В начале 2000-х в течение трех лет мы занимались исследованием взросления, проводя полуформализованные интервью и анкетирование, фокус-группы и групповые дискуссии среди старшеклассников и студентов младших курсов екатеринбургских вузов, анализируя их рисунки и сочинения. Нам хотелось выяснить представления о взрослении у первого полностью несоветского поколения — что пришло на смену прежним стратегиям, когда-то идеологически маркированным лесенкой «октябренок — пионер — комсомолец — член партии».

Выяснилось, что уже нет явного различия между одобряемыми и неодобряемыми стратегиями, более того, оказался неприемлемым сам концепт стратегии взросления. Мы отказались от него в пользу идеи социальной компетентности взросления, которую попытались развить в одноименной монографии[1].

В то время налицо был разрыв ценностных ориентаций поколений (родители взрослели в советском обществе, дети уже нет), а также их представлений об особенностях общественных отношений, выражавшихся в картине повседневного мира индивида. Сегодня этого разрыва в большинстве случаев нет, и дети, и их родители взрослели в российском, постсоветском обществе. И родители, и их дети в полной мере испытали на себе нестабильность современности, индивидуализацию жизненных историй, риски каждодневного выбора.

Что же произошло за прошедшие 10 лет с конструктом взрослости? Что означает быть взрослым? Что значит взрослеть сегодня?

Представления о том, что означает (а) быть взрослым, (б) становиться взрослым (в) в данном обществе, образуют комплексное, объемное видение социальной реальности из той точки, в которой находятся информанты, в числе которых — старшеклассники и студенты 1—2-го курсов[2]. С вопроса о том, что значит быть взрослым, начинались все наши интервью и групповые обсуждения в начале 2000-х и сейчас, 10 лет спустя. При изучении данных возникает эффект дежавю. Ученица 10-го класса добросовестно воспроизводит в своем мини-сочинении все базовые смыслы взрослости, кроме одного — материальной независимости. И повторяется маленький штрих, присущий данным начала 2000-х — нужно всегда оставаться хоть немного, но ребенком.

«Быть взрослым это, прежде всего, быть ответственным за свои поступки; прежде думать, а потом делать или говорить, не бросать слов на ветер, это умение отдавать всю себя для чего-то или кого-то, прислушиваться к мнению других и делать выводы, это заботиться не только о себе любимой, но и о других, но по-моему не нужно торопиться взрослеть, нужно всегда оставаться немного ребенком» (C11, 10-й класс)[3].

Не нужно торопиться взрослеть — вот тема начала XXI века. Что это — прогрессирующий инфантилизм или переживания по поводу утраченной беззаботности детства, изобилующего как ограничениями (трудности школьного обучения), так и возможностями (одни компьютерные игры чего стоят).

«На самом деле, я считаю, что мы становимся по-настоящему взрослыми тогда, когда осознаем, как же хорошо было в детстве» (С5, 10-й класс).

Именно поэтому исследование взрослости остается актуальным, хочется понять, что же происходит с детьми и подростками, стремятся они остаться в зоне полусамостоятельности или идут какими-то своими сложными путями, раздвигая временные рамки взросления до гораздо более позднего времени. Исходной гипотезой является понимание подростками сложности конструирования собственной взрослости в противовес предположениям об их возрастающем инфантилизме и «бездуховности». Что же сегодня означает быть взрослым для современных подростков?

Аспекты образа взрослого

Эффект дежавю прослеживается в определении составляющих взрослости. Принцип двух У — угадать и угодить, прекрасно показанный в советском фильме «Доживем до понедельника», работает и при написании мини-сочинений нашими респондентами. Перечисление качеств взрослого человека включает в себя расхожие представления-стереотипы о должном. То, что дети постоянно слышат от родителей, учителей, автоматически воспроизводится в текстах сочинений. Тем не менее ответственность и самостоятельность сопровождаются настойчивым напоминанием о необходимости собственных мнений, суждений и решений.

Норберт Элиас писал, что в современном обществе «удлиняется и усложняется развитие отдельного человека в направлении к ориентированной на себя, способной принимать самостоятельные решения, отдельной личности. Возрастают требования к осознанному и неосознанному саморегулированию индивида»[4], поэтому становится нормальной «гордость высокоиндивидуализированных людей своей независимостью, свободой, способностью действовать, самостоятельно отвечая за свои поступки и самостоятельно принимая решения»[5].

Можно выделить следующие темы «взрослости», звучащие в сочинениях сегодняшних молодых людей. Итак, тема «ответственности» — самая распространенная. «Ответственность появляется», когда человек становится взрослым — первая фраза, высказанная и в ходе групповой дискуссии студентов[6].

Тема «самостоятельности» рассматривается с разных сторон, начиная с традиционного «быть взрослым — это для начала самостоятельно отвечать за себя. Нести за себя ответственность. Ведь, когда впервые возьмешь на себя ответственность, сможешь почувствовать себя взрослым» (С21, 11-й класс). При этом ответственность не только за себя, но и за других. Сравнительно небольшой текст заканчивается фразой «Не бояться брать ответственность на себя, уметь видеть свои ошибки и признавать их» (С21, 11-й класс). Самостоятельность представлена и в более современном варианте, когда подчеркивается значение принятых решений.

«Когда он может самостоятельно принимать какие-то решения и сам влиять на то, что происходит вокруг него и с ним, не прибегая к помощи своих близких, грубо говоря»
(ГД-2014).

Жесткая логика обретения материальной независимости непопулярна в сочинениях — «Отвечать за свои поступки… зарабатывать деньги и содержать семью» (С13, 11-й класс). Более распространены отсылки к проблематике выбора — «выбор института, человека для создания семьи, все это и есть «становиться взрослым» (С30, 11-й класс). В данной теме, теме обретения ответственности и самостоятельности, упорно подчеркивается ментальный аспект:

«Быть взрослым — это умение анализировать <…> руководствоваться прошлым опытом <…> понимать себя, да и других в том числе» (С12, 11-й класс).

«Быть образованным, начитанным, в какой-то мере серьезно относиться к вещам. Понимать и представлять всю сложность построения мира. Уметь решать проблемы без помощи других людей» (С22, 11-й класс).

«Как только человек понимает, что он хочет от жизни, он становится взрослым. Быть взрослым — это понимание мира и его сущности. Как сегодня стать взрослым? Выбери, что ты хочешь от жизни, выбери цель и дерзай, иди к ней, как бы ни было тяжело» (С10, 11-й класс).

В современном обществе рамки поведения индивида существенно раздвигаются, а влияние на него окружающих людей, социальных групп и институтов, жизненных обстоятельств становится более сложным и латентным. Таким образом, риски взросления только усиливаются. Усложняется процесс идентификации, поиска не только адекватности каких-либо оценок и мнений, но и собственного «я». Все возможные кризисы воспринимаются как следствие индивидуальных недостатков, а не результат процессов, в значительной степени неподвластных индивидам[7].

По мнению многих, человек сам сегодня несет ответственность за свою жизнь, за свои ошибки и действия, влияние социальных институтов на его жизнь практически не рефлексируется, как будто они перестали существовать. Индивид совершает эпистемологическую ошибку, в случае неудач страдая от недостигнутого, как если бы все достижения и провалы действительно зависели только от него. «Личное» и «общественное» позиционируются в двух разных мирах, не связанных друг с другом, при этом в каждом из миров действует своя логика, практически непонятная в другом мире[8].

Понимание современного общества, ориентация в социальной реальности тем самым предполагают некую способность к совмещению данных миров. Если исходить из положения Альфреда Шютца о множественности реальностей, то можно предположить, что восприятие человека не может автоматически перестраиваться с одной реальности на другую, для этого нужны опыт, развитое мышление[9].

Если раньше индивид мог просто подчиняться правилам, принятым в группе, то сегодня эти правила все чаще и чаще подвергаются сомнению. Индивид может следовать правилам группы или другим установленным порядкам, но они в большей степени обеспечивают его идентичность, нежели позволяют добиваться успеха. Информанты постарше, студенты второго курса, отвечая на вопрос «Проще или сложнее было взрослеть вашим родителям?», дают противоречивые ответы. Прежде проще, потому что понятнее, или проще сегодня, потому что можно уйти от проблем и увеличить время беззаботного времяпровождения.

Для понимания современного общества необходимо учитывать действия и смыслы отдельного индивида в той же мере, как и приоритеты различных групп. Становится актуальным взаимодействие группы и индивида, который к тому же входит одновременно в несколько групп, например, может быть учителем и родителем одновременно. Как изменяются восприятие, представления, оценки жизненной ситуации в зависимости от той или иной роли и позиции?

Способность понять существующие правила, оценить их целесообразность становится жизненно необходимой, особенно если таких правил много и они противоречат друг другу. Субъектность человека развивается во многом спонтанно. Она может быть в целом конструктивной, результатом объединенных усилий самого воспитанника, семьи, школы и других окружающих его людей, а может быть и противоположной — так называемой негативной субъектностью, когда человек отрицает все воздействия извне и разрушает окружающее его социальное пространство. Ускорение технологического развития общества только увеличивает возможности отдельного человека влиять на жизнь окружающих людей как в позитивном ключе, так и в негативном.

Эрих Фромм в работе «Бегство от свободы» обосновывает необходимость гуманистической этики для регулирования отношений в современном обществе, где «человек сам создает, регулирует и сам же соблюдает эти законы и нормы»[10]. Выбор, понимание, моделирование развития ситуаций и определение возможных последствий — это необходимые характеристики сознания современного человека, позволяющие справиться с требованиями, например, вступления в соответствующую жизненную фазу «субъективно значимым и индивидуально осуществимым способом»[11]. Но есть и альтернатива — потерявшийся, растерянный человек, который становится беспомощной игрушкой в руках других людей, обстоятельств и событий.

Наши информанты и сегодня, и 10 лет назад придерживаются стратегии противостояния подобной беспомощности, отсюда постоянные отсылки к необходимости сделать выбор, понять и т. д. Поэтому и требования к родителям включают в себя расширение поля самостоятельных действий.

«…Наши родители тоже могут помочь в становлении взрослости. Например, оставить ребенка одного дома, когда сами отправляются в отпуск. Оставить ребенку деньги на еду и жилье, а квартиру полностью доверить. По приезду домой посмотреть, в каком состоянии квартира и спросить, как тратились деньги» (С23, 11-й класс).

К пониманию происходящего подталкивают «жизненные кризисы»:

«Жизнь сама подталкивает тебя на взрослую жизнь, иногда случаются такие обстоятельства, при которых ты взрослеешь в считанные дни. Когда погиб мой отец, я повзрослела, потому что один из моих родителей исчез из моей жизни, моей опоры в жизни стало вдвое меньше и нужно было стать более самостоятельной, ответственной, мое понимание жизни резко увеличилось. Когда подросток уходит из школы, он тоже резко взрослеет, его постоянная и размеренная жизнь поменялась, теперь он студент, а не школьник. Резкие изменения равномерной и спокойной жизни подталкивают подростка к взрослению» (С10, 10-й класс).

