Казахстанская молодежь, проживающая в малых городах и селах страны, начинает показывать уход в традиционализм, увеличивается преобладание этнической идентификации над гражданской, растет религиозность, причем поверхностная, без глубокого погружения в содержательные вопросы веры. Молодежь регионов показала, что не является единой: значительны различия по регионам — вплоть до рисков регионального сепаратизма, по вере — часть молодых граждан заявляет, что не намерена работать под началом инаковерующих, по языку — казахскоязычные и русскоязычные молодые казахстанцы стали не просто разными языковыми группами, но разными мирами. Социологи считают, что черты самоидентификации русскоязычных казахстанцев показывают, что они стоят ближе к русским, чем к своим соплеменникам.

Об этом и многом другом рассказала Бахытжамал Бектурганова, председатель правления Ассоциации социологов и политологов (АСиП) Казахстана в ходе выступления на дискуссионной площадке аналитической группы «Кипр». Бектурганова представила результаты исследования «Этнорелигиозные идентификации казахстанской молодежи», проведенного в рамках первого этапа проекта АСиП «Как живешь, молодежь?» в апреле-мае 2016 года. Социологическое исследование было проведено среди молодежи 29 населенных пунктов (15 малых городов и 14 сельских поселений) в 14 областях республики. Всего опросили 1404 человек в возрасте 15−29 лет и 15 представителей общественного актива молодежи.

ИА REGNUM приводит доклад Бахытжамал Бектургановой.

Ровесники независимости

Региональная молодежь 15−19 лет и 20−29 лет — это новые поколения казахстанцев, в большей или меньшей степени ровесников независимости страны. Времена советского интернационализма и воинствующего атеизма они уже не застали. Своего нынешнего возраста достигли в условиях самостоятельного политического существования Казахстана. Процесс взросления у них совпал с периодом, когда государство предпринимает попытки совместить потребность в возрождении этноказахской идентичности с необходимостью создания новой национальной идентичности на общегражданской основе.

Соответственно, их менталитет и самоидентификация формируются (или уже сформировались) в русле неоднозначных тенденций гражданского нациестроительства, возрождения казахской нации и национальной религии казахов. Основу самоопределения региональной молодежи составляет этническая идентификация — отождествление себя со своими «корнями», кровнородственная взаимосвязь. С одной стороны, это закономерное явление, вполне в духе нашей новейшей истории. С другой — зафиксированный тренд говорит о том, что возрождение этноказахской идентичности идет быстрее, чем формирование национальной идентичности на общегражданской основе.

Предпосылки формирования этнорелигиозных идентификаций региональной молодежи

1. Опережающий рост этнонационального возрождения Казахстана по сравнению с темпами национально-государственного строительства

Система мер, направленных на воплощение в жизнь этнонационального возрождения Казахстана (укрупнение административно-территориального деления республики путем слияния областей с преимущественным проживанием казахов и русских; программа по возвращению соотечественников на историческую родину; переход на государственное казахское одноязычие и др.), привела к существенному изменению этнодемографической структуры населения страны в пользу казахоязычных казахов. Это отчетливо видно на примере этнодемографической структуры региональной молодежи 15−29 лет. Именно этнодемографические процессы, включающие динамику внешней миграции и естественного прироста населения, определяют «лицо» нациестроительства: будет оно общенациональным или этнонациональным.

Этнодемографическая структура региональной молодежи сегодня такова, что позволяет предполагать возможность нациестроительства на этнооснове. Наличие ресурса для реализации подобного сценария подтверждает зафиксированный тренд на слияние этнической и гражданской идентификаций, особенно в казахоязычном сегменте региональной молодежи: из 83,4%, идентифицирующих свое гражданство с Казахстаном, у 51,3% отмечается указанный тренд. Очевидно, что наметился разрыв между этнотрадиционными ценностями казахоязычной молодежи и либеральной идеей, лежащей в основе построения политической нации.

2. Государственное покровительство национальной религии

В свое время проводились параллели между возрождением казахской нации и возрождением ислама как национальной религии. Он и заполнил собой идеологический вакуум, оставшийся после краха КПСС. В общественную жизнь Казахстана ислам вошел не столько как духовное мировоззрение, сколько как активная этноконсолидирующая и мобилизующая идеология национального возрождения. В обществе распространились представления об исламе как о «новой суверенной казахской идентичности». Ислам стал восприниматься как неотъемлемый элемент этноказахского самоопределения («этнокультурный идентификатор»). В среде казахской молодежи отождествление этнической идентификации с конфессиональной характерно не только для верующих.

Молодежный опрос показал, что каждый казах от 15 до 30 лет (за редким исключением), даже не будучи верующим, причисляет себя к исламу как к традиционной конфессии своего этноса (к конфессии предков). Похожая тенденция — по отношению к православному христианству среди русских. Не было учтено, что в самом процессе этнонационального возрождения естественным образом заложен алгоритм формирования этнорелигиозных идентификаций в молодежной среде. Поэтому вовремя не были предприняты меры по управлению рисками. Процесс идет самостийно и набирает силу инерции. Приходится констатировать, что политизация казахской этничности опережает создание политической нации.

Рост значимости этнорелигиозных идентификаций: причины и факторы

1. Распространение новых религий в Казахстане

Степень этнорелигиозного плюрализма в Казахстане — одна из самых высоких в мире. В этом плане Казахстан — «плодородное поле» для миссионерской деятельности проповедников разных конфессий как исламской, так и протестантской, и католической направленности. До 2004 г., по данным молодежных опросов АСиП, в двух главных этнических общинах молодежи связь этнической и религиозной идентификаций была более тесной, чем сейчас: казахи — ислам, русские — православное христианство. По итогам текущего исследования, в обеих общинах фиксируется рост удельного веса неофитов.

