили мне, что они наконец-то поняли, что случилось в 1989. В самом деле? Вам необходимо было пережить это террористическое проклятье?

Никто не предвидел этого натиска экстремизма?

В 1989 все попытались выдать то, что произошло со мной за нечто маргинальное. Мою судьбу описывали как нечто исключительное, и отказывались делать выводы. Мои защитники кричали, что ни с одним из писателей никогда не произошло ничего подобного, и потому я заслуживаю поддержки. Осуждавшие меня утверждали, что моя писанина отвратительна настолько, что не заслуживает защиты – даже в рамках защиты свободы слова.

Так или иначе, мое дело рассматривалось как нечто исключительное, экстраординарное. Но. Речь идет об англоязычных писателях – с ними действительно такого не случалось. Тем не менее, насилие в отношении писателей – совершенно обычное дело во всем остальном мире – в Иране, Турции, Ливии, Пакистане, Нигерии, Саудовской Аравии, Египте. Достаточно вспомнить Нагиба Махфуза (крупнейший египетский писатель современности, подвергся нападению религиозного маньяка. был тяжело ранен ножом). Критика этих сил не означает критики ислама. Молчание сослужило дурную службу мусульманам.

Что делать?

Покончить с этим табу на воображаемую “исламофобию”. Я повторяю. Почему нельзя критиковать ислам? Возможно уважать индивида – но это не означает, что вы не можете яростно критиковать его идеи.

Мы столько говорим о джихадизме, но не о писателе Рушди…

Нас к этому подтолкнул Charlie Hebdo. Если честно, я не люблю говорить на эти темы, проповедовать где добро, а где зло. С учетом моей истории, мне часто задают такие вопросы. Теперь поймите – я не политический аналитик. Я автор романов, в них все – вымысел. Сатанинские Стихи исказили взгляд на меня, как на художника. Я превратился в референта для статей по исламу – при том, что за исключением Сатанинских Стихов, вернее небольшой их части, я никогда не считал себя автором сочинений на религиозные темы.

Я вырос в семье неверующих. Моя мать немного верила, после смерти отца. Я рос в Бомбее – самом светском городе того времени в Индии. Сегодня город стал более сектантским из-за конфликта между индуистами и мусульманами. На момент женитьбы мой отец и мать жили в Дели. Отец, как и еще 100 миллионов мусульман, после раздела Индии, решил не ехать в Пакистан. Отцу не хватало для этого веры, он чувствовал себя слишком и индусом для этого. Но им пришлось покинуть Дели – из-за стычек между общинами там стало слишком опасно. Они переехали в Бомбей, где царила толерантность, гармония, о которой я храню самые идиллические воспоминания.

Сегодня большая редкость, чтобы мусульманин так открыто провозглашал себя светским

Это было обычным для моего поколения, в 60-е и 70-е. Многие города – Бейрут, Тегеран и Дамаск, которые сейчас превратились в арену основного конфликта, были открыты, сложны и мультикультурны. На протяжении моей жизни я видел, как эти города закрываются, и единственным основанием для оптимизма является то, что если подобное изменение могло произойти настолько быстро, то, возможно, и обратный процесс не займет много времени.

И вы оптимист?

Я не занимался марксизмом очень серьезно. Но, как сказал Грамши, необходим пессимизм интеллекта и оптимизм воли. Кто мог поверить, до того как это случилось, в коллапс колоссального здания коммунизма? Гитлера тоже оказалось возможным победить – хотя и ценой огромных жертв. В молодости я изучал историю, и я открыл для себя ее способность постоянно удивлять. Ничего не является неизбежным, все может быть стерто на большой скорости. Мудрость не в том, чтобы быть оптимистом или пессимистом, а в том, чтобы наблюдать, сохранять наши ценности и ничего не уступать. Потому что культуру свободы было нелегко построить. Французы знают это хорошо, они внесли в это большой вклад. Без просветителей не было бы Томаса Пейна, Декларации Независимости и Статуи Свободы в гавани Нью-Йорка.

Писатель несет факел свободы? Вы думаете, это сработает?

