Нет такой вещи, как “модернизм вообще”. Есть лишь национальные общества, которые становятся современными – каждое на свой лад. Эта работа посвящена культурному парадоксу германского модернизма, а именно, усвоению современных технологий германскими мыслителями, отвергавшими принципы Просвещения. Бинарные противопоставления – традиция или модернизм, прогресс или реакция, община или общество, рационализм или харизма – доминировали в процессе развития европейского модернизма. Изучение этих пар в контексте германской истории демонстрирует, что германский национализм, а за ним – национал-социализм были в первую очередь мотивированы отрицанием модернизма – политических ценностей французской революции и экономических и социальных реалий, созданных индустриальной революцией.

Нам говорят, что Романтическая Германия отрицает научный модернизм. Если бы подобное пасторальное видение подавило технологический прогресс, германский модернизм не привел бы к германской катастрофе. В этом труде, посвященном тому, что я называю реакционным модернизмом, я призываю к более детализированному взгляду на германскую идеологию в период Веймарской республики и третьего рейха.

Мой основной тезис таков: до и после захвата нацистами власти, важное течение внутри консервативной, и затем нацисткой идеологии по существу примиряло антимодернистке, романтические и иррациональные идеи, присутствовавшими в германском национализме с наиболее очевидной манифестацией рациональности – а именно, современной технологией.

Реакционный модернизм – типичная идеалистическая конструкция. Мыслители, которых я называю реакционными модернистами, сами себя так никогда не называли. Но эта традиция состоит из связного и несущего смыслы набора метафор, ключевых слов и эмоционально наполненных выражений, которые, в результате своего воздействия, конвертировали технологию, превратив ее из компонента чуждой, западной Zivilisation в органическую часть германской Kultur. Так родилась комбинация политической реакции и продвинутой технологии.

В то время как германские консерваторы говорили о технологии или культуре, германские правые говорили о технологии и культуре. Реакционный модернизм не был прагматической или тактической переориентацией, но это – не отрицание того, что он трансформировал военно-промышленные необходимости в национальные добродетели. Скорее, они встроили современные технологии в культурную систему германского национализма, никак не принижая его романтических и анти-рациональных аспектов.

Реакционные модернисты были националистами, отвернувшими романтический анти-капитализм германских правых, отказавшись от убогого пастернализма, указывая вместо этого на очертания прекрасного “нового порядка”, который заменит бесформенный хаос, возникший в результате капитализма, на объединенную и технически продвинутую нацию. Сделав это, они внесли значительный вклад в живучесть и устойчивость нацистской идеологии на всем протяжении гитлеровской эпохи. Они призвали к революции справа, к революции, которая восстановит примат политики и государства над экономикой и рынком – восстановив тем самым связи между романтизмом и перевооружением.

Несмотря на то, что я называю этих мыслителей реакционными модернистами, сами себя они считали революционерами, похоронившими материализм в прошлом. В их видении, материализм и технология ни в коем случае не были идентичны. Томас Манн уловил суть реакционного модернизма, написав: “Реально характерный и опасный аспект национал-социализма – смесь крепкого модернизма и положительного отношения к прогрессу с мечтами о прошлом: высоко технологический романтизм”. Эта книга – презентация того, что Манн уловил в качестве интерпретации немецкой Innerlichkeit (замкнутости) и современной технологии.

Германское примирение технологии и иррациональности началось в технических университетах на грани веков. Его первыми пророками стали интеллектуалы Веймарской консервативной революции. Они нашли себе дом родной в нацистской партии в 20-х и среди гитлеровских пропагандистов в 30-х, и внесли основной вклад в триумф тоталитарной идеологии – вплоть до 1945 года. Носителями этой традиции были бесчисленные профессора-инженеры, также как и авторы, писавшие в журналах инженерных ассоциаций.