В 2002 году тема ускорения взросления оценивалась чаще негативно и связывалась с нехваткой важных ресурсов — образования, поддержки близких, иными словами, возможности взрослеть медленно и последовательно. В качестве примеров обычно приводились беспризорники. Сегодня тема социальных сирот не то чтобы потеряла свою остроту, скорее ушла с публичной арены. Зато сохранилась тема двойственности взросления, как бы «для себя» и «для других».

«Подростки в большинстве случаев считают, что если ты позволяешь себе вредные привычки или имеешь уважение со стороны сверстников — это явный показатель взрослости. Я считаю, это неправильно» (С22, 11-й класс).

Так что же взрослость — достижение 18 лет или ответственность, порядочность и серьезность? И то и другое — отвечают наши информанты, но формирование личных качеств важнее формального временного рубежа. Присутствует и тема достижительства, успешности, необходимости добиваться чего-либо.

«Люди постепенно становятся взрослыми, порой даже не желая этого. Они становятся взрослыми на каких-то своих хороших поступках или же действиях. Когда задумываются об этом, то обретают в себе еще больше ответственности и это помогает человеку. Если ты хочешь чего-то добиться, нужно этого очень сильно хотеть, ставить себе цели и обязательно выполнять…» (С14, 11-й класс).

Подчеркивается неоднозначность взросления, своеобразная тема индивидуального проживания своего возраста.

«Можно было бы сказать, что человек становится взрослым с совершеннолетием, но в наше время 16-летний ребенок может быть взрослее 20-летнего. Человек должен сам отвечать за свои поступки, в 18 лет у человека становится больше прав и обязанностей перед обществом и предоставляется больше свободы. Человек взрослый, если он с умом управляет этой свободой и не зависит от других» (С5, 11-й класс).

Свобода, таким образом, рассматривается как необходимый элемент процесса, но не гарантия результата — настоящей взрослости.

«Многие люди считают в наше время, что они взрослые только потому что с каждым годом увеличивается их возраст. Я же считаю, что это никак не относится к тому, что люди взрослеют. По мне дак человек становится взрослым с жизненным опытом, знаниями, мудростью и пониманием других людей, общества» (С24, 11-й класс).

Материальная независимость от родителей рассматривается как следствие наличия опыта. Расхождение между приобретением качеств взрослого — это часто встречающийся сюжет в сочинениях старшеклассников. Как пороговый возраст указываются 30 лет, когда можно подводить итоги процессу взросления — получилось или нет. Опыт приобретается с годами, но главное — толкование этого опыта. Оптимальный вариант — «человек, который научился правильно оценивать различные жизненные ситуации» (С6, 11-й класс).

Еще один важный аспект — значение признания тебя взрослым другими людьми «взрослым считается человек, которого таковым признает социум» (С8, 11-й класс). Сохраняется и эпистемологическая ошибка современности, когда всю ответственность человек перекладывает только на себя.

«Знать, что все, что бы с тобой ни происходило — твоя заслуга. И не винить в этом никого больше» (С21, 11-й класс).

«Когда ты понимаешь, что можешь положиться только на себя, когда твои цели и планы осуществляются… Для меня становление взрослым очень сложная вещь. Ты начинаешь понимать, что глупые доводы, выводы не прокатят, ты должен отвечать за свои поступки, слова. И там-то ты понимаешь, что твоя жизнь, твой дом, твоя семья и ее благополучие зависят от тебя, от твоих слов и действий» (С15, 11-й класс).

Быть врачом или работать в овощном киоске — все выстраивается в символике причинно-следственных отношений, но только личного формата: сделал или не сделал.

Есть и тема, связанная с давлением (принудительным характером, по Бергеру и Лукману) темпоральности — «жизнь дана лишь раз, берегите и цените свою жизнь» (С17, 11-й класс).

Подчеркивается разнообразие путей взросления.

«Каждая личность проходит стадию взросления. У всех она проходит по-разному. Кто-то осознает мудрость жизни самостоятельно. Другие попадают в военные условия и становятся взрослыми, осознав ценность человеческой жизни, товарищества, любви. А кто-то попадает в ситуацию, испытывающую силу духа и требующую ответственных решений» (С12, 11-й класс).

В данном случае не ставится вопрос о качестве взросления в зависимости от его «скорости». В начале 2000-х это подчеркивалось. Сегодня подростки говорят о том, что становиться взрослым можно разными способами:

«Человек не становится взрослым в какой-то определенный день, час или минуту. Это происходит постепенно: у человека формируется свой собственный взгляд на мир, составляется круг его интересов, появляется понимание «чего я хочу добиться в жизни» (С6, 11-й класс).

«Читают книги, совершают ошибки, из которых извлекают жизненный опыт. Общаются с людьми намного старше себя и тем самым получают много полезной информации. Используют множество средств массовой информации, таких как «Википедия», телеканал «ВВС», следят за мировыми новостями» (С4, 11-й класс).

Современность дает о себе знать в тематике выделяемых аспектов взрослости. Прежде всего это индивидуализация жизненной истории. Взрослеют все по-разному, при этом, кроме редких отсылок к таким девиациям, как пьянство, курение и вызывающее поведение, мы не увидели указаний на «некачественное» взросление, более распространенное 10 лет назад. В то же время создается впечатление, что формирующийся сегодня конструкт взрослости вполне устоялся и закрепился в представлениях подростков: опыт может быть разным, но если происходит осмысление и делаются выводы, значит, все в порядке, взросление происходит. Постоянно делается акцент на том, что эти выводы должны быть сделаны самим индивидом, что, с одной стороны, доводится до абсурда, с другой — кажется вполне приемлемым в условиях весомых отличий одного опыта от другого.

Индивидуализация выступает вкупе с информатизацией жизни современных подростков. Проще считать, что все подростки смотрят одни и те же сомнительные передачи, а кто-то ими уж слишком увлекается, но в своих сочинениях они могут цитировать Джона Толкиена или похваляться тем, что любят Кастанеду. Доступ к самым различным источникам в рамках интернета, одобряемым или не одобряемым, оценивается взрослыми, прежде всего родителями и учителями, как риск неконтролируемого познания. А для подростков это возможность в том числе и «потренироваться», научиться выбирать именно то, что нужно. Тема потребления тоже есть, причем потребления в широком смысле — расширение опыта как круга общения, общения с более взрослыми и т. д.

Потребление вещей, игр в сочинениях вообще не упоминалось, а в групповой дискуссии представлено в негативном смысле. Мы в данном случае подчеркиваем реализацию потребности в получении опыта, в занятиях различными видами деятельности и т. п. Опять же излишние, на взгляд уже состоявшихся взрослых, потребности подростков создают еще одну основу для якобы растущей «бездуховности» современной молодежи, а для самих молодых людей активное и разнообразное потребление — основа взросления. Треугольник специфики современного общества образует поле «рисков», которые демонстрируют нам сложность и возможности данного периода.

Данный треугольник подчеркивает взаимное усиление всех приведенных аспектов современного общества. Повышение объема информации приводит к увеличению потребностей, а возможности удовлетворять разнообразные потребности способствуют индивидуализации и усилению информационных потоков. При этом наиболее очевидны риски индивидуализации, современная жизненная история, по меткому замечанию Ульриха Бека, превращается в «биографию канатоходца» — неправильный выбор, например профессии, сферы образования, может обернуться значительной потерей жизненных ресурсов[12].

Полемика о значимости условий взросления ярко разгорелась во время групповой дискуссии. Сами студенты-второкурсники яростно обличали взросление своего поколения в рамках города, были упомянуты практически все клише, начиная с того, что раньше уже работали в 14 лет, а сегодня только в 20 начинают осознавать необходимость каких-то шагов по обретению самостоятельности. Не забыли и о тех, кто всю жизнь живет с родителями, потому что с родителями жить нельзя, за исключением крайних случаев. Были упомянуты и развлечения, которые мешают взрослеть современным детям.

10 лет назад мы выделяли, вслед за нашими информантами, внешнюю и внутреннюю стороны процесса взросления. Внутренняя сторона — это та работа, которая проходит «внутри» личности через осознание каких-то важных вещей, воспитание в себе определенных качеств (ответственности, самостоятельности, сдержанности и пр.). С этой точки зрения, чтобы стать взрослым, необходимо долго учиться, вырабатывать определенное мировоззрение, собственные взгляды, нарабатывать определенные связи.

Внешняя сторона взросления содержит прежде всего то, что мы называем атрибутами взросления: можно делать то, что раньше не полагалось, — свободно одеваться по собственному усмотрению, пить, курить, поздно возвращаться домой, посещать различные тусовки, заниматься сексом, благо есть противозачаточные средства, это делает жизнь разнообразной. Исследование культуры молодежи как субкультуры является очень распространенным концептуальным подходом[13], возникновение и распространение таких субкультур очень часто рассматривают как способ изменения стилей жизни общества в целом.

То культурное поле, которое создается молодежью, впоследствии становится источником новизны для стилей и образов жизни взрослого мира, как будущий культурный код, который, конечно же, проходит процедуру «причесывания» при переходе молодых людей ко взрослости. Следует отметить, что сами молодые люди совершенно не рассматривают выделяемое «взрослой наукой» особое «молодежное» поведение, стиль жизни как внутренний компонент взросления, скорее относят его к внешним проявлениям.

Растяжение процесса взросления, на наш взгляд, связано именно с некоторой противоречивостью сочетания двух сторон. Сегодня от подростка требуется постоянная демонстрация его достижений и в школе, и дома — хорошие оценки, победы на конкурсах и олимпиадах, проектная деятельность. Со следующего года планируется учитывать портфолио школьника при поступлении в вуз. Декларация собственной успешности давно уже сменила конструкцию беззаботного, опекаемого детства и отрочества. В то же время далеко не всегда у подростка есть время на те самые вдумчивость и мудрость, о которых идет речь. Взросление — процесс медленный и постепенный, связанный с решением задач по мере их поступления.

«Человек становится взрослым постепенно, сначала человек решает более легкие проблемы. Например: как исправить двойку по математике. Потом решает более сложные. Например: как построить отношения с любимым человеком. Сначала человек учится в семье выполнять небольшие обязанности, а потом берет ответственность на себя не только за себя, но и за близких, в итоге человек может пренебречь личными интересами ради долга или интереса близких людей. Так человек взрослеет» (С1, 10-й класс).