По данным исследования, в среднем каждый третий-четвертый верующий в составе региональной молодежи имеет членство в религиозных объединениях. При этом каждый шестой-седьмой — члены нетрадиционных религиозных объединений. Учитывая высокие показатели затруднившихся с ответом и отказавшихся указать религиозную направленность своего объединения, эта цифра может быть занижена. Разнообразное множество новых религий, каждая из которых играет роль эрзац-идеологии, дробит и без того географически и социально дробную структуру региональной молодежи, затрудняя цементирование общих интересов.

2. Политизация этничности

Политизация этничности в молодежной среде имеет несколько источников:

Во-первых, в ходе этнонационального возрождения Казахстана возрастает роль этничности как политического фактора (выработка исторического сознания единства и чувства государственности, восприятие национал-патриотизма как своего политико-идеологического ориентира, усиление взаимосвязи между этнической идентификацией и политическими приоритетами нации и т.д.). По данным исследования, казахоязычная молодежь переживает подъем национал-патриотических настроений (52,3% считают себя национал-патриотами. Для сравнения: разделяют установки национал-патриотизма среди русскоязычных казахов — 15,3%, разрыв в показателях между ними — 3,4 раза).

Во-вторых, неурегулированные вопросы социальной сферы и связанные с этим социальное разочарование, поиск справедливости, радикализм (молодежи в принципе свойственно принятие простых «черно-белых» решений).

В-третьих, источником, направляющим политизацию этничности во внесистемное русло, в том числе в форме религиозного экстремизма и терроризма, является идеологическая и религиозная экспансия в общественную и образовательную сферы Казахстана со стороны стран, имеющих традиции и системы исламского образования. Исламское политическое образование закладывает в казахстанскую молодежь основы мировоззрения и поведения, характерные для людей, находящихся в ситуации непримиримого противостояния (мусульмане-немусульмане). Основной контингент закрытых учебных заведений южного региона — представители казахоязычной региональной молодежи, главным образом сельской. Этот же контингент пополняет исламские общины нетрадиционной для Казахстана направленности (каждый 14-й «верующий» в составе казахоязычной региональной молодежи — член исламского объединения шиитской направленности).

Результаты исследования показывают, что казахоязычная молодежь выделяется в сравнении со своими русскоязычными сверстниками более высокими показателями направленных этнофобий, интолерантности, конфликтогенного потенциала на этнорелигиозной почве. По сообщениям информационных источников, отдельные лица или группы региональной молодежи все чаще оказываются в центре деструктивных событий (массовые беспорядки на почве межэтнических конфликтов; террористические акции, организованные радикальными религиозными группировками; «самодеятельный терроризм» без внятных идеологических заявок и спонсорских связей…).

3. Замещающий характер внешней миграции

Почему молодежная субкультура в малых городах и селах аккумулирует в себе черты досовременного, традиционного общества? Понятно, что наше общество в силу определенной этнокультурной обусловленности в значительной мере традиционно, но объяснение указанного феномена в узких рамках чисто этнической или религиозной проблематики, без учета социально-экономических факторов — малоперспективное занятие. Отчасти объяснение кроется и в сфере миграционных процессов.

Первое. В соответствии с официальной статистикой, за последние 15 лет по каналам внешней миграции в Казахстан прибыло в общей сложности свыше 700 тыс. человек, главным образом переселенцы из республик Средней Азии, Китая, Монголии и Турции. В то же время выбыло из республики в 1,3 раза больше — около миллиона человек, преимущественно в Россию и Германию. За период 2000—2015 гг. баланс миграционного обмена с республиками Средней Азии — устойчиво положительный, с Россией и Германией — стабильно отрицательный. Идет замещение славянских и европейских этносов восточными/азиатскими этносами.

Второе. Серьезным фактором внешней миграции становится интеллектуальная эмиграция («утечка мозгов»). Понижается образовательно-квалификационный уровень населения. С 2005 по 2015 гг. покинули страну более 193 тыс. казахстанцев с высшим, незаконченным высшим и среднеспециальным образованием, прибыли — свыше 222 тыс. человек со средним и неполным средним образованием, с низкой конкурентоспособностью на рынке труда.

Третье. Внешняя миграция имеет четкий этнический контур: иммиграция — преимущественно казахская, эмиграция — в основном русская. С 2000 г. по 2015 г. в республику вернулось около полумиллиона казахов, покинуло страну более полумиллиона русских. (Источник — Архив Комитета по статистике МНЭ РК, бюллетени за 2000−2015 гг.)

Внешняя миграция вносит серьезные изменения в этнодемографическую структуру населения республики, увеличивая численность казахоязычных казахов и представителей центральноазиатских этносов, компенсирующих собой потери русскоязычного населения. Переселенцы привносят в стиль жизни казахстанцев этнокультурные модели, распространенные в Узбекистане, Таджикистане, СУАР Китая и других странах Центральной Азии, вкладывая свою лепту в традиционализацию общественных отношений.

4. Состояние среды развития

Обследованные малые города и села по визуальным наблюдениям можно отнести к периферийной зоне политико-экономического пространства республики. Первые плохо вписываются в современные социально-урбанистические стандарты. В последних до сих пор не удается восстановить разрушенную технологическую базу местных экономик.

