О Северной Корее часто говорят как о последнем сталинистском государстве в мире. Ее риторика, может быть, действительно такова, однако в экономике, по крайней мере с конца 90-х годов, рыночные отношения играют большую роль. Их стихийный рост предопределил медленное, но устойчивое восстановление страны после глубоких внешних потрясений 90-х.

Власть неоднозначно относится к частной экономике, но обычно воспринимает ее как неизбежность, хотя и не готова по политическим причинам полностью легализовать частный сектор. Правительство Ким Чен Ына в этом плане более терпимо, чем его предшественники. Грань между государственными и частными предприятиями в последние годы быстро стирается. С улучшением экономического положения КНДР, наблюдаемым в последние годы, растет имущественное неравенство.

Правительство Ким Чен Ына, начавшее осторожные экономические реформы, в ближайшее время будет продолжать поддержку частного сектора. При этом его легализация маловероятна. Скорее всего его по-прежнему будут по возможности маскировать под государственный сектор.

Рынок вносит определенный вклад в либерализацию политической ситуации, однако новая северокорейская буржуазия тесно связана с существующим режимом и в своем большинстве не стремится к его смене.

Тихая кончина госсоциализма

Один из самых распространенных стереотипов о современной КНДР – будто она остается единственной коммунистической (сталинистской, социалистической) страной на планете. Это представление существенно устарело.

Хотя северокорейская хозяйственная статистика была почти полностью засекречена еще в начале 60-х, имеющиеся оценки заставляют предполагать, что доля частного сектора в ВВП страны составляет сейчас от 30 до 50 процентов. За последние 20–25 лет здесь произошла радикальная трансформация экономики. Ныне она может быть описана как малоразвитая, но рыночная, с большой долей государственного вмешательства и с очень сильным, но непоследовательным регулированием. Перемены эти остаются неизвестными широким кругам интересующейся КНДР мировой общественности, хотя специалисты знают о них достаточно.

Одним из парадоксов северокорейской экономики в ее старом варианте, существовавшем примерно до 1990 года, была крайне высокая зависимость от прямой и косвенной помощи, которую на протяжении десятилетий предоставляли Советский Союз, Китай и некоторые другие соцстраны. Парадоксальной эту зависимость следует считать потому, что власти КНДР и северокорейская пропаганда с начала 60-х не признавали сам факт существования такой помощи. О советской поддержке в официальной печати либо не говорилось вовсе, либо упоминалось мимоходом. Официальная пропаганда с начала 60-х и до конца 80-х постоянно подчеркивала: в основе северокорейского экономического развития лежит «опора на собственные силы».

Однако события начала 90-х с полной ясностью продемонстрировали, что принцип этот был фикцией (впрочем, немногочисленные советские специалисты по КНДР этому нисколько не удивились). Зависимость северокорейской экономики от внешней помощи оказалась колоссальной, что стало ясно после того, как она внезапно прекратилась.

Советский Союз на протяжении десятилетий дотировал КНДР из геополитических соображений, хотя особой симпатии к Пхеньяну во времена Леонида Брежнева у Москвы не было. Однако в начале 90-х положение радикальным образом изменилось, и в Кремле решили, что в новой международной ситуации нет смысла тратить деньги на капризного и ненадежного полусоюзника. Вдобавок в условиях перехода к рынку старые механизмы субсидирования и внешней помощи оказались неэффективными. В новой ситуации российские внешнеторговые организации и фирмы стали требовать, чтобы северокорейские партнеры оплачивали закупки по мировым ценам. Китай занял в отношении КНДР несколько менее жесткую, но в целом похожую позицию.

В итоге – резкое снижение товарооборота, ведь торговля СССР с КНДР на протяжении десятилетий была заведомо неравноправной: Советский Союз субсидировал те советские организации, которые вели торговлю с КНДР, и получал в обмен на экономическую помощь геополитические преимущества (порой вполне реальные, а иногда воображаемые). К 1993 году объем торговли снизился в десять раз по сравнению со средним уровнем 1985–1990-го.

Результатом внезапного прекращения советской и китайской помощи стал тяжелейший экономический кризис. К тому времени КНДР, которая к началу 40-х годов являлась самой развитой страной Восточной Азии за пределами Японии, находилась уже в непростом положении, но произошедшее с ней в 90-е иначе как катастрофой назвать нельзя. Поскольку экономическая статистика в КНДР не публикуется с 1960–1965 годов, размеры этой катастрофы невозможно оценить со сколько-нибудь приемлемой точностью, однако специалисты Банка Кореи (южнокорейского ЦБ) считают, что в 1998-м ВВП КНДР составил лишь 60 процентов от уровня 1990-го. Экономический рост возобновился только к 2000 году.