Таким образом, количество возможных проблем, которые нужно научиться решать, не только расширяет поле взросления, но и увеличивает время его освоения. Так, основное направление взросления родителей  (образование — получение работы — достижение финансовой независимости) в представлениях о собственном взрослении современных молодых людей распадается на три пересекающихся и взаимосвязанных направления. Это: (1) образование — развитие, (2) общение — развлечение, (3) выбор — деятельность.

Образование — развитие. В 2002 году одним из информантов была выдвинута версия разделения взросления на «интеллектуальное» и «социальное». За поступление в вуз в большей степени отвечает интеллектуальное взросление как изучение различных, прежде всего точных, наук. С другой стороны, социальное взросление в современном обществе не менее важно, молодые люди подчеркивают значимость понимания окружающей общественной реальности.

Мир многообразен, научиться взаимодействовать с самыми разными людьми не так-то просто, а от этого умения часто зависит, как сложится жизнь. При повторении данных постулатов тем или иным образом, в 2014 году была предложена и другая версия — взросление делится на интеллектуальное (способность работать с информацией), физиологическое (внешние изменения) и фактическое (по возрасту). При этом информантка — участница студенческого обсуждения — настаивала на пересечении этих аспектов. На рисунке девушка изобразила эти аспекты в виде концентрических кругов, как бы вложенных один в другой.

Вряд ли стоит дискутировать по поводу полноты и аргументированности данных делений. Выделение различных аспектов взросления, демонстрация несоответствий подчеркивают понимание сложности данного процесса. Что, опять же, индивидуализирует и растягивает данный процесс.

Наряду с пересекающимися аспектами взросления и десять лет назад, и теперь характерным сюжетом, подчеркивающим процессуальность взросления, является образ выстроенных в линию стадий жизненного пути. Например, это последовательные «кадры» с семечком, маленькими всходами, распускающимся наконец радостно цветущим растением.

Общение — развлечение. В процессе взросления родителей досуг занимал второстепенное, «аутсайдерское» место, социальное взросление в те времена происходило в ситуации более жесткой упорядоченности, в рамках системы детских и молодежных организаций с идеологической подоплекой. Досуг должен был быть предельно познавательным (походы в театры, на выставки и т. д.) и максимально контролируемым. В таких условиях понимание досуга, предполагающее общение и развлечение согласно собственным предпочтениям и желаниям молодых людей, имело некий «запретный» оттенок и было связано с нарушением негласных правил.

В современном обществе при отсутствии жесткого контроля и расширении возможностей данной сферы пути социального взросления более разнообразны и включают в себя такой досуг на равных основаниях с другими видами досуга и социального взросления в целом. Западные исследователи считают досуг и потребление теми сферами, в которых молодые люди имеют наибольшие возможности для самостоятельных действий, что дает им необходимый опыт независимости. Доля такого опыта именно в этих, а не других сферах, обусловлена растяжением периода зависимости от родителей.

Групповая дискуссия продемонстрировала пренебрежительное отношение к досугу как альтернативе образования и профессиональной деятельности. Иными словами, процесс, когда «ты сам решаешь, никто тебя не заставляет» (ГД-2014) позиционируется в контексте образовательного, профессионального выбора, какой-то еще полезной деятельности, но не в сфере досуга. Развлечения, по мнению студентов, расхолаживают, отвлекают от сути взросления, в то же время и при таком подходе звучит призыв к индивидуализации: «каждый находит для себя зону комфортности» (ГД-2014).

Подчеркивается бремя «кажущегося разнообразия», общество манит спектром возможностей, который на поверку оказывается множеством закрытых дверей. Интеллектуальное развитие, обучение в течение четырех лет оборачивается работой в пиццерии. Подобный дисбаланс требований, предъявляемых к индивиду, свидетельствует как раз о процессах индивидуализации, но для наших информантов видится просто несправедливостью и основанием для отказа от взросления как такового, тяге к простым и доступным развлечениям. Раньше проблемы были общими, четко обозначенными, сегодня — каждый сам по себе.

Итак, растяжение процесса взросления, безусловно, присутствует, но нет прямой зависимости от продолжительности получения образования и начала профессиональной деятельности. Все привычные вехи присутствуют, но не являются определяющими. Все индивидуально — семилетний ребенок, способный отвечать за свои поступки, по мнению студентов 2-го курса, может быть более взрослым, чем кто-либо, более старший по возрасту.

Выбор — деятельность как третье направление занимает практически лидирующие позиции. «Молодые люди имеют сложные ценностные системы и вовлечены в серьезную эмоциональную и этическую работу по конструированию своей идентичности и проживанию своей жизни». Такой вывод был сделан по результатам английского исследования «Ценности молодежи и переход ко взрослости» (1996—1999)[14]. Наше исследование, проведенное несколькими годами позже, определяет взросление в начале 2000-х как постоянную работу над собой, которая совершенно не обязательно укладывается в привычные рамки понимания старшего поколения. Индивидуализация при этом делает сроки взросления крайне относительными.

Сегодня, 10 лет спустя, мы можем наблюдать похожие результаты исследования в том, что касается основных направлений взросления. А определение примерного срока как 30 лет, то есть гораздо позже окончания не только среднего профессионального, но и высшего образования, свидетельствует о признании необходимости длительного периода обретения взрослости. Не стоит забывать, что «искать себя» можно в течение всей жизни, и результат при этом совершенно не гарантирован.

«Отечественные записки»: Установлено, что человек становится взрослым не раньше двадцати пяти лет. Оттого ли люди позже стали взрослеть, что возраст смерти сдвинулся, теперь ведь умирают не в 30 лет, а много позже, — или по каким-то другим причинам?

Татьяна Черниговская: Общеизвестно, что разные зоны мозга взрослеют не одновременно. Самыми ценными для нас, людей, являются передние, лобные, доли. Передняя часть коры «взрослеет» дольше всего, она продолжает развиваться до 21—22 лет. В справочниках можно увидеть разные цифры: 18 лет, 19 лет — это не принципиально. Важно, что созревание здесь происходит в районе 20 лет, в то время как другие отделы мозга созревают гораздо раньше. Что это за передние отделы? Они — то, что делает нас людьми. Humans — это те, у кого хорошо развиты лобные доли. За что отвечают эти доли? За самоконтроль, планирование действий, мотивы поведения, короче говоря — за функции высокого ранга.

— За когнитивные функции?

— Да, за память, речь, внимание… Когда в результате старения лобные доли становятся не очень хороши (у пожилых людей они начинают «скисать»), в чем это выражается? Не в том, что эти люди не знают, как разговаривать, а в том, что их поведение становится неадекватным и, зачастую, неконтролируемым. Они говорят и действуют по принципу «что вижу, о том пою». То есть не могут спланировать свое поведение и свою речь. Скажем, вы просите их рассказать про дуб, а они по пути к этому дубу — или уже пройдя тему этого дуба — рассказывают тысячи разных историй, которые порождаются тем, на что они в данный момент смотрят, или тем, что возникло в их ментальном пространстве — тем, что они в этот момент вспомнили. Они не в состоянии построить программу поведения. Прежде всего речевого, но не только. Человек идет чайник ставить, а по пути видит: телевизор включен в одной из комнат, садится и остается там, забыв про этот чайник. Дело даже не в том, что память сдает, а сдает контроль над поведением.

Вам может показаться, что я отклонилась от предмета, но это не так: я издали подхожу. Все знают, что пожилые мужчины нередко — примеров сколько угодно — начинают всерьез ухаживать за барышнями; не потому, что у них «бес в ребро», а потому что контроль потеряли и не видят своего реального положения. Они верят, что молоденькие хорошенькие девушки могут испытывать к ним искренний интерес, а не рассчитывать в скором времени получить наследство. Вспомните «Смерть в Венеции» — там немного другой сюжет, но та же неадекватность поведения. Пожилые женщины, в свою очередь, начинают употреблять яркую косметику, щеголять какими-то сумочками, бантиками, вилять бедрами — короче говоря, демонстрируют неадекватность самооценки и неспособность построить правильное поведение.

Отсутствие таких — как бы лучше сказать… — неприятностей как раз и является показателем взрослости. Подростки себя не контролируют, поэтому для них характерно импульсивное поведение, с необъяснимыми выплесками. Их даже нельзя в этом обвинять (о чем есть большая научная литература), потому что здесь налицо рассогласование созревающего тела, гормонального напора — и уже полученной некоторой свободы. Они не могут справиться с собственным телом и не контролируют себя, потому что лобные доли не дозрели, они не могут выполнять свои функции.

— А если у какого-то подростка нет периода неконтролируемости, если все проходит более или менее гладко — это хорошо или плохо?

— Я думаю, что такого не бывает. Подросток может быть задавлен воспитанием, может сидеть смирнехонько, «по-викториански», положив руки на колени, но это не значит, что внутри бури нет. Помните, были такие кастрюли-скороварки, в них еще самогон гнали. Там была дырочка, из которой пар выходил. Если эта дырочка закупоривается, кастрюля взрывается, причем вместе с домом. Хорошая метафора для того, о чем мы говорим. Если подросток находится в ситуации очень жесткого контроля, без возможности какого бы то ни было выплеска, это плохо кончится. Как минимум неврозом, а то и психозом. Он, я повторяю, не виноват ни в чем. Его бурлящая психика должна иметь выход.

Теперь вернемся к нашим баранам. Есть точка зрения, согласно которой возраст взросления отодвигается. Данные, которые получили на этот счет англичане и еще кое-кто — что в самом деле не дозревают к ожидаемому сроку эти области, — меня не убеждают. Почему? Нет достаточного объема надежной информации. Массового брейн-имиджинга. Нет таких данных и не будет. Кто просто так полезет в томограф? Зачем? Во-первых, очень дорого. Во-вторых, незачем. Я не сомневаюсь в том, что они правду говорят, но здесь вопрос: а) статистики, б) трактовки. Из того, что эти зоны «какого-то не такого» объема, можно сделать только тот вывод, что они «какого-то не такого» объема.

Более серьезные выводы, тем более эсхатологические, я бы не стала делать. Есть работы, из которых следует, что у наших биологических предков, скажем у неандертальцев, мозг был больше, чем у нас. Это правда. Есть работы, из которых следует, что за последние 20 тысяч лет человечество потеряло в объеме мозга немало, примерно теннисный мячик потеряло. Даже в англоязычной литературе читаем: shrinking brain. И сразу идут безумные комментарии: мы становимся глупее, и перспективы у нас тоже соответствующие... Это неправильный вывод.

Может, мы и становимся глупее, но убедительных доказательств нет. Из того, что мозг стал меньше — даже если это так, хотя я повторяю: здесь не может быть статистики, ни старой, ни новой, — этого не следует. Сколько они обследовали людей? Тысячу? Нет, даже не тысячу, а максимум несколько сотен. И в очень разных местах. А это значит — разная генетика, разные этносы. То есть разные субгруппы. Даже если, повторяю, мы будем считать, что полученные сведения заслуживают доверия, то выводы могут быть разными.