Я не знаю, в чем роль писателя, и я не из тех, кто распределяет подобные роли. Одна из радостей литературы в том, что она содержит в себе собственное оправдание. Она здесь не для того, чтобы давать уроки. Я не люблю книжек, проповедующих роль искусства и распространяющих послания. Роль романа в том, чтобы создавать воображаемые миры, в которых читатель как будто бы живет и думает, как в настоящей жизни. И эта цель монументальна. Сол Беллоу сказал, что это искусство занято серьезным бизнесом исследования корней человеческой природы. Наша роль – понять, что такое человеческое существо, индивидуально и коллективно, и как ему жить на Земле.

Шансы моей жизни позволили мне писать о проблемах, которые сейчас находятся в сердце человечества – об иммиграции, столкновении культур, в котором, как в случае израильтян и палестинцев национальные нарративы претендуют на одно пространство. Я жил половину своей жизни на Западе и половину на Востоке, и шансы моей жизни позволили мне помещать моих героев в такие разные города, как Сан-Франциско и Исламабад. Я завидую тем авторам, кто подобно Фолкнеру прожили всю свою жизнь в одном месте и поэтому смогли написать монументальные работы, посвященные десяти улицам Оксфорда (Миссисипи). Но у меня была иная судьба. И я получил этот дар видеть мир в различных перспективах.

К тому же, мир изменился. Раньше все было так далеко. Посмотрите как Джейн Остин описывает ее мир в 1812 году в “Гордости и Предубеждении” – без того, чтобы упомянуть идущую титаническую борьбу с Наполеоном. Солдаты британской армии появляются в книге в качестве милых довесков, разгоняющих скуку официальных приемов. К географическому разделению следует добавить разделение между частной и общественной жизнью. Писатели могли рассказывать о своей частной жизни без учета внешних событий, не говоря уж о международном положении – поскольку это никак не влияет на их жизнь. Сегодня все сталкивается, пересекается и писатель ломает голову над тем, как описать этот новый мир. Подумайте, как описать Нью-Йорк в сентябре 2001 года, или то, во что превратился арабский мир… одно и то же. Мы не можем описать историю одного города, не упомянув эти самолеты. И такие столкновения превратились в повседневное явление.

Писатели это чувствуют?

На американскую литературу часто влияла иммиграция, в первую очередь, еврейская и итальянская. Но сейчас появилось новое поколение писателей, возродивших новеллу и сделавших ее более космополитической. Я думаю о Джумпа Лахири и его индийском наследстве, Июне Ли и его китайских корнях, Джунате Диазе, с его доминиканским происхождением, а также о вьетнамско-австралийском авторе Нам Ли и Халеде Хоссейни, рожденном в Афганистане, но выросшем в Америке.

В своих мемуарах, описывая период Сатанинских Стихов, вы говорите о себе как о человеке, чье восприятие мира было разрушено. Каким оно было, и что с ним стало?

Восприятие мира, взгляд на мир сотканы из ткани связи с местами, культурами и друзьями которых мы любим. Самым болезненным для меня, например было видеть, как люди о которых и для которых я писал – мусульмане Лондона выступили против меня. Это уничтожило тот имидж, который я имел о моем месте в мире, и мне потребовалось много лет, чтобы восстановить баланс. То, что случилось со мной тогда, случается с каждым сегодня.

Планета превратилась в странное место с момента окончания холодной войны в 1989, за этим последовала фрагментация прежде стабильной Европы и возникли новые движения в сердце ислама. Более того, темп технологического развития, мир информации дестабилизировал индивидов и заставил их отступить в убежища определенности – такие как религия и вечные истины.

Вы спрашиваете меня о моем мире… Я жил в 60-е, время, когда людям казалось, что сила религии сломлена раз и навсегда, где сама идея ее возврата в центр мировой арены подвергалась осмеянию. И, сознаюсь, я не перестаю поражаться тому, как история повернулась вспять.

И это не все. В 1989 я был осужден на жизнь в темноте и секретах – как раз тогда, как казалось, что мир осветился новой надеждой. Это был экстраординарный год, поворот истории. Несмотря на Тянанминь, крушение коммунизма открыло ворота надежде и свободе. И результат меня очень тревожит: на смену советской империи пришли микрофашизмы и исламская нетерпимость.