Особый удар пришелся на сельское хозяйство. Северокорейское экономическое руководство всегда стремилось к самообеспечению продовольствием, пусть и на уровне, близком к физическому выживанию. Уровень этот был очень скромен: в предкризисные времена мясо простому населению выдавали три – пять раз в год по полкилограмма на человека, но по крайней мере зерновые пайки гарантировали населению необходимый минимум калорий.

Стремясь к самообеспечению, руководство КНДР сделало ставку на активное использование минеральных удобрений и создание сложных ирригационных систем, приводившихся в действие электрическими насосами. Но подобное самообеспечение было ложным: система функционировала постольку, поскольку СССР снабжал КНДР дешевой нефтью и запчастями. Экономический кризис и прекращение советской помощи привели к остановке химических заводов, на которых производились удобрения, а также к спаду в выработке электроэнергии. В результате сельскохозяйственное производство резко сократилось.

Чтобы избежать голода, КНДР должна ежегодно производить 5,2–5,5 миллиона тонн зерна. В 1996-м под влиянием развала сельского хозяйства, который усугубился катастрофическими наводнениями, сбор упал до 2,5–3 миллионов тонн. В стране начался голод, который был преодолен только к 2000 году.

В мировых СМИ встречаются данные о том, что во времена голода в КНДР умерли два-три миллиона человек. Эти утверждения, разумеется, являются сильным преувеличением. Современные оценки дают основание считать, что реальные потери тогда составляли от 500 до 700 тысяч человек. Тем не менее для страны с населением 25 миллионов это огромная цифра. Северокорейский голод 1996–1999 годов стал крупнейшей гуманитарной катастрофой в Восточной Азии со времен китайского начала 60-х, который был спровоцирован пресловутой «политикой большого скачка».

В борьбе за выживание

В результате перестала функционировать карточная система, которая на протяжении десятилетий обеспечивала жителей КНДР продовольствием и базовыми предметами широкого потребления. В отличие от большинства стран Восточной Европы в КНДР карточная система воспринималась как норма. Два раза в месяц корейская домохозяйка отправлялась на распределительный пункт, где получала зерновое довольствие на членов семьи. Распределение овощей и товаров первой необходимости также происходило по карточкам, хотя они отоваривались в магазинах. Даже сейчас значительная часть жителей КНДР с грустью вспоминает времена, когда правительство выдавало карточки, по которым за чисто символическую плату можно было получить зерновые пайки. С середины 90-х годов эта практика фактически прекратилась.

Остановилось большинство предприятий. Правда, северокорейское правительство требовало, чтобы люди ходили на работу, даже если никакой производственной деятельности там не наблюдалось. Официальное объяснение – надо «защищать социалистическое имущество и быть готовыми к возобновлению производства после преодоления кризиса». На практике это, как можно предположить, было связано с необходимостью держать население под контролем и избегать возникновения политических проблем. Впрочем, обязательность посещения рабочих мест не относилась к женщинам: любая замужняя кореянка могла зарегистрироваться как домохозяйка, что давало ей право не появляться на работе и отчасти выводило из-под контроля государства.

Именно женщины оказались пионерами новой северокорейской рыночной экономики, которая стала быстро формироваться в начале 90-х. В те времена ситуация в КНДР во многом напоминала начало «лихих девяностых» в постсоветской России, только в преувеличенных и гротескных формах. Рабочие стали выносить с заводов все, что имело хоть какую-нибудь ценность, и продавать (поначалу обменивать) добытые таким образом предметы, приобретая продовольствие. Женщины занялись разнообразной торговлей, а также ремесленным производством на дому. В центрах городов появились и начали стремительно расти рынки.

В деревнях и поселках едва ли не главным занятием большинства населения стала работа на нелегальных частных полях, притом что в отличие от большинства социалистических стран в КНДР приусадебные участки были фактически запрещены (их размер ограничивался 100 кв. м). Поэтому частные поля устраивались нелегально на крутых склонах гор, которые с официальной точки зрения считались негодными для ведения сельского хозяйства. Это, конечно, не мешало частникам получать там урожаи, которые в полтора-два раза превосходили собираемые на полях сельхозкооперативов.