В материале исследования находит существенное эмпирическое подтверждение «отсутствующее присутствие» госпрограмм поддержки региональной молодежи. В указанных населенных пунктах до половины опрошенных жителей от 15 до 30 лет либо впервые узнали из анкеты о наличии государственной молодежной политики, либо не представляют, что это такое. В отдельных случаях отмечается ее узкоизбирательный характер. Развитие ситуации в режиме системно углубляющегося кризиса провоцирует новый цикл примитивизации местных экономик, что ведет к деградации среды развития и к существенной традиционализации общественных отношений.

Совокупность социологических индикаторов свидетельствует о повсеместном нарастании отсталости за пределами больших городов, особенно в сельских районах, где основное население — казахоязычные казахи. Кризис, который переживают сегодня малые города, села, поселки, имеет не только экономическую, но в равной степени социальную и гуманитарную стороны.

Основными трендами неблагополучного состояния среды развития являются:

  • Маргинализация региональной молодежи и прежде всего ее сельского, казахоязычного сегмента.
  • «Социальная депривация» региональной молодежи (недовольство своим нынешним положением).
  • Изменение набора внутренних общественно-политических ценностей (традиционализация поведенческих установок и ориентиров региональной молодежи; усиление этнорелигиозных идентификаций; политизация этничности, проявляющаяся в виде конфликтности…). В ненадежных, маргинальных условиях региональная молодежь вынуждена обращаться к своим «корням», осваивать архаичный опыт выживания этнических предков. На обследованных территориях время движется вспять: от искомой модернизации — к традиционалистскому местничеству со всеми вытекающими отсюда последствиями.

5. Особенности внутриказахстанскогорегионализма и риски девиации (отклоняющегося поведения)

Для внутриказахстанского регионализма характерны:

  • Существенные диспропорции территориального развития. Они привели к появлению «депрессивных зон» (ключевые индикаторы — спад и свертывание производства, безработица, высокая доля низкодоходного населения). Эти так называемые «черные дыры» экономики поглощают малые города и села, открывая перед региональной молодежью широкие перспективы безработицы, принуждая ее к бегству в большие города. В среде региональной молодежи поддается фиксации такое явление, как массовая десоциализация и ресоциализация личности (когда молодые люди, обычно не сознавая, одновременно одобряют или отрицают противоположные ценности). Внутренняя несогласованность системы взглядов и убеждений имеет более глубокие корни, нежели чисто возрастные особенности или психологическая реакция на кризис. И эти корни — в «депрессивной» социальной среде. Повышенная чувствительность к вопросам этнорелигиозных идентификаций при отсутствии социально сбалансированного основания в виде устойчивой системы взглядов и позиций снижают порог сопротивляемости молодежи влиянию радикалов религиозного или националистического плана, делают ее удобным «детонатором» организованных акций и общественных волнений.
  • Высокая степень региональной дифференциации. Этим обусловлена географически дробная структура региональной молодежи. Она состоит из жителей отдельных регионов, не интегрированных в единую гражданскую общность. Ее характеризует разрозненность оценок и отсутствие единого смыслового пространства. В сочетании с традиционализацией молодежных отношений это дает возможность фрагментации молодежи на основе стимулирования родоплеменного и регионального сепаратизма со стороны заинтересованных кругов. При таком сценарии развития существует угроза сецессии и распада страны на жузовые анклавы.
  • Наличие в Казахстане «трудных территорий» — русских этнолингвистических ареалов — создает в развитии регионов эффект «разбегающейся ассиметрии»: до сих пор испытывающие кризис этнопсихологической адаптации к переходу на государственное казахское одноязычие север, восток, центр и переживающие активный рост этноказахского самосознания запад и юг. Такая «разбегающаяся ассиметрия» закладывает основу будущих потрясений, поскольку молодежь оказалась разделенной на два сегмента — казахоязычный и русскоговорящий. Их менталитет и самоидентификация по своей сущности различны.

Говоря на разных языках, они и думают по-разному. Отчуждение между ними возникает и по поводу представлений о национальном государстве, и по поводу государственного языка. Потенциальную опасность несет присутствующая в молодежной среде критически высокая концентрация конфликтогенного потенциала на этнорелигиозной почве.

Эмпирически зафиксировано, что линии наибольшей напряженности проходят как среди самих казахов — между казахами русскоязычными, так и между казахоязычными казахами и русскими; между приверженцами ислама и православного христианства. По данным исследования, конфликтогенный потенциал региональной молодежи в наиболее высоких концентрациях присутствует на западе, юге и в центре республики.

Коллизии гражданской идентификации

В структуре личностной/групповой идентификации региональной молодежи доминирует гражданская самоидентификация. Однако прямая аппликация этого соображения осложняется следующим обстоятельством. С помощью методов группировок и таблиц сопряженности в составе региональной молодежи выявлены две полярные по критериям гражданской самоидентификации группы. Сильный маркер, очерчивающий границы между ними — этноязыковой фактор.

Первая группа: преимущественно представители казахоязычной молодежи, сельской и городской (последние даже чаще, чем первые), отождествляющие свое гражданство с этноказахским государством (слияние этнической и гражданской идентификаций), сторонники интенсивного развития государственного казахского одноязычия, признающие в качестве претендентов на высокие государственные должности только этнических казахов.

Эта группа неоднородна, в ней выделяются 2 подгруппы:

  • «умеренные этнонационалисты» («казахи — государствообразующий народ, все другие национальности — этнические меньшинства, но вместе должны определять будущее страны»)
  • «узкие этнические националисты» («Казахстан — для казахов»).