Вы верите в примирение Индии и Пакистана?

Эти две страны разрублены на куски. Я, однако, крайне озабочен и разочарован сектантскими тенденциями Индии. Я принадлежу к ним, к этому ненавидимому поколению секуляристов,тех, кого волновала политическая эксплуатация религиозных различий граждан Индии.

Маленькое спасибо Вам. Целое поколение индийских авторов появилось благодаря Вам

Роман Midnight’s Children открыл двери. Но удивительная вещь – это последовавшее литературное разнообразие. Мы открыли для себя эротических авторов, сочинителей фантастики, криминального чтива, романов. Это огромная литературная сцена, полная жизни. Но и пакистанская литература в последнее время переживает нечто подобное – с молодыми авторами, такими как Мухаммед Ханиф, Камила Шамси, Надим Аслам. В отличие от индийских писателей, забросивших социальные проблемы и погрузившихся в интимность, они бесстрашно обращаются к общественной сфере – во многом потому, что от нее просто невозможно отвернуться, и им необходимо вступить в конфронтацию со всем разнообразием проблем, стоящих перед их страной.

Как начался этот литературный расцвет?

Я не знаю, счастливый прорыв…В 70-х и 80-х в Лондоне мы принадлежали к группе писателей, которая теперь описывается как экстроординарный момент в истории английской литературы – с Мартином Эмисом, Яном МакЭваном, Казуо Ишигуро, Анджелой Картер, Жанетте Винтерсон и Брюсом Чатвин. Но у нас не было ощущения того, что мы строим движение. Мы не выпустили манифеста наподобие сюрреалистов, мы не были в общем проекте. Среди нас не обязательно царила гармония, но мы отвечали на запрос наших читателей – писать новое, радикальное и образное – и это разбило конвенции британской литературы после второй мировой войны.

Сегодня я чувствую, что мы возвращаемся в конвенциональную, истинную литературу. Со своей стороны, я чувствую близость к таким писателям, как Ласло Краснохаркаи, который в этом году получил Букера или Карлу Кнаусгаарду. Мой следующий роман выйдет в сентябре в Соединенных Штатах. Он отходит от этих стандартов. Он совершенно сюрреалистический, посвящен нью-йоркскому гению. За свою сорокалетнюю литературную карьеру я осознал, что литература тоже идет навстречу модам. Вкусы меняются, и мы ничего не можем с этим поделать.

Вы вносите свое воображение, но также и смесь культур. Это – ваша специализация?

Я горд тем, что могу приносить наслаждение и восточному, и западному читателю, и их прочтение будет немного отличаться друг от друга. Я не вижу себя как писателя какой-то определенной страны, скорее, я писатель урбанизма. Мне близки многие города, в особенности Нью-Йорк, Лондон и Бомбей, в них я прожил мою жизнь. Я занят идеей и идеалом города.

И Ваша новая героиня, этот гений, покоряет Уолл-Стрит, Нью-Йорк?

Да, конечно. Я расскажу вам то, что рассказал моему редактору, предлагая ему эту новую книгу. Ее название – Два года, восемь месяцев и 28 ночей – другой пересчет “Тысяча и одной ночи”. После всех этих лет, когда я писал мемуары, скрупулезно описывая правду, я выбрал совершенно противоположную сторону, радикальное воображение, в память о тех чудесных историях, которые я слышал в детстве. Этот мир – волшебный, он наполнен магией, но сюжет основывается на самых реальных и ежедневных событиях в городе, на его улицах и базарах. Это – магический реализм, реализм столь же важный, как магия.

Фантастика представляет собой такой интерес только потому, что она поднимается от реальности и окутывает ее. В моих чтениях древних легенд – Панчатантра, Тысячи Одной Ночи, великолепных сказок Кашмира почти нет религии. Они наполнены смешными историями, злодеями, сексом. В этой человеческой комедии герои погружены в двойственность, множество претензий и озорство. Они спят с другими женщинами – бог во всем этом, или скорее, его вовсе здесь нет. Именно поэтому они попытались запретить “Тысячу и Одну Ночь” в Египте когда там случилась Арабская Весна. Эти легенды ненавистны пуританам, потому что они полны правды о человеческой природе. Я хочу вернуться к этой традиции, подключиться к этому наследию, говорить о ней как о реальной и современной.