Разумеется, местным властям это было известно, ибо подобные плантации бросаются в глаза за много километров. Однако никаких мер власти не предпринимали – отчасти потому, что надзиравшие за природопользованием сами остались без пайков и могли выживать, только если были готовы брать взятки, а отчасти потому, что многие чиновники симпатизировали жителям голодавших городов и поселков.

В приграничных районах стала активно расти контрабанда. Речь идет, конечно, о границе с Китаем, ибо с Россией она слишком коротка (14 км), а с Южной Кореей тщательно охраняется и остается непроницаемой. В КНР поставлялись лекарственные растения и морепродукты, а в обмен ввозились продукты питания и ширпотреб. Возникла крайне прибыльная, хотя и очень опасная торговля наркотиками и антиквариатом.

Наконец, большое распространение получило отходничество. Жители КНДР нелегально уходили в Китай, чтобы заработать себе на пропитание тяжелым малооплачиваемым трудом. В начале 2000-х в КНР находились 100–200 тысяч таких нелегалов-гастарбайтеров. После 2005–2006 годов их число заметно снизилось.

Рождение частного бизнеса

В конце 90-х в КНДР возникли и стали быстро расти другие формы частного бизнеса. В частности, открылись меняльные конторы – благо, в КНДР и в более ранние времена крайне либерально по меркам социалистических стран относились к хождению иностранных валют. Эти конторы занимались не только обменом, но и иными денежными операциями, в том числе кредитованием (под огромные проценты).

Деятельность неофициальных торговцев, которые со своими товарами перемещались по стране, была бы невозможна без частных гостиниц. Появилась и проституция, которую в КНДР удалось ликвидировать еще в 50-е. Открылись частные библиотеки, где за плату можно на несколько дней получить интересную книгу, отсутствующую в государственном книгохранилище. Расцвело репетиторство – богатые семьи стали тратить заметные деньги на обучение детей.

С формальной точки зрения практически все описанные виды частной экономической деятельности и поныне остаются незаконными. Достаточно сказать, что по введенным еще в 60-е годы правилам житель КНДР, собираясь в поездку (даже краткосрочную) за пределы города или уезда, в котором официально прописан, должен заранее получать разрешение местных органов внутренних дел. А перед подачей заявления в полицию полагается заручиться письменным согласием как начальства на работе, так и представителей администрации по месту жительства. Северокорейское законодательство требует от граждан регистрировать знакомых и родственников, остающихся у них на ночь, даже если они прописаны в том же городе.

Конечно, последовательное соблюдение указанных правил сделало бы невозможным любой рост частного бизнеса. Однако на практике все эти обременительные ограничения перестали соблюдаться с началом кризиса, ибо низовое чиновничество само испытывало нужду, во многих случаях голодало и было вполне готово за соответствующую мзду закрыть глаза на нарушение правил, в смысл которых сами чиновники не верили. Результатом стал рост коррупции, которая до начала 90-х почти отсутствовала.

Но напрямую заниматься бизнесом чиновникам запрещено, и это один из немногих запретов, которые соблюдаются в КНДР достаточно последовательно. Впрочем, его можно обходить, и руководители крупных предприятий часто ведут себя как бизнесмены, находя различные способы не только присвоить часть доходов, но и использовать их в целях дальнейшего развития производства. Если же говорить о многочисленных чиновниках и силовиках низшего звена, то в их семьях частным бизнесом обычно занимаются жены, максимально используя политические и административные возможности мужей.

Хотя северокорейский частный бизнес начался с мелкой торговли, со временем стали появляться и более крупные предприятия. К началу 2000-х некоторые из самых удачливых деятелей черного рынка (лучше называть его серым, ибо государство относилось к его существованию терпимо) сосредоточили в своих руках средства, зачастую измеряемые десятками тысяч долларов.

Такие суммы, если учесть, что официальная зарплата к 2000 году составляла 1–2 доллара по рыночному курсу, а реальный доход семьи – 25–30 долларов в месяц, весьма значительны. Их владельцы приступили к поиску возможных способов инвестировать эти деньги в экономику с целью получения прибыли. Результатом стало возникновение частных предприятий довольно большого масштаба с десятками рабочих.