Может быть, shrinking brain означает, что мы становимся глупее. Но возможен и противоположный вывод: дело не в объеме, а в сложности нейронной сети. Может быть, Господь решил подправить дело и сжать мозг для более оптимальной организации нейронных связей. Конечно, вы вправе меня спросить: «Чем вы можете это доказать?». Ничем. Но и сторонники другого мнения ничем его доказать не могут… Кстати, одомашненные животные имеют меньший объем мозга по сравнению с дикими. Если эту закономерность экстраполировать на homo, то можно сделать интересные выводы… Сейчас все говорят, что мы испытываем страшный стресс, мы находимся под воздействием невероятных информационных потоков, а попробуйте оказаться голым в джунглях…

— Стресс будет не меньшим, вероятно.

— Ни еды, ничего вообще нет. Тысяча опасностей. Кто сказал, что этот стресс меньше, чем наш? Когда вы сидите на диване, читаете книжки, нажмете одну кнопку — включается стиральная машина, другую — микроволновка, и так далее — для чего тут мозги? Мозги тут абсолютно не нужны. Вернемся к животным. Зачем этим domesticated pets мозг? У них нет конкурентов, вокруг носятся пять человек, которые только и думают, какую бы им подсунуть пищу повкуснее…

У них нет никакой цели, ради которой они должны были бы свой мозг использовать, в то время как в дикой природе — нон-стоп добыча пищи, оборона и страшная конкуренция. Поэтому когда сейчас говорят о том, что люди не взрослеют до такого-то возраста из-за уменьшения объема мозга, требуются, я бы сказала, очень серьезные доказательства. Можно ли доказать, что никто ничего не соображает и ни за что не отвечает, что все стали какими-то уродами и вообще слабоумными из-за того, что пошла эволюция не туда и что у них мозг маленький? Очень трудно. Здесь может быть обратная зависимость.

Понимаете, если читать все время журнал «Лиза», а не шумерские рукописи, то будет такой мозг. Сейчас очень модной — не в плохом смысле слова — темой стал эпигенез: влияние того, чем занимаешься, на гены. Это влияние распространяется на поколения. Жизнь теперь не требует больших усилий… То, о чем я говорю, относится даже к людям, которые находятся в очень конкурентной среде — в бизнесе или где-то еще, — к людям, интенсивно работающим. У меня есть друзья-академики — им лет тринадцать в психологическом смысле. Что не отменяет их высокого научного и интеллектуального уровня, мощной душевной и духовной жизни и т. д.

— Тут есть еще одна тема, которая не сводится к каким-то физиологическим показателям. Речь идет о социально-психологическом эффекте чрезмерного комфорта, чересчур высокого уровня жизни. Детям теперь не нужно писать, за них думает компьютер, у них упала грамотность. Не надо запоминать — все можно найти.

— Я не хочу говорить банальности о том, что мы все недовольны системой образования. Тем не менее во всем мире, за исключением абсолютно элитарных заведений, которых всегда мало, система образования — это, по большому счету, фабрика, где обучают минимальному набору навыков, как правило прагматических. Как заполнить бланк, куда и когда позвонить, как разобраться с налогами и т. п. — задачи сформировать мало-мальски цивилизованную личность не ставят. Всеми владеет какой-то непонятный экзальтированный восторг в отношении новых технологий: «Ой, уже не надо считать!».

Хорошо, что не надо считать, я сама очень плохо считаю, и мне очень нравится, когда считает калькулятор. Но речь же не об этом идет. Речь о том, что математика формирует мозги. Когда дети читают дайджесты, в которых написано, кто кого убил в «Преступлении и наказании», — это даже не профанация. Я не то что бы сноб (хотя я сноб), но я против обмана. Потому что они подсовывают этому ребенку вообще другую вещь. Она только называется «Достоевский». Конечно, можно пересказать на пяти страницах всего Шекспира. Но с какой целью?

— Это таблетка со вкусом земляники.

— Да. Поэтому, конечно, подростки очень инфантильны. У них не сформированы духовные ценности, потому что им не на чем сформироваться. У них нет потребности думать над тем (извините за пафос), зачем я живу, кто я такой. Непонятно, ради чего у них должна была бы эта нейронная сеть работать. Ей незачем работать. Потому что они имеют интеллектуальную жвачку. И весь мир такой же, и они живут в этом мире. Хотя формально мы в одном и том же пространстве, но реально — в разных.

— А не возникает у Вас впечатления, что армия современных психологов стремится всячески уменьшить дезадаптацию, и от этого возникает нечто вроде гиперадаптации. Все схвачено, везде все удобно, но именно это делает человека и социально, и психологически плохо приспособленным…

— Согласна. Более того, поскольку многие сидят в чатах, в сетях, короче говоря, общаются виртуально, они фактически не имеют опыта реального общения. В сети ты можешь быть под другим именем, ты можешь его поменять и исчезнуть, стать другой личностью — и ты вообще ни за что не отвечаешь. Компьютерные игры (я, кстати, ни разу в жизни не играла ни в одну компьютерную игру) абсолютно разрушительны. Потому что там нет смерти, и соответственно перевернуты все ориентиры. Ты убил противника, выключил компьютер, включил — и он опять живой.

Вы можете мне сказать: современные игры более совершенны. Но я говорю про общую линию. Если они будут усовершенствоваться и дальше, эти компьютерные игры, — нам совсем крышка. Потому что тогда они станут вообще подобными миру, и способа различить, где ты находишься — в реальном мире или в виртуальном — вообще не будет. Интерактивное поведение, скафандры специальные, воспроизведение тактильных эффектов — все это уже давным-давно есть, слух-зрение есть, остался запах, который вот-вот будет, это нетрудно сделать. И что? Это же путь в сумасшедший дом.

— Звучит апокалиптично.

— Не надо еще забывать, что у нас впереди (это к вопросу о зрелости и незрелости) switch, по сравнению с которым позднее взросление — это шутки. А именно: чип в голову. Это реальность, это не фантазии. Чип, который увеличивает вашу память, в несколько раз увеличивает скорость мышления. Встает вопрос о самоидентичности. Вы до чипа и Вы после чипа — это одно и то же? Искусственный интеллект наступает. Перво-наперво, я не понимаю, зачем он нужен. Хорошо, если он просто слуга, который вместо нас просчитывает гигантские базы данных, чтобы правильно погоду предсказать, тут я не против. Но говорят другое: человека повторим в силиконе. А это значит: повторим его эмоциональную жизнь.

У искусственной этой штуковины будут собственные цели, мотивы, планы. И мы можем не входить в эти планы. Я повторяю: это не Лем, это серьезно. Это серьезно и опасно. Наши надежды заключаются в том, что человек, к счастью, — это не только такой компьютер. В нем есть очень большие сферы, которые в digital world пока не укладываются. Гештальтное восприятие, все искусство, творчество, наука, которая не только счетом занимается, — этого компьютеры не могут делать. Пока это все наше, у нас есть шансы. Но если люди додумаются, как вложить в этого нового Франкенштейна не только дигитальную, цифровую компоненту, а и все остальное, — закрываем лавку.

— Поскольку над этим думают сейчас писатели-фантасты, а как известно, все, что придумали фантасты, начинают придумывать инженеры, я полагаю, рано или поздно они что-нибудь придумают.

— Это, к сожалению, так.

— Тогда я сейчас сформулирую ужасный вывод, а Вы его прокомментируете. Я вижу ситуацию так. Все, если говорить об истории человечества в целом, может кончиться плохо, и вот это позднее взросление мы должны рассматривать как некий симптом приближения к такому исходу. Симптом в том, что сейчас эта гиперадаптация, или отстранение человека от проблем, стала нарастать.

— Да, это симптом, и я считаю, что мы движемся в очень опасную сторону, но и некий челлендж здесь есть. Говорю не затем, чтобы закончить на оптимистической ноте, а не на апокалиптической, но именно сейчас наша ответственность как пока еще высшего биологического вида на этой планете очень велика. Мы должны напрячься — и все-таки повзрослеть пораньше, а не накануне смертного часа. Потому что дальнейшее будет зависеть от того, как мы будем себя вести.

Например, можно дать себе по рукам и прекратить играть в компьютерные игры. Или в генетические игры. Генетика очень мощна, она вызывает у меня просто восторг, но одновременно вызывает и ужас. Пусть клонирование решительно запрещено — но удалось ли хоть что-нибудь запретить в истории человечества? Запретить нельзя. Всегда найдется миллиардер, который купит остров, купит ученых, купит все, что нужно для этих ученых, и перешагнет через запреты…

— Люди подсажены на исследования, у них это вызывает эйфорию.

— Если отвлечься от клонирования, понятно, что самая секретная из секретных информаций — это информация о геноме. Недавно моим коллегам, профессорам-биологам из Стенфордского университета, подарили к Рождеству их расшифрованные геномы. Это такая коробочка размером примерно с компьютерный диск — черная коробочка с шифрами. Я уверена, что так или иначе будут вламываться в эти геномы, и начнется то, о чем уже пишут. Пока это просто жареный сюжет, но я не вижу причин для несерьезного отношения к этому. Скажем, вы идете страховать свое здоровье. А вам говорят: зачем страховать — вам осталось жить полтора года. Страховать не будем.

Понятно, что я играю сейчас и специально ерничаю. Но не вижу причин, почему бы такое не стало происходить. Понятно, что с помощью той же отвертки будут делаться и замечательные вещи. Например, в геноме Пети Н. есть потенциальная опасность болезни Альцгеймера. Подкрутим эту штучку, чтобы не было Альцгеймера. Роскошная вещь. Но вот беда: одновременно можно и другие штучки подкрутить при желании. Дети по заказу — это же не шутки. Чтобы ноги были полтора метра, глаза васильковые, IQ — 250, талия 30 см…

— А существуют ли какие-то тактики, которые позволили бы это как-то скорректировать? Взять то же взросление. Мы согласились в том, что это вещь симптоматическая — значит, она практически неизбежна и развернуть назад эту всю эволюцию невозможно?

— Биологически нельзя развернуть эволюцию назад, но ответственное поведение тех, кто учит, тех, кто учится, и тех, кто принимает решения, потенциально может направить ход событий в правильное русло.

— Это уже оптимистическая нотка.