Вторая группа: представители русскоязычной молодежи (казахи и неказахи), сельчане и горожане — сторонники гражданской модели нациестроительства, официального двуязычия, демонстрирующие высокий уровень толерантности и открытости к иноэтническим и инаковерующим группам. Здесь также можно выделить 2 подгруппы:

  • отождествляющие свое гражданство со страной (надэтнический характер гражданской идентификации)
  • так называемые «внутренние эмигранты», отождествляющие свою гражданскую принадлежность с обозначенной проживанием территорией («Малой Родиной»).

Указанный тренд наиболее выражен на севере. В данном случае не исключено, что какая-то часть респондентов под «Малой Родиной» подразумевает в том числе и этнически обозначенную территорию. Допустимо предположить, что за «местечковым» характером гражданства может стоять утрата чувства Родины по отношению к Казахстану.

Религиозность молодежи напоминает процесс выращивания лука на гидропонике, способного дать побеги, но не оставить корней

В целом для этнорелигиозных идентификаций региональной молодежи характерно отсутствие жесткой связи между религиозностью и верой. За высокими цифрами религиозности не стоит осознанное обращение молодежи к религии. Религиозность молодежи носит поверхностный характер и практически ничего не значит, кроме конформизма по отношению к традиционной религии своей этнической группы.

Системообразующим механизмом регулирования молодежных отношений религия не стала. Религиозная идентификация предполагает более рационально-методичное поведение, чем-то, которое фиксируется у «верующей» молодежи. В ее религиозном поведении преобладает внешняя, обрядово-культовая сторона. При этом исполнение религиозных обрядов не является воплощением стремления реализовать священные тексты. Большинство их просто не знает: не читает религиозные первоисточники (Коран, Библию и др.) и в целом религиозную литературу.

Основная масса «верующих» чувствует себя относительно свободной или вообще манкирует всяческие религиозные каноны и предписания. Поэтому религиозная принадлежность молодых людей не тождественна вере. Произошла банализация религии. По сути религия в молодежном исполнении освобождается от сакрального содержания и все больше секуляризируется, превращаясь в бытовую ритуальную практику. Сам приход к вере преобладающей части региональной молодежи мотивирован не внутренними духовными поисками, а семейным воспитанием. Абсолютное большинство «верующих» — выходцы из религиозных семей, где оба родителя либо один из родителей (чаще всего мать) — верующие.

В то же время современная внутриполитическая ситуация не позволяет закрывать глаза на контрпродуктивные тенденции, фиксируемые в группе активно-религиозных представителей казахоязычной молодежи. Эмпирически установлено, что в ее составе 11,1% категорически не приемлют для себя учебу/работу под руководством людей другого вероисповедания; 12,8% не хотят иметь никаких отношений с инаковерующими; 36,9% хотели бы видеть Казахстан страной, где религия участвует в государственном управлении. В других этнорелигиозных группах региональной молодежи приведенные цифры статистически менее значимы, причем в разы

Рост этнонационального самосознания казахской молодежи: возможные политические риски

Анализ результатов исследования свидетельствует, что сегодня в Казахстане еще есть социальная база для формирования гражданской нации казахстанцев. Этнорелигиозное самосознание большинства молодежи пока не обременено ни чувством собственной исключительности, ни враждебностью по отношению к другим. Это служит залогом укоренения их гражданской идентичности — «быть казахстанцами». Однако на фоне общего позитива в материале исследования поддаются фиксации признаки усиления этноказахского национализма. Отдельные из них напрямую корреспондируют с проявлениями радикал-национализма («Казахстан — для казахов»).

Результаты исследования свидетельствуют о тенденции формирования негативной этноказахской солидарности, основанной на этническом противопоставлении. Открытый вопрос: Долго ли и как долго региональную молодежь будет устраивать ее роль «периферийного отклонения» от мейнстрима национально-государственного строительства? Негативная консолидация казахской молодежи может обернуться противостоянием с властью, если заинтересованные в этом политические круги (группы влияния), ориентированные на ситуацию кризиса власти, направят ее в русло антивластных настроений.

Стоит учесть, в случае, если политизация этничности достигнет критического предела (этноказахское самоопределение приобретет негативные критерии) раньше, чем сформируется политическая нация, то Казахстан может превратиться в «испытательный полигон» для самых разных тенденций этноказахского самоутверждения — от проявления этнических фобий и предрассудков по отношению к «чужим» этническим группам до попыток закрепить за казахским народом государственный суверенитет.

В условиях глобализации ни одна традиционалистская этническая идея не может быть конкурентоспособной, поскольку работает не на полноценную интеграцию в мировое сообщество и создание притягательного образа страны. А создает угрозу замыкания и самоизоляции, что пагубно в условиях роста взаимозависимости современного мира.

Стоит учесть, что современные демографические тенденции ведут к существенному изменению пропорций в населении Казахстана в пользу сельского и маргинального населения. Основным трендом этих процессов является псевдоурбанизация — стремительный приток в большие города сельского населения в объемах, не позволяющих городской среде адаптировать эту массу людей. Напротив, мигранты транслируют в городской стиль жизни сельский традиционный уклад, что приводит к формированию достаточно широкой группы маргиналов и размывает консолидирующее начало нации. Все это ставит под угрозу как проект модернизации Казахстана, так и, в конечном счете, его существование как суверенного государства.

К тому же консолидация казахо‑ и русскоязычных казахов (особенно тех, для кого русский стал не столько вторым, сколько родным языком), относится к числу трудноразрешимых, долговременных задач. И дело не только в том, что основополагающие идентификационные признаки направлены больше на дифференциацию, а не на консолидацию. Дело в том, что русскоязычные казахи стали выводить свою национальную идентичность через «считывание» этнокультурных стереотипов русских. Результаты исследования наглядно показывают, что русскоязычные казахи по своим этническим характеристикам ближе к русским, чем к своим соплеменникам.