Порой такие производства представляли собой мастерские, напоминавшие мануфактуры Европы накануне промышленной революции. В них нанятые владельцами работники (чаще работницы) изготовляли одежду и обувь, сигареты (их потом укладывали в китайские упаковки и продавали как «настоящие китайские»), простейшие предметы ширпотреба.

Стали появляться частные столовые и рестораны. Государственный общепит практически прекратил существование в 1996–1998 годах. На смену ему очень быстро пришел частный. Получить официальное разрешение на работу точки общественного питания в КНДР невозможно. На практике инвестор, решивший открыть такое заведение, обращается в местную администрацию и заключает с ней полуофициальное соглашение, в соответствии с которым власти якобы организуют столовую, формально регистрируемую как государственное предприятие.

В большинстве случаев инвестор назначается ее директором. Затем хозяйка (как правило, ресторанным бизнесом занимаются женщины) нанимает персонал, покупает оборудование, ремонтирует полученное помещение и начинает работать. Определенную часть выручки она должна официально сдавать государству, и по бумагам эти средства проходят как прибыль государственного предприятия, поступающая в бюджет. Кроме того, определенные суммы выплачиваются местной администрации и контролирующим инстанциям, гарантируя хозяйке спокойствие.

Подобная схема применяется не только в ресторанном бизнесе, но и в других отраслях экономики. В конце 90-х в КНДР произошла фактическая приватизация междугородных автобусных и отчасти грузовых автомобильных перевозок. До этого почти единственным средством междугородного сообщения служила железная дорога. Однако после 2000 года рост частной экономики и активная деятельность торговцев привели к тому, что резко возросла потребность в транспортных средствах. Ее в основном удовлетворяют частные фирмы.

Инвестор, договорившись с тем или иным государственным предприятием, учреждением или воинской частью, покупает подержанные грузовики или автобусы в Китае. Он делает это за свой счет, но от имени организации, с которой у него есть договоренность о предоставлении юридического прикрытия. Затем автотранспорт регистрируется в соответствующей организации и формально принимается там на баланс. За это в счет организации полагается делать регулярные выплаты, к которым добавляются и взятки ее руководству. Размер выплат сильно зависит от типа организации: зарегистрировать грузовик в воинской части или, скажем, местном управлении внутренних дел существенно дороже, чем, например, оформить его как собственность детского сада или фабрики по производству глиняных горшков.

В последнее время в КНДР стали появляться аналоги частных почтовых служб. Поскольку государственные отделения связи не отличаются ни скоростью, ни надежностью, многие частные компании, организующие рейсы между городами, за соответствующую плату доставляют посылки. Такая деятельность для многих транспортных фирм превратилась в главный источник дохода, который играет в их бюджете большую роль, чем обычные перевозки людей и грузов.

В некоторых случаях псевдогосударственными могут быть и промышленные предприятия, например небольшие нефтеперерабатывающие заводы.

Другой формой, которая позволяет северокорейскому частному капиталу расти и крепнуть, стали внешнеторговые частные предприятия. Хотя формально в КНДР говорят о существовании монополии на экспортно-импортные операции, на практике она исчезла уже с конца 70-х годов. С того времени наиболее крупные предприятия и государственные учреждения в КНДР (в том числе и не имеющие никакого отношения к экономике, например отдел ЦК партии или Управление Корейской народной армии) получили право создавать собственные внешнеторговые организации. В конце 90-х их количество существенно увеличилось.

Как правило, такие организации получают от центрального правительства лицензию на экспорт тех или иных товаров. Однако на практике вести торговую деятельность мелким фирмам весьма затруднительно, ибо в большинстве своем они не имеют доступа к реальным товарам.

В былые времена вопрос можно было решить через связи, в рамках того, что иногда именуют «административным рынком». Но в наши дни получить доступ к этим товарам можно только за деньги, выплатив производителю адекватную сумму. Например, одной из самых заметных статей экспорта КНДР на протяжении 20–25 лет являлись рыба и морепродукты (в последнее время, впрочем, их потеснило минеральное сырье, в первую очередь уголь).

Рыболовные суда на практике в основном частные, хотя зарегистрированы на те или иные кооперативы. Даже имея лицензию на экспорт, скажем, минтая или кальмаров, представитель внешнеторговой фирмы должен сначала приобрести их у рыбаков. Для этого необходимы как связи, так и «живые» деньги, которых у госструктур нет. Они выходят из положения, договариваясь с частными инвесторами, богатыми людьми, которых формально принимают на работу во внешнеторговую фирму, принадлежащую данной организации.