— Наши гены — это потенция. Конечно, это очень много. Против лома нет приема. Если плохие гены, то ничего не попишешь. Но если гены хорошие, их все равно недостаточно. Положим, вы получили в наследство Stainway. Для того чтобы играть на нем, нужно научиться. Если вы ведете другую жизнь, то полученные вами от дедушек и бабушек хорошие гены не сыграют. Более того, они загнутся. Что же делать сейчас? Прекратить играть в игрушки с крестиками и ноликами — я имею в виду тесты. Увеличить объем гуманитарного образования, и очень резко. Учить людей «бессмысленным» вещам. Например, шумерской поэзии. Это нужно, я бы сказала совсем грубо и почти пошло, для того, чтобы формировать наши мозги. Вот пункт первый. Пункт второй: мы должны осознать свою ответственность за цивилизацию этой планеты. Если не осознаем, тогда можно заканчивать, лавку закрыть.

Есть и еще одна опасная вещь, о которой я тоже все время говорю. Появилась мода: «It’s not me, it’s my brain». В судах в Соединенных Штатах. Преступник говорит: «У меня мозг преступника. Разве я виноват, что с таким мозгом родился? К нему и претензии». Понимаете? Это перенос личной ответственности на биологическую ткань. Жуткое дело. Если мы в самом деле уверимся в том, что все заложено, то конец всему, и цивилизация наша — это просто цирк зверей. Поэтому закончить, несмотря на все франкенштейновские ужасы, хочу все-таки не без положительной ноты: раз сейчас настало время — а на это указывают разные симптомы, — когда мы вступили на опасную дорожку, то и наша ответственность за свое поведение должна быть гораздо более серьезной. Внутренние решения должны быть серьезными.

— Согласен. Переходя на уровень социальной организации, хочу обсудить еще один вопрос. Отдельно взятый человек слишком слаб, чтобы принимать такие решения. С другой стороны, они неосуществимы на уровне государственном. Должно быть какое-то горизонтальное общественное движение, способствующее повышению этой внутренней ответственности. Какая-то самоорганизация общества…

— Когда я стала общаться с людьми, принимающими серьезные решения, я получила неожиданный опыт. Там, конечно, есть и не слишком компетентные специалисты, но по большей части, когда начинаешь общаться с ними напрямую, оказывается, что они умны, образованны, хотят добра. Это меня озадачило. Если бы это были какие-то монстры, то история была бы простой и понятной. Так что, может быть, вы в этом смысле правы и что-то должно с самим социумом произойти. Почему происходит так, что доктора наук, профессора, серьезные люди хотят сделать что-то хорошее и ничего не могут?

Помните, когда вводили ЕГЭ, мотив звучал так: в каждой деревне ставят свои оценки; чем выше рангом школа, тем ниже оценка; за что в математической школе в Москве или в нашей классической гимназии детям поставят «три», то во всех других местах будет награждено «пятеркой с плюсом». Так введем, как во всех приличных странах, единый государственный экзамен — чтобы было понятно, что такое «четыре». Трудно спорить с такими аргументами. А вышло что? Учителя решают задачи за учеников, массовое списывание, коррупция, которая перекинулась, кстати, и на районные поликлиники, где выдают справки, что у ребенка не все в порядке и надо ему дать «другую шкалу». А ведь сам по себе шаг был разумный.

— Да, логичный, рациональный.

— И кое-что он принес. У нас резко расширился охват других регионов России. С Дальнего Востока не каждый поедет сдавать экзамен в Москву: очень дорого. Да и блат раньше был, на престижные места просто так не попадали. А теперь абитуриент сидит у себя дома, посылает свои результаты, а ему присылают открытку: «Вы приняты». То есть ситуация коррупционная на уровне приема в университет отсутствует. А расширение диапазона налицо. И это чистая правда.

— По поводу ЕГЭ я бы сказал, что это движение в правильном направлении, но оно очень плохо учитывает специфику нашего социума. Надо ставить какие-то дополнительные барьеры.

— Да, что-то в обществе происходит не то. Но кто, как не мы, должен с этим справиться? И здесь мы вновь возвращаемся к вопросу, почему не работают, казалось бы, логичные механизмы — тестирования, стимулирования? Взрослеет человек не только позже, он взрослеет по-другому, у него сменились способы взросления, ему надо адаптироваться к информационной среде, а социальные навыки, с которыми мы связываем взросление по традиции, идут на третьем месте. Тот факт, что во многие сферы современный человек даже не погружается, ибо все уже решено и подготовлено за него, делают традиционное социальное взросление с ответственностью, социальными навыками и коммуникативностью прежде всего слабой стратегией. Человек grosso modo превращается в машину, срастается с ней, и его взросление становится не адаптацией к социальной реальности, а адаптацией к надстройке над ней — информационно-машинной среде.

«Отечественные записки»: Что такое взрослость? По каким критериям ее определять? Как изменялись представления о зрелости с момента появления концепции детства? Насколько справедлива гипотеза, что сегодня границы зрелости раздвинулись, и, если она справедлива, то почему это происходит?

Людмила Петрановская: Ответов на вопрос, какого человека можно считать взрослым и зрелым, очень много. Я сторонник теории привязанности и поэтому считаю, что взрослый — это тот, кто способен полноценно осуществлять поведение защиты и заботы. По отношению к детям, ближним, инвалидам, окружающей среде, обществу... Включая и себя самого. Есть люди, которые заботятся обо всех на свете, но только не о себе. Это незрелые люди.

Собственно говоря, весь процесс воспитания состоит в том, что мы заботимся о ребенке, но так, чтобы когда-нибудь он смог делать то же самое, во-первых, для себя, без нашей помощи, а во-вторых — для всех, кто в этом будет нуждаться. Если говорить об определении, я бы определила взрослость именно так. Все остальное, по большому счету, вытекает отсюда. Обеспечивать себя и близких средствами к существованию, прогнозировать последствия своих поступков — все это входит в «поведение защиты и заботы».

Теперь о возрастных рамках. Много тысяч лет человечество жило по очень простым правилам. Достиг половой зрелости — молодец, вырос. Как только можешь сам производить детей, ты считаешься взрослым. С точки зрения природной программы работа привязанности к моменту достижения половой зрелости должна быть завершена: все что мог, ты уже получил от родителей и, «упакованный», идешь дальше. Поэтому переход из детства во взрослость был обозначен определенным ритуалом инициации, который в разных культурах имел разную длительность, от нескольких дней до нескольких лет.

Так или иначе, был порог, был очень внятный переход. Была дихотомия: взрослый — ребенок. И каждый человек в любой момент своей жизни точно знал, кто он. И все вокруг знали, потому что это было написано буквально на лбу. Была раскраска, были татуировки… Потом началось Новое время, скорость изменения общества стала сумасшедшей. То, что когда-то называли научно-технической революцией, сейчас считают научно-техническим взрывом: графики изменений — это уже не графики революций, а графики взрыва. Этот период насчитывает несколько сотен лет, не так уж и много по историческим меркам. Причем скорость изменения общества только нарастает.

В связи с этим наблюдаются разные интересные явления. Например, социальная зрелость начала все больше расходиться с биологической. Жизнь очень усложнилась, и теперь ребенок, достигший половой зрелости с точки зрения природы, не может жить сам. Он не готов к осуществлению поведения защиты и заботы… Он в банке не может разобраться с бумагами. У него не хватает образования, чтобы пойти работать. По всем социальным критериям он не готов к взрослой жизни. Собственно говоря, ребенок как созревал к возрасту 13—15 лет, так и созревает.

Более того, этот возраст все время смещается вниз, потому что резко улучшилось качество питания, — за каждые десять лет на несколько месяцев. Из-за количества белковой пищи, возможно, из-за гормонов, которыми нас кормят. В результате получилось разъезжание социальной зрелости и биологической зрелости — и образовался этот самый подростковый возраст. Образовался недавно. Есть такое известное высказывание: «юношу изобрели одновременно с паровой машиной». Как раз начало Нового времени и стало моментом нового технического взрыва, и тогда же постепенно выяснилось, что есть социально незрелые люди. В русском языке слово «подросток» появилось после того как Достоевский написал роман. Пока он его не написал, никому в голову не приходило, что есть какие-то подростки.

ОЗ: Но ведь уже было «Детство, отрочество, юность».

Л. П.: Отрочество было — с семи лет. Чуть более ранние источники показывают еще и предыдущую стадию. Пете Гриневу — 16 лет. Квентину Дорварду — 15 лет. Сейчас такая степень автономии в таком возрасте немыслима. Ребенка отправили в воюющий гарнизон в чине офицера, командовать людьми... И он справляется! Д’Артаньяну — 17 лет. Мамочка обрыдалась, слезами облила, на коня — и вперед! Сегодня такое невозможно представить. Хотя что-то и осталось — например призыв в армию в 18 лет в России. Это безумная архаика по современным понятиям. Пиво ему продать нельзя, а автомат работающий в руки дать можно. Бред какой-то.

Вспомним Татьяну Ларину. Няня ей говорит: «Мой Ваня моложе был меня, мой свет, а было мне тринадцать лет». Если Татьяна Ларина — современница Пушкина, то ее няня говорит о конце XVIII века. Саму Татьяну в тринадцать лет замуж уже не выдают… По крайней мере эти «тринадцать лет» ее шокируют. В это время в высших сословиях никому не придет в голову выдавать такую девочку замуж. Хотя в низших подобные обычаи еще долго сохраняются. Я как-то вела тренинг для родителей на Украине, и там одна женщина мне рассказала вот что. Ее свекровь выдали замуж в 12 лет, как положено было по традиции, но все понимали, что она ребенок, и поэтому первые пять лет жизни в браке она спала не с мужем, а с мамой мужа в одной кровати.

ОЗ: Это, конечно, не городская история.

Л. П.: Деревенская, но тем не менее. Чем интересен этот случай? Тут можно наблюдать одновременное сосуществование двух норм: с одной стороны, сделали «как положено», с другой — понимали, что рано, и вот такой выход нашли из ситуации. 20-е годы ХХ века — это совсем недавно.

Итак, появился странный возраст, когда непонятно, в каком ты статусе. Самому человеку непонятно, родителям непонятно, обществу непонятно. А когда непонятно, люди сразу начинают жульничать, так уж они устроены. В мутной воде каждый начинает ловить свою рыбку. Жульничают все взрослые. Говорят: «Молод еще так с матерью разговаривать» — и тут же, без паузы: «Большой лоб, мог бы и сам сообразить». Дети тоже не остаются в долгу. Есть такая книжка: «Отвези меня в кино и не лезь в мою жизнь».

Получается, что мы находимся в ситуации, где нет никаких правил игры. Все тысячелетние практики инициации в данном случае — «не пришей кобыле хвост». Частично они воспроизводятся — взять те же экзамены, ЕГЭ, армию наконец, — но они не универсальны, они не признаны обществом как инициационные практики в полной мере. Для одного человека они могут стать реальной инициацией, а для другого нет. Инициация происходит случайно, спонтанно. Родителям пришлось срочно уехать на три дня и оставить десятилетнего с младшим братом — тут-то взрослость и свалилась на голову. У кого-то трагедия в жизни, кто-то уехал учиться в другой город.