Возможные направления эволюции этнонационального сознания казахской молодежи с позиций сегодняшнего дня кажутся неопределенными. Повышение способности государства желательным для него образом воздействовать на ситуацию в стране требует оперативного подключения (в системном режиме) регулятивных механизмов, позволяющих обеспечить совместимость эволюции этнонационального сознания молодежи с модальным направлением нациестроительства для предотвращения нежелательных девиаций (отклонений).

Средствами государственной молодежной политики нужно создавать такие условия, при которых этнорелигиозные идентификации не станут препятствовать гражданственности, а будут служить ее органическим дополнением. Если консолидация молодежи в гражданскую общность не станет целью проводимой государственной молодежной политики, то Казахстан рискует превратиться в зону перманентного конфликта этнорелигиозных идентичностей, который, к сожалению, не всегда проходит в форме толерантных дискуссий.

У национализма есть два лица, одно — государственное, другое — этническое. Государственный национализм направлен в сторону интеграции, обеспечения гражданского единства. Этнонационализм — в сторону дезинтеграции, т.к. в его основе лежит противопоставление по принципу «мы» — «они», «свои» — «чужие». Казахстан переживает период незавершенного национально-государственного строительства. В этот период почти невозможно избежать кризиса идентичности, связанного с трудностями гражданского самоопределения. Образ кризиса реален и опасен, особенно в головах молодых людей.

Саморазрушение страны начинается с запроса на различие, формируемое радикалами разного этнического плана. Сегодня это проведение границ вовнутрь молодежного сообщества. А что будет завтра в условиях разделенного пространства? Национальную (гражданскую) идентичность молодых казахстанцев необходимо последовательно утверждать не только высказываниями и призывами главы государства, но прежде всего средствами государственной молодежной политики.

Рекомендации в сфере государственной молодежной политики

В основе государственной молодежной политики должна быть заложена предложенная Президентом и понятная для молодежи концепция национальной идеи РК «Мәңгілік ел: Одна страна — одна судьба». Сама концепция должна представлять собой совокупность взаимосвязанных идей и механизмов в области управления процессами строительства гражданской нации.

В ней должны быть сформулированы важнейшие направления молодежной политики в области нациестроительства, а ее ключевые элементы должны быть комплексным ответом на наиболее актуальные вызовы и риски, стоящие перед страной и молодежью. Концептуализация молодежной политики обусловлена необходимостью решения двух задач: укрепления государственности и участия молодежи в модернизации страны.

Указанные задачи требуют мощной внутренней мобилизации молодежи. Гражданский национализм должен стать основополагающим принципом государственной молодежной политики. В качестве основных жизненных целей и ценностей она должна предложить молодежи следующие установки: модернизация; городские стандарты качества жизни; индустриализация; конкурентоспособность; интеллект и образованность; профессионализм; институт семьи; здоровье нации; толерантность и языковое многообразие.

Условия модернизации, мировое разделение труда и конкуренция определяют установку в молодежной политике на образование и интеллектуальное развитие. С этой целью необходимы:

  • Формирование социальных лифтов для той части молодежи, которая не может обойтись без помощи государства в решении собственных социальных проблем
  • Подключение сельской молодежи к существующим программам международного обучения (выделения квот для участия в «Болашаке»)
  • Расширение охвата сельской молодежи образовательными программами в рамках реализации проектов корпоративной социальной ответственности. Подключение к этой программе иностранных партнеров, отечественных бизнесменов, национальных компаний и т.д.
  • Реализация ряда мер по упрощению социальной адаптации казахоязычной молодежи в городах («первый найм»)
  • Формирование кадрового молодежного резерва для Государственной программы форсированного индустриально-инновационного развития
  • Диалог с казахоязычной молодежью о путях формирования гражданской нации на казахской культурной основе
  • «Разведение» на властном уровне идеологем «гражданского» и «этнического национализма», формирование гражданского большинства.

В политической повестке дня в Казахстане вопросы безопасности и контроля вышли на первый план — после череды митингов, связанных с поправками в земельное законодательство, летних терактов в Актюбинске (Актобе) и Алма-Ате. Власти отреагировали на проблемную обстановку созданием новой структуры — министерства по делам религий и гражданского общества Казахстана. В сферу его ответственности вошли: религия, партии и неправительственный сектор, молодежь. Уже в сентябре Нурлан Ермекбаев, глава нового министерства по делам религий и гражданского общества, четко увязал работу с молодежью и антитеррористическую деятельность.

«По результатам анализов террористических актов, имевших место в Казахстане, 55% террористов — это люди до 20 лет, 35% составляют лица от 30 до 39 лет и лишь 10% — это люди старше 40 лет, поэтому для того, чтобы вести эффективную борьбу за умы и жизни нашей молодежи, нам всем, и министерству в том числе, предстоит большая работа по качественному усилению молодежной политики, что способно предотвратить и отвлечь молодежь от деструктивных идей», — заявил министр.

Вероятно, именно этот контекст определил содержательные особенности экспертного обсуждения, развернувшегося вокруг представленного исследования «Этнорелигиозные идентификации казахстанской молодежи». Несмотря на то, что исследование было разноплановым и затрагивало различные аспекты, в обсуждении наиболее заметно выделились мнения, касающиеся роста религиозности и радикализма среди молодежи.