Обычно такие люди занимают второе или третье место в иерархии соответствующей структуры. Инвестор на свои деньги покупает товар или организует его производство, а затем продает продукцию в соответствии с лицензией в Китай либо иную страну (обычно именно хозяин денег находит зарубежных покупателей). Полученная прибыль делится в соответствии с предварительной договоренностью между инвестором и внешнеторговой фирмой.

Бизнес и государство

Конечно, возникает вопрос: как на подобную причудливую экономику смотрит государство?

До недавнего времени (примерно до 2012–2013 годов) с официальной точки зрения никакой частной экономики в КНДР просто не существовало. Вся описанная выше деятельность была повсеместной, но полностью незаконной. По этому поводу в частном разговоре с автором в 2010-м российский дипломат заметил: «Пхеньянский средний класс сейчас чувствует себя очень неплохо: у них есть и квартиры, и возможность пообедать в хорошем ресторане, а в последнее время – и машины. Правда, есть одна проблема: теоретически каждого из них можно в любое время арестовать и поставить к стенке в полном соответствии с действующим законодательством».

В общем, это вполне здравая оценка ситуации, но на практике северокорейское правительство в последние 20–25 лет обычно смотрело на частную экономическую деятельность сквозь пальцы. Отчасти тут присутствовала коррупция, то есть то обстоятельство, что частные предприниматели старались по возможности делиться с чиновниками, которым полагалось надзирать за ними. Однако определенную роль играет и характерное для нынешних северокорейских руководителей спокойно-циничное отношение к современным постулатам, равно как и осознание того факта, что без активной рыночной деятельности будет трудно обеспечивать функционирование экономики даже на нынешнем скромном уровне.

Впрочем, отношение северокорейского руководства к частному бизнесу все-таки с течением времени менялось. С начала 90-х и до 2001 года власти по большому счету игнорировали его существование. В большинстве случаев частная экономика воспринималась как неизбежное зло, с которым нельзя было ничего сделать в условиях жесточайшего кризиса. В 2002–2003-м политика резко изменилась: власти предприняли ряд реформ, которые среди прочего должны были стимулировать частную экономику и отчасти вывести ее из теневого состояния.

Эти реформы были свернуты в 2004-м и на протяжении 2005–2009 годов власти предприняли ряд мер, направленных на подрыв частной экономики. Впрочем, они не прибегали к репрессиям, направленным против «новых северокорейцев», а ограничивались разнообразными административными запретами, которые обычно не удавалось провести в жизнь с необходимой последовательностью.

Кульминацией этих усилий стала денежная реформа 2009 года, которая, как рассчитывали ее организаторы, должна была подорвать финансовую базу частных предприятий, в большинстве своем пользующихся наличностью в деловых операциях. Однако реформа оказалась безрезультатной: частный бизнес понес лишь ограниченный урон, а недовольство населения, которое в одночасье лишилось накоплений, создало немалые политические проблемы.

Неудача денежной реформы оказалась важным поворотным пунктом. Стало ясно, что попытки повернуть ситуацию вспять закончились полным провалом, так что с 2010 года северокорейское руководство вернулось к прежней политике благожелательного нейтралитета. При этом официально существование частного сектора не признается, писать о нем в официальной открытой печати не полагается. Однако на практике даже некоторые инструкции и подзаконные акты, выпущенные правительством, исходят из того, что частный сектор существует и активно взаимодействует с государственным.

Подобный подход, кажется, стал еще заметнее с приходом к власти в декабре 2011-го Ким Чен Ына, третьего правителя из династии Кимов. Показательно то обстоятельство, что он назначил премьер-министром Пак Пон Чжу, человека, который играл решающую роль в предпринятых в 2002–2003 годах (и быстро свернутых) попытках начать рыночные реформы. На некоторые ключевые экономические посты Ким Чен Ын также назначил людей, которые известны если не прорыночными настроениями, то по крайней мере тем, что неоднократно бывали за границей и неплохо (по стандартам северокорейского чиновничества) представляют, как функционирует мировая экономика.

Наконец, стало еще более заметно сращивание частного и государственного секторов, которое началось в 90-е. Сейчас руководители государственных предприятий часто вступают в деловые контакты с частным сектором: продают полулегальным фирмам продукцию, покупают у них сырье и комплектующие, даже берут в долг деньги (получить кредит в банке практически невозможно).