Начиная работу с группой, я всегда спрашиваю: «Когда вы почувствовали себя взрослыми?» Разброс очень большой: когда впервые оставили с младшим братом, когда остался без родителей на день — и наоборот, когда родился ребенок, когда получил первую зарплату, когда развелась с первым мужем… Нам важно что здесь? Что у всех по-разному, что нет дорожной карты, — никто не понимает, как это устроено. Все в сложной ситуации: и дети, от которых то требуют взрослости, то контролируют, как маленьких, и родители, биологическая интуиция которых никак не изменилась. Если перед нами 16-летний человек ростом под метр девяносто, с усами и басом, то это вроде бы уже дяденька. Но при этом нам звонит учительница и говорит: «Петя не пришел на геометрию, примите меры». Когнитивный диссонанс.

ОЗ: Ситуация разрушительная.

Л. П.: Да, ужасная. Все знают, что это вранье. Учительница знает, что это вранье и что никто никаких мер принять не может. Родители знают, что это вранье. Как им наказать Петю? Оставить без сладкого? Не пустить в зоопарк? Петя тоже знает, что его не накажут. Но все продолжают играть в эту игру, потому что по закону родители отвечают за Петю, а учительница обязана оповестить родителей… И вот несколько лет жизни человек проводит в каком-то дурном зазеркалье, где все врут, постоянно передергивают, удобно подтасовывают факты, и он сам тоже лицемерит, потому что... ну а что делать, жить-то надо.

Поэтому, собственно говоря, у нас подростковый возраст, даже если вынести за скобки всякие биологические, физиологические факторы, гормональную перестройку и все прочее, — становится очень непростым для всех участников процесса. Это повсеместное явление, это происходит везде по мере усложнения жизни, урбанизации, индустриализации, постиндустриализации… Социальная зрелость все больше отодвигается. Если брать Европу, то мало осталось стран, в которых 18 лет считаются возрастом совершеннолетия — это уже 21 год. А британские ученые предлагают сделать порогом 25 лет.

Кроме всего прочего влияют, безусловно, и чисто экономические факторы. Искусственное продление незрелости нужно еще и для удержания «молодых львов» вне рынка труда. Пусть они подольше там поболтаются, поучатся… Каких только нет сейчас программ европейских. Есть программы, в которых за государственный счет можно после школы еще год ничем не заниматься, путешествовать… В Скандинавских странах, еще где-то.

ОЗ: Какой смысл их удерживать?

Л. П.: Они придут — и нас вышибут. Как говорится, убивать детей нельзя, но что-то же надо с ними делать.

ОЗ: Вскоре роботы появятся и будут работать за нас. И тогда… продлят подростковый возраст до сорока. А в традиционных религиозных культурах тоже смещается этот возраст?

Л. П.: Постепенно, под давлением светского мира. Конечно, и там уже задаются вопросом: может быть, не стоит замуж в 12 лет выдавать? Понятно, что сохраняются переходные инициационные практики: как была бар-мицва, так, естественно, она никуда не денется. Но то, что ребенок прошел бар-мицву, не означает, что он на следующий год женится.

ОЗ: В этот день он становится мужчиной, а она женщиной…

Л. П.: Да, но никто не даст им жениться.

ОЗ: Это такая игра, ритуал, мой супруг в свое время согласился на бар-мицву за велосипед. И только на похоронах важных мужчин надевал на свою лысую голову кипу из почтения.

Л. П.: Верно. Даже если для мальчика с такими ритуалами связаны какие-то важные одномоментные переживания, то все равно это некоторым образом игра. Формально он принимает на себя ответственность перед Богом. Однако все понимают: какая ответственность, если нет реальной возможности распоряжаться собой? Есть очень четкое правило: сколько свободы, столько ответственности. И наоборот: сколько ответственности, столько свободы. Иначе не бывает. Если мы возлагаем на человека ответственность, а свободы он реально не получает, то и ответственность оказывается под вопросом.

ОЗ: Какой-то просто бесконечный тупик, если цитировать Галковского.

Л. П.: Нет, просто очень мало времени прошло. Что такое для формирования «культурных консервов» 200 лет? Ничего. Скорость изменений такова, что культура в целом не успевает адаптироваться. Мы не успеваем выработать в ответ ритуалы, какие-то корректирующие механизмы, какие-то дорожные карты, которые были бы универсальными. Конечно, я не думаю, что социальная зрелость может отодвигаться бесконечно, да и скорость изменений не может увеличиваться бесконечно. Этот научно-технический взрыв, безусловно, закончится, мы выйдем на какое-то плато стабильное, и еще за 100—200—300—500 лет человечество, безу-словно, выработает свое отношение к этому периоду «между»…

ОЗ: Сейчас даже намеков нет?

Л. П.: Ну почему, есть намеки. Мы уже выделили эту группу, назвав их тинейджерами, мы уже выделили подростков.

ОЗ: Что можно делать для того, чтобы избавиться от мучительного состояния когнитивного диссонанса и, насколько позволяет эта странная реальность, гармонизировать ситуацию? С учетом того, что следовать принципу «сколько свободы — столько ответственности» практически невозможно. Где искать баланс?

Л. П.: Ну почему, во многом все-таки возможно. Во-первых, не надо врать — например, делать вид, что мы можем принять меры и побудить Петю ходить на геометрию. Когда звонит учительница геометрии, надо позвать к телефону Петю и устраниться. Не надо жульничать. Принцип такой: нам следует все время помнить о том, что свобода и ответственность должны быть в некоем соответствии между собой.

В конце концов цель — чтобы ребенок мог это самое поведение защиты и заботы осуществлять по отношению к себе. И тут нет универсальных рецептов. Каждый родитель сейчас сам решает. Дети тоже разные. В одном и том же возрасте одному что-то можно разрешить, а другому нет. Не потому, что один хуже, а другой лучше. Разные темпы созревания, разный тип мышления, разный контакт с реальностью… Я своему старшему сыну в восьмом классе, когда ему исполнилось 14 лет, уже разрешала ездить на велосипеде в школу. На велосипеде он может за полчаса доехать, а на транспорте трудно что-то прогнозировать.

Сейчас у меня дочь заканчивает седьмой класс и спрашивает: «Можно, я тоже буду на велосипеде в школу ездить?» Я отвечаю: «Ни в коем случае». Они вообще разные по психотипу. Он в очень тесном контакте с реальностью, и я понимала, что он включен. А девушка задумается о чем-то — и все, беда. В чем-то она более зрелая, чем сын в ее возрасте был. В каких-то размышлениях о мироустройстве. Но на велосипеде я ей не разрешу ездить еще два года как минимум. Каждый родитель сейчас ситуацию сам оценивает и сам принимает какое-то решение.

ОЗ: А вот скажите про нас, про родителей. Понятно, что большая часть проблемы, во всяком случае та, что порождает когнитивный диссонанс, — это мы. Это у нас в сознании возникают разные коллизии. Все-таки мы заботимся о детях, не наоборот. Какое Ваша теория травмы поколения имеет отношение к нам с Вами как ко второму, условно говоря, послевоенному поколению? Как велик наш вклад в размывание этих «границ зрелости»? Мы сами были очень ответственными, и у меня возникло предположение, что, может быть, подсознательно мы делали все, чтобы дать нашим детям то, чего не было у нас. У наших детей были не только игрушки и памперсы, но еще и минимум обязанностей, строго говоря.

Л. П.: Согласно системному семейному подходу, который описывает трансгенерационные травмы, к четвертому поколению действие травмы уже стирается. Внутрисемейные факторы становятся важнее, чем поколенческие. Ведь на самом деле все семьи и все люди очень разные. И ребенок должен гораздо больше зависеть от своей семьи, а не от времени, когда он родился. Если жизнь более-менее нормальная, то это разнообразие велико. И люди гораздо больше зависят от событий в жизни семьи.

Поссорились родители — не поссорились, теплая мама — не теплая, и так далее. А сильная историческая травма нивелирует различия: заливает кислотой всю эту разнообразную травку, прижигает и выравнивает. И появляется портрет поколения. Это посттравматическое явление само по себе. Естественно: росла разная-разная травка, а тут ее всю подровняли.

Потом проходит время, и она снова начинает разная расти. Все равно за эти три поколения в одной семье было так, в другой эдак, одной больше повезло, другой меньше, там такие особенности, здесь другие. И к четвертому поколению опять разнотравье. Если, конечно, опять не приходит «рабочий с газонокосилкой»…

Другое дело, что у детей 1990-х годов рождения появилась дополнительная историческая травма, это собственно 1990-е годы, период, когда родители переживали сильный стресс. Были семьи, где дело доходило до голода и тотальной нищеты, но даже в более-менее благополучных бытовых условиях дети прекрасно понимали, что взрослые дезориентированы. Что они не знают, будут ли у них деньги в следующем месяце, что они ни в чем не уверены.

Причем то же самое могло происходить даже в очень состоятельных семьях, потому что был передел бизнеса, бесконечные отстрелы, наезды и т. д. Так что если говорить про детей четвертого послевоенного поколения, там тоже прошлась газонокосилка. Она, конечно, совсем другая была, не такая жестокая, но эти дети, безусловно, так или иначе травмированы именно опытом жизни с родителями, которые не справляются с жизнью, которые тревожны, которые не знают, что будет дальше.

ОЗ: В общем, скорее неверна наша гипотеза о том, что мы сами затормозили развитие своих детей?

Л. П.: Она может быть верна на уровне семей, может быть, отдельных социальных страт, но не на уровне целого поколения. Конечно, были какие-то родители, которые исходя из принципа «все лучшее детям», как подорванные водили детей по занятиям, спортивным секциям и т. п. И, безусловно, есть такой феномен, как апатичные дети, безвольные, за которых всё «отхотели». Их столько развивали-таскали, что они к тридцати годам хотят уже только лежать на диване и чтобы все отстали. Это довольно распространенное явление, это беда родителей, которые очень много хотели, очень много вкладывали, «жили жизнью ребенка» и вот сейчас получили «результат».

Так что травма может быть вызвана как ощущением, что родители не уверены в себе, в будущем, в прочности семьи, так и тем, что родители постоянно давят. Такие «гипервкладывающие» родители в каком-то смысле всегда нарциссичны и всегда недовольны ребенком. Они могут говорить очень правильные слова («ты умница», «у тебя все получится»), но при этом ребенок чувствует, что его все время сравнивают с неким придуманным идеалом и он все время «рылом не вышел».