В Веймарской консервативной революции за соединение иррационального и технологии выступали Ганц Фрейер, Эрнст Юнгер, Карл Шмидт, Вернер Зомбарт, и Освальд Шпенглер – который, вместе с Мартином Хайдеггером добавлял некую амбивалентность в хор реакционно-модернистских голосов. Внутри нацистской партии теории Готфрида Федера об угрозе еврейских финансов германской производительности были позднее дополнены более элегантным прочтением романтизма и современной технологии под руководством Йозефа Геббельса и Фрица Тодта, строителя автобанов и министра вооружений Гитлера. Повсюду реакционные модернисты внесли свой вклад в сосуществование политической иррациональности с перевооружением и индустриальной рационализацией. К концу войны исследовательский центр СС в Пенемюнде разрабатывал ракеты V-1 и V-2, который должны были совершить чудо и обернуть вспять волну надвигавшегося поражения.

Нет парадокса в том, чтобы отрицать технологию и принципы Просвещения, или поклоняться технологии, празднуя рациональность. Такие пары – обычный исход выбора между наукой и пасторализмом. Но отрицание принципов Просвещение, с одновременным преклонением перед технологией является истинным парадоксом – и это то, чего добились реакционные модернисты. Они утверждали, что Германия может оставаться и технологически продвинутой, и верной своей сути.

Все анти-западное наследие германского национализма указывает на то, что подобное примирение невозможно, потому что ничего более не может противоречить германской культуре. Но реакционные модернисты распознали – анти-технологические взгляды являются рецептом импотенции нации. Государство не может быть одновременно сильным и технологически отсталым. Реакционные модернисты настаивали на том, что Kulturnation может быть могущественной и верной своей сути. Как неоднократно заявлял Йозеф Геббельс, это был век stahlernde Romantik – сталеподобной романтики.

Следует сделать особое ударение на том, что для национал-социализма гитлеровская идеология был решающим политическим фактом режима вплоть до самого катастрофического конца. Очень немногие консервативные попутчики Гитлера и его левые оппоненты ожидали, что дело обернется именно так. Некоторые уверяли, что Гитлер – циничный оппортунист, который оставит принципы ради власти. Другие просто не могли примириться с идеей что кто бы то ни было, любая большая группа людей сможет принять столь презренную смесь иррациональности и бесчеловечности серьезно. И наконец третьи – и тогда, и сегодня, доказывали, что национал-социализм является полным отрицанием современного мира и его ценностей.

Таким образом, предполагалось, что этот идеологический динамизм развалится на части в тот момент, когда ему придется реально управлять наиболее продвинутым индустриальным обществом Европы. Но этого не произошло, и причины этого по сей день находятся в фокусе научных дебатов.

Я коснусь этих проблем с помощью интерпретивной социологии. Как сказал Макс Вебер, социология – интерпетивное начинание, поскольку она предлагает причинные объяснения только до той степени, до которой подобные анализы одновременно адекватны на уровне значения. И потому, дабы сделать вклад в объяснение причин примата политики и идеологии в нацистской Германии, я фокусировался на мотивах, значениях, намерениях и символизме – так, как они отражены в идеальном взгляде на мир, который я называю реакционным модернизмом.

В последнее десятилетие произошел раскол между аналитиками политики и аналитиками смыслов и намерений. С одной стороны, воинствующие структуралисты говорят нам, что намерения человека мало что значат в большой картине происходящего, определяемой классами, государствами и международной системой. С другой стороны, не менее воинственные феноменологи покинули поле исторического и политического анализа. Этот раскол находит свое выражение в лингвистическом варварстве: “макро-социология” против “микро-социологии”.

Приверженцы последней кажутся менее агрессивными, и идея о том, что следует учитывать то, что люди реально думают снова становится респектабельной. Это не имеет никакого отношения к утверждениям о том, что с представителями социальных наук случилось размягчение мозгов. Скорее, это связано с веберовким аргументом о том, что объяснение социальных и политических событий требует тщательного изучения намерений и интенциональности и смыслов участников в конкретном социальном и историческом контексте.