Жить стало лучше, жить стало веселее

Рост частной экономики, равно как и изменения, произошедшие в государственном секторе и сельском хозяйстве, привели к тому, что страна за последние десять лет оправилась от шока 90-х годов. Притом что КНДР остается очень бедной, в последние годы там наблюдается стабильный экономический рост. Его масштабы оценивают по-разному: пессимисты говорят примерно о полутора процентах в год, оптимисты считают, что он может достигать четырех-пяти процентов.

В любом случае вопреки распространенному в России мнению КНДР более не является голодающей страной. Весной значительная часть (возможно, большинство) населения недоедает, а мясо, рыба и даже чистый рис для большинства людей остаются деликатесами (в качестве повседневной пищи используется не вареный рис, а вареная кукуруза), но признаки улучшения материального положения хорошо заметны везде.

Характерным показателем стало увеличение цен на недвижимость. Хотя официально в КНДР частное владение жильем запрещено, на практике этот запрет перестал соблюдаться примерно с 2000 года, и сейчас существует неофициальный, но достаточно активный рынок жилья, в том числе первичного (застройщики продают квартиры в новых зданиях). При этом формально речь идет не о праве собственности, а лишь о праве на проживание, финансовый аспект сделок не фиксируется вообще.

Цены на квартиры в Пхеньяне выросли за десятилетие в пять – десять раз. Сейчас элитное жилье в городе стоит до 150–180 тысяч долларов, хорошую квартиру можно купить за 70–80 тысяч. В провинции жилье существенно дешевле: в приграничном Мусане, процветающем (по меркам КНДР) уездном центре, цены на квартиры составляют от нескольких тысяч до 15 тысяч долларов. Тем не менее рост наблюдается и там.

Во многом дороговизна жилья вызвана тем, что для частного сектора в условиях фактического отсутствия банковской системы вложения в недвижимость являются едва ли не единственным способом сделать и сохранить накопления. Однако с другой стороны – и нынешний уровень цен, и темпы их роста показывают, насколько динамична официально не существующая северокорейская рыночная экономика.

Рост частного бизнеса отразился не только на рынке недвижимости. В последнее время в КНДР началось резкое имущественное расслоение, проявлением чего стало возникновение в Пхеньяне и некоторых других крупных городах предприятий, направленных на обслуживание элитной клиентуры. В столице активно строятся разного рода развлекательные учреждения, на улицах заметно больше машин, многие из которых являются формально или фактически личными. Частное владение автотранспортом в КНДР разрешено, но обставлено многочисленными ограничениями, так что обеспеченные северокорейцы, приобретя автомобиль, все равно предпочитают регистрировать его на ту или иную государственную организацию.

Другими признаками экономического роста и имущественного расслоения стало появление в Пхеньяне и ряде иных крупных городов многочисленных столовых и ресторанов, в большинстве своем ориентирующихся на людей с высокими доходами. В наши дни в дорогом пхеньянском ресторане счет может составлять 20–30 долларов и более на человека – сумма, которая равна среднемесячному доходу северокорейской семьи в провинции. Появились в Пхеньяне и магазины, которые специализируются на торговле модными аксессуарами ведущих западных производителей, так что дамские сумочки от лучших парижских фирм по 500 или 1000 долларов вполне доступны тем жительницам северокорейской столицы, у которых есть средства на такую покупку.

Наконец, следует отметить распространение в стране сотовых телефонов. Организацией сотовой связи в КНДР занимается совместное предприятие, в котором в качестве иностранного партнера выступает египетская компания Orascom. Операции в Северной Корее эта компания начала в 2009-м, и в настоящее время в стране имеется более 2,5 миллиона сотовых телефонов.

В целом, как указывалось выше, доля частного сектора в ВВП КНДР составляет по разным оценкам от 30 до 50 процентов и продолжает расти. Фактически то, что произошло в стране после 1990 года, можно назвать частичной приватизацией, причем в отличие от других социалистических стран эти перемены носили в основном стихийный характер, хотя часто происходили при молчаливом одобрении властей. В любом случае считать Северную Корею заповедником сталинизма нельзя. В области идеологии и риторики старые модели советского происхождения, густо смешанные с корейским национализмом, продолжают доминировать, но в экономике от старых образцов отошли уже очень далеко, и процесс этот, как стихийный, так и управляемый сверху, продолжается.

http://vpk-news.ru/print/articles/26807

http://vpk-news.ru/print/articles/27017