«Сердце бессердечного мира»

Президент Научно-образовательного фонда «Аспандау» Канат Нуров поделился своим мнением о том, что привлекает молодых в религиозной сфере, попутно оценив текущую ситуацию: «Мы подходим к точке невозврата, где обратного пути не будет, когда этнорелигиозная, а не гражданская идентификация будет побеждать эти все моменты. Это очень прискорбно. (…) Есть объективные и субъективные причины, отсутствие светской идеологии и светской морали. Коммунизма нет, атеизма как основы светской морали — тоже. Все выбирают духовность, а она у нас оказывается религиозной».

В ходе обсуждения Нуров развил свою мысль: «Почему ислам обрел такое значение для нашей национальной идентификации? Потому что он дает ответы на вопросы справедливости, которую сегодня никто не находит. Наша несистематизированная идеология не дает ответов на эти вопросы, тогда как ислам дает четкий, простой ответ — равенство, вот в чем суть справедливости. А вообще равенство не есть идеал. Это неправильный идеал. Есть равноправие неравных людей — вот это действительно идеал. А равенство как цель, социальную однородность — мы это все проходили. Это и технически нереализуемо, и безнравственно. Поэтому роль идеологии очень важна в приостановлении всех этих теократических тенденций».

О схожих мотивах сказал и Олег Борецкий, философ, доцент КазНУ им. аль-Фараби. Он отметил, что с представленной социологами картиной «сталкивается практически»: «300−400 студентов каждый год проходит через меня, и я вижу, что меняется за последние годы. Я сделал для себя вывод, что анализ молодежной среды, который вы проводили, дает основания считать, что она действительно плюралистичная, конфликтогенная, в чем-то экстремистская».

«Я хочу обратить внимание (…) — у нас не модернизация, ее нет, у нас — утилизация. Если бы у нас была модернизация, мы бы, возможно, сейчас даже не говорили бы на эту тему. Потому что социальные причины здесь, на мой взгляд, одни из главных, которые подогревают все это. И лучше Маркса, которого сегодня любят цитировать на Западе на фоне кризиса, не скажешь: «Религия — это сердце бессердечного мира». И пока наше атомистическое общество в Казахстане будет оставаться таким вот бессердечным миром, молодые люди будут находить себя, свою идентификацию прежде всего в религии», — уверен философ.

Надо отметить, что Олег Борецкий также является киноведом и с этой стороны поставил перед участниками обсуждения интересный вопрос: «Есть государственный национализм и этнонационализм. Поскольку я иду со стороны кино, мне проще говорить с этой стороны. У нас не так давно состоялась премьера картины «Дорога к матери» Акана Сатаева, продюсером была дочь президента (Алия Назарбаева — ИА REGNUM ). Эта картина является стандартным классическим произведением постсоветского этнонационализма. Означает ли это, что наверху полностью отказались от идеи государственного национализма и выбирают второй вариант? Это вопрос ко всем».

Стоит ли драматизировать?

Политолог Марат Шибутов не согласен с тем, что представленные риски и угрозы действительно высоки. «Для восприятия этого отчета надо понимать, что была взята самая бедная, без всяких социальных лифтов, самая малообразованная часть нашей молодежи. Была взята часть, которая по социально-экономическим условиям находится в более проигрышном положении. И, тем не менее, 80% из них поддерживают существующую политику», — обратил внимание политолог.

«Во-вторых, если вы поедете в малые города и села в любой стране, этнорелигиозная идентификация будет сильнее — хоть в США, хоть в Великобритании, хоть во Франции. То, что было показано в отчете — это самый радикальный вариант. А я прочитал все исследование. Максимум того, что можно расценить как радикальный вариант — 12,8%, которые не хотят иметь никаких отношений с инаковерующими. Это маленькая часть. А еще — почему они не хотят? Может быть, потому что они их никогда в жизни не видели. У нас же есть регионы, как в Кзыл-Ординской области, где 98% — казахи», — предложил другую трактовку озвученных цифр политолог.

Шибутов подчеркнул, что ситуацию не стоит драматизировать: «Я бы не говорил, что тут есть какая-то опасность, радикализация и т.д. Это все результат естественных процессов. В Казахстане произошла урбанизация — уменьшение количества городов и поселков. Поселков в советское время было 200 с лишним, сейчас — 34, областных городов было 19, сейчас — 14. Надо еще сказать о том, что молодежь у нас — самая социально пассивная часть общества. Плюс ее взгляды очень сильно меняются, когда она взрослеет».

Такая позиция вызвала живую реакцию главы АСиП Бахытжамал Бектургановой, выступившей с докладом по исследованию. «Как это не надо драматизировать ситуацию? Молодежь вступила в зону нарастающей неопределенности, нет перспектив в образовании толком… Это общество или сообщество, у которого надежды на завтра не сбываются, ведь речь идет не о радикализации молодежи, речь идет о проблемах, с которыми она сталкивается — неустойчивая система взглядов, пассивность, о которой вы говорите — а кто ее куда привлекал? Она вообще брошена, выкинута в неопределенность».

На это Шибутов заметил, что «мы живем при капитализме, а при нем существует имущественное и социальное неравенство», и добавил: «Надо понимать, что мы страна достаточно бедная, особенно сейчас, и ситуация у нас соответствует».

Долю скепсиса внес и социолог Серик Бейсембаев: «Я сегодня приехал из Жезказгана, до этого был в Аркалыке, это как раз те самые депрессивные малые города. Разговаривал с той самой неблагополучной молодежью, представленной в лице безработных, самозанятых. Будучи активным пользователем социальных сетей, общаясь с экспертами, я тоже придерживался гипотезы о радикальных настроениях в этой среде. После двух своих поездок я несколько разочарован что ли, поскольку я не увидел этих настроений. У меня были фокус-группы, я проводил интервью.