Вот это состояние апатии, вытравленности желаний (если только речь идет не о суперфлегматике, который, кстати, при этом может иметь довольно сильные желания, но ничем не выдавать их) как бы придавливает человека, и вся его эмоциональная сфера в результате длительного стресса становится замкнутой, капсулированной. Ощущение, что человек надорвался, хотя он, в общем, еще ничего особенного не сделал в жизни. Такие есть. Но есть и совсем другие. Все-таки приятно видеть, что нынешнее поколение намного более разнообразно, и это значит, что действие травмы уменьшается — и разнотравье вырастает.

ОЗ: Вы не прослеживаете совсем никакой корреляции, скажем, между уровнем экономического благополучия и все более отложенным созреванием? То есть чем жирнее и сытнее живет человек (город, страна), тем дольше может позволить себе этот подросток оставаться подростком?

Л. П.: Конечно. К примеру, пятеро детей живут с мамой, мама одна, без мужа, работает уборщицей. Естественно, в этой ситуации у старшего ребенка нет особого выбора. Он в 16 лет идет работать — и работает сколько может и как может. Безусловно, рост благосостояния общества открывает возможность для всех этих дешевых или бесплатных средних и высших образований, разных способов продления детства: не мытьем так катаньем.

С другой стороны, усложнение общества как таковое и увеличение степеней свободы в нем для каждого человека затрудняют поиск личной идентичности. В традиционном обществе нет вариантов. Вспомним английские романы: если ты старший сын, то унаследуешь поместье, тебя с детства к этому готовят; если ты второй ребенок, пойдешь учиться в университет и потом в политику; если третий — будешь викарием. Все было очень предопределено.

Ты мог этот порядок нарушить только в том случае, если судьба вмешается — убьют, например, старшего брата и тебе придется быстро сменить амплуа. Либо если ты какие-то невероятные усилия приложишь, убеждая в своей правоте родителей, идя с ними на конфликт, рискуя потерять все, и т. д. Конечно, были ситуации, когда человек хотел одного, а его заставляли делать другое, но в большинстве случаев события развивались по схеме «что дают, то и берешь», без всяких вариантов.

Если взять еще более традиционное общество, то там даже проще: мой отец кузнец, дед кузнец, прадед кузнец, и все мы, Кузнецовы, — кузнецы, и все мы русские, и все мы православные, и все мы вот здесь в этой деревне живем, уважаемая семья. В этой ситуации поиск идентичности сводится к простому осознанию: я — Кузнецов. Все. Ничего больше не предполагается. У этого есть свои плюсы. Такая идентичность дает очень цельное, сильное ресурсное нутро. Понятно, что есть и свои минусы. В такой модели ничего нового появиться в принципе не может: следующий Кузнецов будет ровно таким же, как и предыдущий Кузнецов… Так, собственно говоря, человечество и жило вплоть до этого взрыва.

Традиционное общество, в котором между детством и взрослостью — только одна инициация, не предполагает изменений. В нем нужно жить так же, как жили отцы, деды и прочие предки, как завещали нам наши тотемные орел и лось еще на заре мироздания. Тут такое сцепление. С одной стороны, эта модель не дает человеку дергаться, а с другой — и человек ничего не может изменить в модели. Устойчивое равновесие. Потом в какой-то момент, может быть, в связи с переездом в города, началось расшатывание и образовалась модель прямо противоположная: неустойчивое равновесие.

То есть, с одной стороны, любой человек может свою жизнь поменять и жить не так, как жили его родители; более того, быстрые социальные изменения очень многих людей вынуждают жить по-новому даже в том случае, если они хотели бы жить по-старому. Идет перемешивание чисто географическое, идет перемешивание национальное, религиозное...

Происходит стирание целых идеологий. Только образовалась идеология, как вдруг — о-па, и нет ее. Только сложилась следующая — опять та же история, выкинули. В связи с этим у людей с идентичностью очень сложные отношения. Сейчас идентичность задарма, как целое красивое яблоко, не достается. Нужно ее собирать как пэчворк, вручную, подгоняя один лоскуточек к другому…

ОЗ: И она, наверное, меняется еще на протяжении жизни?..

Л. П.: …Добавляя новое, да. Сейчас в детях из одной семьи может быть намешано семь-восемь-десять национальностей. Соединяются люди разных религиозных традиций, разного образа жизни (деревня — город), разных социальных страт. Задача поиска идентичности усложняется в разы, грандиозно усложняется. Ты не можешь решить эту задачу за три дня, просто не можешь физически. Это работа. Создание пэчворка — это работа. Теперь не получается просто сказать: «Спасибо, мама, спасибо, папа» — и жить с этим дальше. Это требует времени, возможности ошибаться, возвращаться назад, переделывать. Что-то пришил, не понравилось — отпорол, снова пришил и т. д.

ОЗ: Время — мощный фактор. Уж на что я стараюсь с пониманием к этому относиться, иногда в моей собственной голове проносится ужасная мысль, как будто поезд идет: 16 лет — университет, 22 — молодой специалист, и все. Теперь все не так, и так уже не будет.

Л. П.: Да. Несмотря на то что мы развивались и выросли в обществе с очень четкой дорожной картой, заданной сверху, даже наше поколение пережило этот слом… Возьмем базовые вещи, тот же возраст вступления в брак. Я училась на филфаке и помню, что к пятому курсу две трети моих однокурсниц были замужем, а треть уже была с детьми. Тогда казалось, что в 22 года быть не замужем — это неправильно. А сейчас, когда я думаю, что вышла замуж в 23 года… Слава богу, все удачно сложилось, но вообще-то — чем надо думать, чтобы в 23 года замуж выходить? И это изменение произошло буквально на глазах.

Внутри меня поменялась точка отсчета. Понятно, что психика не успевает вполне адаптироваться. За пять лет исчезает несколько сот профессий и появляется несколько сот новых профессий, и среди наших сверстников не так много тех, кто трудится в соответствии с полученным образованием. Мы имеем дело с ситуацией постоянной подвижности. Фактически людям нужна текучая идентичность. Они должны жить в состоянии вечной гибкости, вечной готовности измениться. Поработал топ-менеджером, надоело все, уволился — и поехал в Таиланд, сидишь там, пишешь роман.

ОЗ: Получается, что мы присутствуем при зарождении и формировании нового типа людей, про который мы ничего не знаем. Людей с текучей идентичностью, людей, находящихся под давлением природы и сил, которые мы сами не очень хорошо понимаем. Для тревожных людей ситуация крайне некомфортная.

Л. П.: Жизнь в ситуации быстрых изменений предполагает другие ключевые показатели эффективности (англ. Key Performance Indicators, KPI), чем жизнь в ситуации стабильности. Если жизнь в ситуации стабильности требует умения делать «как положено», по правилам, то в ситуации быстрых изменений нужно все время меняться.

ОЗ: Раньше считалось: если работаешь меньше трех лет на одном месте, то ты ненадежный работник, «летун». А сейчас, наоборот, спросят: что ты там сидел столько времени без всяких перспектив? Хорошо. Если сосредоточиться на этих беднягах, которые складывают свой пэчворк (им еще работать и работать), — как Вы думаете, что их ожидает? Какие качества им надо в себе развивать? Можем ли мы какое-то влияние на этот процесс оказывать или нам лучше отойти в сторонку?

Л. П.: Собственно говоря, какая разница? Я не думаю, что они нас спросят. Мой собственный сын меня не спрашивает. Я испытываю некое сочувствие к ним, потому что им действительно приходится переживать очень сильный стресс. У меня старший окончил университет, и у него все хорошо, мамочка-папочка, есть девушка, но я вижу, что он в постоянном стрессе. Из-за высокого фактора неопределенности. Хотя бы из-за того, что можно поехать в другую страну. А можно не поехать в другую страну. Можно пойти в аспирантуру, а можно не пойти в аспирантуру. Можно пойти в бизнес работать, а можно в науке остаться. Можно жениться, а можно не жениться.

ОЗ: То есть веер опций слишком широкий?

Л. П.: С одной стороны, большой спектр вариантов (в Новую Зеландию можно поехать и куда угодно) вгоняет в стресс. С другой стороны, жениться и хотя бы однокомнатную квартиру купить себе невозможно. Это сочетание, конечно, дезориентирует молодых людей. Что мы можем делать? Опять-таки включать в какой-то степени поведение защиты и заботы. Как-то со своей стороны помогать, но не делать за ребенка все, а там, где можно какими-то вкраплениями продлить детство (шоколадку принести), — там это делать.

ОЗ: А чисто теоретически можно ли понять, какой психический мускул было бы полезно тренировать этим бедолагам, которые работают над своей текущей идентичностью?

Л. П.: Контакт с собой. Единственное, что в этой ситуации не текуче, — это ты сам, твои собственные ценности и самые базовые, самые важные, самые значимые в твоей жизни отношения: с родителями, детьми, постоянным партнером, давними и близкими друзьями. Мне кажется, именно это нужно ценить. И, кстати, сколько я могу видеть, детки этого поколения — при всей их пассивности, инертности, при том, что они не читают книжки и меньше думают о вечных вопросах бытия — более бережны друг к другу, чем предыдущие поколения, готовы вести переговоры, договариваться, они лучше выражают свои чувства, менее склонны управлять друг другом посредством истерик и манипуляций. Я сужу по своему сыну, по его ровесникам — как они относятся к отношениям, как они расстаются, если решили расстаться, как они решают личностные конфликты. В плане отношений — может быть, потому что они все-таки любимые дети, — они более зрелые. Они, может быть, не так, как мы, готовы в социуме пробиваться…

ОЗ: И все-таки хуже натренированы на заботу?

Л. П.: Как раз с заботой у них все хорошо. Она у них не такая надрывная, естественная… и в этом смысле, мне кажется, их дети будут более благополучны, потому что они ответственны, они слышат состояние другого человека, когда он расстроен, нервничает и т. д. У них сохранная вот эта часть восприятия. Они не терминаторы. В этом есть и минусы — они не могут пробиваться сквозь теперешнюю реальность, но есть и плюсы: в отношениях они живые.

ОЗ: Что могло бы Вас заставить сказать о Вашем сыне: «Ах, он же совершенно взрослый»?

Л. П.: Он давно взрослый в каком-то смысле. Я не могу сказать, сделает ли он блестящую карьеру, будет ли много зарабатывать, — не знаю. Но понимаю, что он совершенно точно будет хорошим отцом. Я вижу уровень его отношений с девушкой. Он совершенно семейный, взрослый уже, в таком спокойном смысле слова. У этой медали есть и другая сторона: недавно я выяснила, что отношения на работе он трактует тоже как семейные. Рассуждая, уйти ли ему с места теперешней работы, он говорит: «Ну как же я уйду, они же не хотят, чтобы я уходил». Для него это аргумент. Я ему объяснила, что тут не семья, а рынок труда: если они не могут оплачивать его труд по достоинству — ну, значит, извините. Здесь есть свои плюсы и свои минусы: это поколение гораздо менее конкурентно, гораздо более кооперативно…

ОЗ: Это тенденция?