Вы могли бы, со столь солидным опытом в разных мирах, впасть, как и многие интеллектуалы в культурный релятивизм. Как вам удалось этого избежать?

Это величайшая опасность нашего времени. Мы вступили в эру культурного многообразия, встречи и смешения культур. Мои книги празднуют этот мультикультурализм, и это факт. Мир стал глобальным, и ничто не подвигнет его к “де-глобализации”. Ничто не сможет отменить “мультикультурализм” наших искусств, нашей кухни, нашей повседневной жизни. Но культурный релятивизм – ругательное выражение, злой близнец мультикултурализма.

Я бросаю вызов идее, согласно которой во имя традиций тех стран, из которых происходит тот или иной индивид мы должны отказаться от универсальных ценностей. Я говорю о женском обрезании, о дискриминации, об убийствах гомосексуалистов в мусульманских странах. Отсюда совсем недалеко до восхваления казни писателей, вызывающих неудовольствие. И я знаете, ли , подобную идею не поддерживаю (смеется). В этом смысле Франция проявляет большую твердость, чем Англия. Может быть потому, что легче определить, что такое француз.

Смешение культур, трансплантация, может быть болезненной. Вы описали это как автор, и сами лично пережили

В скандале вокруг Сатанинских Стихов главное было забыто. В моих первых книгах я занимался преимущественно тем миром, который я покинул – Востоком, Индией и Пакистаном. Сатанинские Стихи были посвящены проблемам иммиграции, идентичности и культурной ассимиляции, коллизии между опытом прежней жизни и Западом. Лично я , несмотря на привилегии моего положения, познал судьбу иммигранта и расизм по отношению к иммигрантам. Это было большой моей проблемой во время обучения в закрытой школе в Рэгби.

Дело дошло до того, что я умолял моего отца о том, чтобы мне позволили продолжить обучение в одном из университетов Бомбея, а не в Кембридже. Ему удалось убедить меня остаться. К счастью, годы в колледже были очень счастливыми. Быть студентом в 60-х было настоящим наслаждением! К тому же Битлз открыли Индию. Моя страна неожиданно оказалась очень крутой.

Вы признанный писатель, и вас уважает пресса, но ваши критики утверждают, что вы шокируете насилием

Мои мемуары были хорошо встречены большинством журналистов, но я также стал жертвой этих ужасных атак, фальшивых и ошибочных заявлений о моих идеях и работах. Критик может сделать себе имя, нанеся удар по знаменитому автору. Я не знаю, позволяет ли надеяться на подобный исход моя относительная известность и дурная слава. Я не Мадонна и не Майли Сайрус. Мое имя, в лучшем случае, позволяет заказать столик в ресторане.

Может быть следует винить очевидный гламур вашего существования?

Тот факт, что я женат на прекрасной женщине, как круто! Отсюда таблоиды, комические статьи “Красавица и Чудовище”. Только завистью это можно объяснить. Но я живу очень просто. Я свободно хожу по Нью-Йорку. Иногда меня там узнают – я хожу без особой охраны. Я не езжу на конференции. Большей частью я работаю дома.

Вы страдаете от внимания к Сатанинским Стихам?

Это старая история. Каждый день я говорю с людьми, которые были детьми на момент выход романа. Это была моя четвертая книга. А сейчас я работаю над тринадцатой. Суматоха вокруг нее наконец-то улеглась, и люди наконец-то начали ее читать, изучать в университетах.

Я любитель, но я хороший знаток истории ислама – куда лучший, чем нынешние радикалы. Я сказал, что Мухаммед испытал момент сомнения и соблазна. Это характерно для всех пророков, и это помогло им подняться. С тех пор я занимаюсь другими вещами. Мой друг Мартин Амис как-то сказал, что наша единственная амбиция – оставить после себя книжную полку.. Я оставлю одну. А пока я стремлюсь только к одному – быть лучшим – как и всякий художник.

http://postskriptum.org/2015/07/27/rushdie-2/

http://postskriptum.org/2015/07/29/rushdie-3/