На самом деле то, что мы сейчас обсуждаем в качестве большой угрозы, на мой взгляд, является воспроизведением старых шаблонов и мифов. Я посмотрел результаты исследования — 64% имеют дружественные межэтнические отношения, 58% не волнует, к какой этнической группе относится начальник. В целом большинство региональной молодежи воспроизводит установки, общие для всего населения.

Конечно, есть крайние группы в лице казахоязычных и русскоязычных, но опять же это деление очень условное и сильно упрощено. Когда опрашивали, на каком языке говорят респонденты, было выявлено три группы, и большая часть — 44% — ответили, что и на казахском, и на русском языках. Почему нет анализа по этой группе, которая представлена большинством на самом деле. Без этого анализ, на мой взгляд, немного потерял в объективности».

«Говоря о радикализации и радикальных настроениях среди молодежи, думаю, экспертное сообщество должно быть очень осторожным. Что определяет радикализм? Человек надел хиджаб — означает ли это, что он уже радикальный? Но транслируя такие вещи, мы даем основания для политики в отношении этих лиц, происходит стигматизация на государственном уровне», — считает социолог.

Власть как участник процесса

Петр Своик, экономист, председатель президиума Казахстанской ассоциации «Прозрачный тариф» рекомендовал Бектургановой включить в исследование позицию Шибутова, поскольку, «если в крупных городах все совсем не так, как в малых городах и поселках, которые вы обследовали, то это тем более усугубляет все ваши выводы, потому что такая резкая поляризация оказывается еще и по величине поселений».

Высказал он и другое соображение: «С точки зрения методологии хотел бы дать еще совет, потому что важно дать полную картину. На мой взгляд, вы напрасно противопоставляете власть и эту радикализированную молодежь, что власть отстаивает идею государственного национализма. Власть есть часть этого процесса, она сама в нем участвует и во многом смоделировала, инициировала все то, что произошло. У нас почему нацпаты не имеют своих организаций — потому что есть правительство Республики Казахстан — ясная этнократическая организация.

И много чего еще в структуре власти Казахстана является безусловной этнократией. Игра с религией в том числе, намазханы (комнаты для совершения намаза — молитвы — ИА REGNUM ) в официальных учреждениях, в том числе мечети и церкви, построенные акимами (главы местных исполнительных органов — ИА REGNUM ). Это все общая картина. Власть не против этого, власть в этом находится. Да, она сейчас немного встревожилась, но надо понимать, что власть — часть этого процесса».

Профессор Казахстанско-Немецкого Университета, регионовед Рустам Бурнашев отметил, что невключенность больших городов в исследование не умаляет его значения и не снижает уровня рисков.

«Исследование не охватывает и не дает всю картину по Казахстану — в нем такие цели и не ставились. Однако это не снимает возможности экстраполяции результатов на генеральную совокупность и, одновременно, не говорит об отсутствии конфликтности у молодежи и ее радикализации. Если мы будем рассматривать этнические конфликты, которые были в Центральной Азии, например, в Узбекистане в 1989 году в Ферганской долине, то конфликт охватывал и сельскую местность. Мы должны понимать, что такие конфликты по природе будут фрагментарными и локальными, будут затрагивать отдельные зоны. И в Казахстане опыт показывает, что те формы конфликтности, которые мы имеем, как раз затрагивают небольшие населенные пункты, и эту локальность мы должны иметь в виду. Она не зависит от того, говорим ли мы о городах или каких-то малых населенных пунктах, проблемность все равно сохраняется — именно на локальном уровне, что и фиксирует исследование», — считает Бурнашев.

Далее эксперт затронул вопрос о фундаменте этой проблемности:

«Очевидно, что он не сводится к этническим и религиозным вопросам. Более того — это не столько этнические и религиозные вопросы, сколько социально-экономические. Однако тут надо отметить, что на определенном этапе нам было предложено прочтение всех проблем через определенную призму. Например, отсутствие социальных лифтов, проблемы экономической ситуации — у нас практически с конца 1980-х годов для всего этого задано очень четкое прочтение через этничность.

Соответственно, если мы не будем фиксировать то, как это прочитывается населением, то мы просто-напросто эту проблему не будем видеть и будем получать локальные конфликты той или иной напряженности, которые будут для нас «неожиданными». Ту же проблему мы имеем с религиозной сферой. Мы опять имеем призму, заданность, прочтения — сначала религиозность выступала неким тотальным аналогом духовности. Потом формируется другая крайность, когда говорят, что религия — это тотальное мракобесие и «сплошной терроризм». Мы находимся в этом контексте и в этом прочтении. И это прочтение создает фрагментарность и конфликтность».

Что касается роли государства в регулировании процессов, Бурнашев заметил, что есть пробелы: «Понятно, что у нас никакой государственной идеологии в принципе быть не может, иначе мы попадаем в тоталитарную позицию. Но у нас должна быть какая-то государственная стратегия, причем прозрачная, которая принимается на основе некоторого консенсуса и широкой дискуссии. Мне кажется, проблема у нас состоит в том, что у нас нет государственной стратегии, такой, чтобы население видело ее и принимало ее. У нас нет понимания, куда мы идем, какую картину мы получаем, поэтому мы не замечаем конфликтного потенциала или наоборот его порождаем».

Главный научный сотрудник Казахстанского института стратегических исследований, политолог Юрий Булуктаев обратил внимание на то, что после 18 лет человек считается социализированным и далее процесс идет самостийно.

«Проблема формирования идентичности — это проблема государственного масштаба. Потому что идентичность формируют многие так называемые акторы социализации. Заметно, что у нас в государстве эта работа по существу пущена на самотек, имею в виду процесс социализации. (…) Поскольку у нас не задана вся программа социализации, начиная по существу с детского сада, то и получается, что отдельные группы молодежи действуют разнонаправленно», — сказал эксперт.