Интерпретаторы национал-социализма поставили в центр дискуссий о нацистской идеологии политический и культурный мятеж против современности. Джордж Лукас называл Германию “классической нацией иррациональности”. Теория “запоздавшей нации” Гельмута Плесснера, изучение “volkisch ideology” Джоржем Моссом, работы Карла Маннгейма о “консервативной мысли” и анализ “политики культурного отчаяния” Фрицем Штерном – все подчеркивают связь между правой идеологией и протестом против Просвещения, современной науки, либерализма, рынка, марксизма и евреев.

Талькот Парсонс утверждал: “По крайней мере один из наиболее важных элементов национал социалистического движения – это мобилизация чрезвычайно укоренившихся романтических тенденций германского общества на службу агрессивного политического движения, инкорпорация этих чувств в фундаменталистский мятеж против всей тенденции рационализации западного мира”. Генри Тюрнер не так давно подвел итог всем этим теориям модернизации: “Национал-социализм был продуктом кризиса модернизации. Идеологически он выступал за утопический анти-модернизм, экстремальный бунт против современного индустриального мира и за попытку вернуть отдаленное мифологизированное прошлое”.

Германский путь в современность предопределил интенсивность анти-модернистского мятежа. По сравнению с Англией и Францией, индустриализация была поздней, стремительной и повсеместной. Еще более важно – она не сопровождалась буржуазной революцией. Буржуазия, политический либерализм и Просвещение были слабы. В то время как во Франции и Англии концепция государства ассоциировалась с демократией и равенством, в Германии она осталась не либеральной и авторитарной.

Ральф Дарендор заметил: “Взрывной потенциал социального развития Германии заключается во встрече и комбинации стремительной индустриализации и унаследованных структурах династического государства Пруссия, встрече, которая оставляла мало места для политического и экономического либерализма”. Германский национализм был, большей частью, движением выражавшим тоску по простой, доиндустриальной жизни. Народ необходимо было защитить от разлагающего влияния западной цивилизации.

Как, в таком случае, мог германский национализм, и за ним национал-социализм примириться с современной технологией? Баррингтон Мур здраво отметил, что именно в этом заключается “базисное ограничение” бескомпромиссной вражды к индустриализму, в результате которой развивается деревенская ностальгия. Дарендорф и Давид Шоенбаум далее развили идею о том, что нацисткая идеология несовместима с индустриальным обществом. Дарендорф утверждал, что несмотря на анти-модернисткие взгляды, требования тоталитарной власти превратили нацистов в радикальных инноваторов. “Сильнейший толчок в современность” был одной из определяющих особенностей национал-социализма – и это демонстрирует потрясающий конфликт между нацистской идеологией и практикой.

Дарендорф писал: “Вуаль идеологии не должна обманывать нас. Пропасть между идеологией и практикой была настолько глубока, что возникает соблазн поверить в то, что идеология была не более, чем усилием намеренного обмана народа” Примерно также пишет Шоенбаум: “Национал-социализм – это двойная революция, а именно, идеологическая война против буржуазного и индустриального общества, которая велась буржуазными и индустриальными средствами”. С его точки зрения, конфликт анти-индустриального видения нацистской идеологии и модернизирующих практик нацистского режима был разрешен через “неизбежное сближение” между массовым нацистским движением и государственными и промышленными элитами, которые она обещала уничтожить.

Это напоминает анализ Германа Раушнинга, представлявшего гитлеризм в качестве “нигилистической революции”, направляемой набором абсолютной циничных, оппортунистических рационализаций, лишь выдающих себя за “взгляд на мир”. Но проблема в том, что слишком часто поступки гитлера совпадали с его идеологией. Если идеология и практики не совпадали, как объяснить их ужасающее единство во время Холокоста? Тезис о “двойной революции” предполагает наличие идеологического цинизма. “Сильнейший толчок в современность”. или, по меньшей мере, в некоторые аспекты современного общества существовал, но не за счет нацистской идеологии. И Дарендорф, и Шоенбаум недооценили тот уровень выборочного усвоения современности, и в особенности, современной технологии, который пустил корни в германском национализме – до и после прихода нацистов к власти.

Парадокс реакционного модернизма