Штаны, борода и права

Жангазы Кунсеркин, независимый юрист, член попечительского совета Фонда Сорос-Казахстан, отреагировал на слова Мадины Нургалиевой, которая в своем выступлении отметила: «Для жителей запада стало привычным видеть на улице людей, внешний вид которых четко отражает их религиозную принадлежность — бороды, укороченные брюки, хиджабы. Для местного населения это привычная картина, у приезжих это вызывает большой шок».

По мнению Кунсеркина, такая реакция не должна иметь места.

«Если мы подходим к вопросу развития гражданского общества, то мы должны не возмущаться, что по нашим улицам ходят люди в коротких штанишках. Если мы говорим о гражданском обществе, то у людей в коротких штанишках должно быть право стать министром, депутатом, членом «Нур Отана» (правящая политическая партия, ее председателем является президент Казахстана — ИА REGNUM ), даже вот с такой бородой», — сделал несколько неожиданную ремарку представитель Фонда Сороса.

Этот аспект затронул также и социолог Серик Бейсембаев. Он рассказал о беседе с девушкой из университета в Джезказгане, которую спросил о том, как обстоят дела с молодежью, которая носит хиджаб. Ему объяснили, что таким студентам делали внушения, предупреждения, вводили запреты и в итоге нескольких отчислили.

«В данном случае непонятно, кто более радикален — светская сторона в лице проректора и т.д. или молодой человек, который одевается иначе, чем большинство. Это большой вопрос, который требует не просто разделения на хороших и плохих, введения политики для плохих. Здесь затрагиваются тонкие материи, и я считаю, что надо глубже подходить и быть осторожнее с определениями, что такое радикал, маргинал и т.д.», — высказался эксперт.

Потенциал конфликтности: теория и практика

Часть дискуссии касалась того, как именно выражается конфликтогенность молодежи.

Рустем Кадыржанов, заведующий отделом теоретической и прикладной политологии Института философии, политологии и религиоведения задал конкретный вопрос: «Наверное, уже 25 лет такие исследования, которые фиксируют такой уровень недовольства, потенциала, часто слышу. В связи с этим вопрос — почему при наличии объективных предпосылок конфликтов, тем не менее конфликтов нет?»

«Многие молодые люди ушли во внутреннюю миграцию, потому что, в принципе, протестовать смысла нет. Если только найдутся заинтересованные круги, которые организуют это все, то это возможно. А так, на локальном уровне, проявляются конфликты отдельные, все это есть. Мы это фиксируем, мы говорим — в латентной форме, но недовольство это внутреннее постоянно присутствует. Рано или поздно что-нибудь может вспыхнуть, но это при том условии, если это пойдет сверху. Революции не происходят снизу. А заинтересованные круги могут найтись. Они есть, иначе мы бы сегодня не имели таких результатов», — ответила Бахытжамал Бектурганова.

Ее дополнила Мадина Нургалиева: «По результатам интервью с неформальными молодежными лидерами, на западе фиксируется достаточно высокое число таких конфликтных ситуаций. В самих мечетях идет разделение на истинно верующих и на кафиров, то есть внутри самой религиозной группы на западе республики идут стычки, были случаи вандализма могил, недавно в этом году судили группу в 30−40 человек за участие в таких религиозных конфликтах.

Конфликты идут на бытовом уровне, они не освещаются публично, но это происходит даже на уровне пятничных шельпеков, когда отрицается традиционная казахская практика печь шельпеки (речь идет о лепешках, которые казахи традиционно пекут и раздают, как пожертвование, духам предков. В исламе оговаривается, что «нет бога, кроме Аллаха и Мухаммед — пророк его», то есть культ духа предков не вписывается в исламские установки — ИА REGNUM ). На западе идет большое противопоставление традиционных казахских ритуалов касательно захоронения, бытовых обрядов — новые пришлые, псевдорелигиозные радикальные экстремистские группы, и люди эти традиции не принимают. Конфликты есть, но они пока не выносятся в массы так широко».

Марат Шибутов в этой части обсуждения подчеркнул, что теоретические выкладки необходимо сравнивать с практикой. Он отметил, что «мы рассматриваем молодежь, как какую-то радикально протестную группу — в стране, где ни одного крупномасштабного молодежного протеста не было вообще за 25 лет». Политолог добавил, что последние крупные конфликты касались зарплат нефтяников (волнения в Жанаозене 2011 года — ИА REGNUM ), земельных вопросов.

«Средний возраст осужденных за терроризм — 28 лет. И было несколько людей под 60 лет. Реально ли молодежь идет в радикалы? Я бы сравнил потенциал с его реализацией», — подчеркнул Шибутов.

Отметим, что в своем докладе Бектурганова отдельно останавливалась на условиях реализации конфликтного потенциала молодежи. Она отметила, что конфликтность может быть реализована, если появятся заинтересованные в этом игроки: «Результаты исследования свидетельствуют о тенденции формирования негативной этноказахской солидарности, основанной на этническом противопоставлении. Открытый вопрос: долго ли и как долго региональную молодежь будет устраивать ее роль «периферийного отклонения» от мейнстрима национально-государственного строительства? Негативная консолидация казахской молодежи может обернуться противостоянием с властью, если заинтересованные в этом политические круги (группы влияния), ориентированные на ситуацию кризиса власти, направят ее в русло антивластных настроений».

https://regnum.ru/news/society/2191897.html

https://regnum.ru/news/society/2192472.html