Л. П.: Я не обо всех, дети разные. Понятно, что, с одной стороны, это, что называется, непоротое поколение. И они живут в менее агрессивной и жесткой среде. Потому-то они и сохраняют уязвимость. Они мягкие, они теплые, они контактные... С другой стороны, понятно, что плюсов от взросления с их точки зрения никаких — одни минусы. Ясное дело: когда ты в детстве имеешь дело с суровой правдой жизни, когда тебя секут розгами и вообще приструнивают: рот не открой, чтобы тебя не было видно и слышно, — тебе хочется поскорее избавиться от этого кошмара и чтобы «детство золотое» поскорей кончилось.

А в ситуации, когда тебя с утра до вечера обнимают, облизывают, развивают и так далее, непонятно, с какой стати этот рай должен закончиться. Мои дети учились в школе «Интеллектуал» и в день «последнего звонка» были готовы приковать себя к батарее, чтобы их не выгоняли оттуда. А мне, когда я школу кончала — хотя мне нравились класс и учителя, — хотелось поскорее куда-нибудь рвануть: ну сколько уже можно в состоянии личинки пребывать?

ОЗ: Значит, с одной стороны — комфорт, с другой — стресс, много вызовов, неопределенность. Действительно нет причин взрослеть.

Л. П.: И желания изменить мир, которое обычно приписывается романтичному юношескому возрасту, у этого поколения я не вижу.

ОЗ: А как же подростковое бунтарство?

Л. П.: У этих нет особого бунтарства. Дети, родившиеся в 1990-е годы, — первое поколение, жившее в менее агрессивной общественной среде. Родители хоть как-то интересовались их психологическим состоянием, занимались ими, развивали, — вот и дети в своем роде совершенно на этом уровне, в том что касается отношений между людьми. Я не представляю себе в их исполнении обычных подлянок, которые были вполне нормальными 15—20 лет назад (встречаться одновременно с несколькими, сделать аборт и не сказать и так далее). Если с ними об этом говорить, у них делаются круглыми глаза. Они вообще не понимают, как так можно. Они в отношениях очень порядочные и очень бережные. Но на обустройство мира их не хватает. Они такие… хоббиты.

ОЗ: А нам, взрослым, как-то надо этих хоббитов теребить? Или вся задача родительского (дедушкиного, бабушкиного) поколения — расслабиться, радоваться, давать шоколадку, получать удовольствие?

Л. П.: Мне кажется, да. Позвольте им быть такими, какие они есть. Они другие, не такие, какими были мы. Они не терминаторы, они хоббиты. Ну и хорошо: дай бог, чтобы жизнь не заставила их меняться, но если заставит — уж как-нибудь они разберутся. А вот следующие, на десять лет младше, мне кажется, зажгут не по-детски. Они мыслят Вселенной. Моя младшая дочь вообще не спала из-за Pussy Riot. А старшему — по барабану. То есть он сочувствовал, но не включался. У нее же «пепел стучит в сердце». Это какой-то другой масштаб. Они к какому-то следующему уровню принадлежат.

ОЗ: Имеет ли значение, сколько детей в семье? Или все зависит от поколения?

Л. П.: Понятно, что есть разные дети. Но если говорить о поколениях… Они меняются так же, как общество. Как мы видели, сначала мы вышли на уровень преодоления нищеты, когда все метались в поисках продуктов, телевизоров-холодильников, хотели ремонт сделать, за границу съездить. С трусов начиналось. Как только этого достигла критическая масса людей, возник социальный уровень. Стали пожары тушить, благотворительностью стали заниматься, заботиться о старушках-сиротах и т. п. Как только критическая масса людей поучаствовала в этом движении, возникли вопросы: почему у нас такие выборы и куда деваются наши налоги? Это уже следующий, гражданский, политический уровень.

ОЗ: Тяжело жить в ситуации, когда ты совсем не понимаешь, с чем имеешь дело. Поколение родителей тоже переживает стресс. И не только потому, что ноль влияния, бог с ним. Вообще нет понимания: а все ли ты сделал, чтобы уберечь ребенка от какой-нибудь страшной беды. Ни как мир устроен, ни как он будет в нем выживать — да и свой статус тоже совершенно непонятен. И это стресс. Но мы стрессоустойчивые, кажется.

Л. П.: Да. Мы терминаторы, нам полагается.

ОЗ: Скажите, а Ваша работа здесь, в Институте развития семейного устройства (ИРСУ), приносит Вам счастье?

Л. П.: Счастья нет, но «есть покой и воля», я бы сказала. Я вообще совершенно не организатор и терпеть не могу всю организаторскую часть. Я работала когда-то в детском доме, но могла это делать именно потому, что там была достаточно неформальная обстановка. Потом я несколько лет была фрилансером, потом поняла, что для задач, которые перед нами стоят, нужна все-таки какая-то организация, и мы создали очень маленькую организацию, в которой все формальное сведено к минимуму. В этом смысле мне хорошо. Я сюда прихожу, когда мне надо, и ни с кем, кроме коллег, не согласовываю форму работы. Мы очень маленькое НКО, а это всегда большая свобода. Правда, сейчас мы уже начали разрастаться, все больше людей, программ…

ОЗ: Вы ориентированы на людей?

Л. П.: Основная наша миссия — это обучение специалистов в сфере семейного устройства. Естественно, и для родителей мы что-то делаем.

ОЗ: У Вас длительные программы?

Л. П.: Поскольку лицензию в наших палестинах получить невозможно, мы ограничены 72 часами — соответственно самая длительная наша программа рассчитана на 72 часа. У нас неспецифический курс: отбор-подготовка приемных родителей, обучение тренеров школы приемных родителей, сопровождение принимающих семей, профилактика сиротства и работа с кризисными семьями. Но есть много более коротких вариантов.

ОЗ: Существует ли какая-то динамика поколенческая? Как много молодых людей приходит в качестве обучающихся?

Л. П.: Приходят и молодые совсем родители, и уже со своими детьми, и с приемными еще приходят, бывает. Конечно, основной контингент — это все-таки люди примерно сорока лет.

ОЗ: Прохождение обучения у вас дает им какие-то преференции при усыновлении или нет? Или они учатся только для себя?

Л. П.: Это вообще-то необходимое условие. По закону с 1 сентября 2012 года без обучения в школе приемных родителей вы не имеете права взять ребенка. Даже если он ваш родственник. Мы аккредитованы московской соцзащитой, выдаем свидетельство с печатью, и без этого людям не дадут ребенка. Они должны предъявить пакет документов. У нас все серьезно, проводятся интерактивные занятия. Полтора месяца, два раза в неделю, с ролевыми играми, тренингами. Наши же выпускники ведут у нас занятия.

ОЗ: А потом Вы их сопровождаете? В каком режиме?

Л. П.: У нас пока официального сопровождения не было, потому что оно требует больших человеческих и денежных ресурсов. Но будем про это думать. Сейчас я консультирую отказников, наверное, в следующем году будем развивать сопровождение…

ОЗ: Семьи платят за это или у вас какие-то спонсорские деньги?

Л. П.: Семьи не платят, мы собираем в шапку в моем блоге. Нам государство ничего не дает. Оно нам милостиво разрешило существовать, но денег не дает. В ящик кто может — кладет, кто не может — не кладет. От этого никак не зависит обучение. Всякий раз, как у нас заканчиваются деньги, я просто пишу жалобный пост в блоге, и нам что-то присылают.

ОЗ: А специалисты у вас работают как волонтеры или вы им что-то платите?

Л. П.: Мы стараемся платить — получается, конечно, меньше, чем они заслуживают.

ОЗ: А программы придумываете Вы?

Л. П.: Каждый тренер придумывает программу. Я как руководитель решаю, какой тренер будет работать. Это не значит, что мы берем его на ставку. Тренер числится на сайте, там же вывешивается его программа, и если кто-то программу заказывает, этот тренер ее и проводит.

ОЗ: Вы производите какой-то отбор?

Л. П.: Я просто лично знаю этих людей, меня устраивает их уровень, их система ценностей. Соответственно я их приглашаю, они при этом могут работать еще в десяти местах. Я сама тоже не только по линии ИРСУ работаю.

ОЗ: Сколько людей в вашей команде?

Л. П.: Постоянная команда — человека четыре; активных тренеров побольше, человек семь-восемь. Очень много волонтеров — координаторов групп. Это приемные мамочки и т. д. А так — директор, я, и Дина — руководитель направления ШПР. И она же сайт ведет. Бухгалтерия у нас на аутсорсинге. Мы не должны непременно идти мейнстримовскими ходами: например, получить большой грант и по нему отработать. Мы все время можем что-то соединять или разъединять. Скажем, сейчас нам нужно создать программу для Ярославля, одного из самых отсталых регионов в плане семейного устройства. Они к нам обратились с просьбой полностью обучить специалистов области. Они нашли какие-то деньги, для них довольно большие, но этого не хватает на то, что им нужно. Естественно, мы ищем кого-то, кто добудет вторую половину. Благодаря тому, что мы маленькие, компактные и быстро принимаем решения, мы можем добиваться какого-то сложения ресурсов.

ОЗ: Вашу аккредитацию надо подтверждать регулярно?

Л. П.: Аккредитацию для ШПР — да, чтобы нам начали деньги давать наконец. Вообще-то власти обязаны это делать, это же государственная услуга. А мы даже сами платим за это помещение… Школа у нас, видимо, хорошая получилась, сарафанное радио отлично работает и люди все время к нам идут. Мы в какой-то момент решили два потока делать, потому что не могли вместить всех желающих. Но деньги пока собираем в шапку.

[1]  Веселкова Н., Прямикова Е. Социальная компетентность взросления. Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2005.

[2]  Материалы исследования 2014 года: учениками 10 и 11-го класса МОУ СОШ № 166 г. Екатеринбурга написано 39 сочинений. Проведена групповая дискуссия с участием студентов 2-го курса факультета социологии УрГПУ. Участие студентов — будущих социологов мы сочли вполне допустимым, поскольку дискуссия состоялась в самом начале учебного года 2-го курса, когда профессиональная подготовка еще минимальна. Цитаты из стенограммы групповой дискуссии в статье обозначаются как ГД-2014 — групповая дискуссия и год ее проведения.

[3]  Здесь и далее приводятся следующие обозначения цитат из сочинений школьников: С11, 10-й класс — мини-сочинение, написанное учеником или ученицей 10-го класса. 11 — это номер, присвоенный конкретному сочинению.

[4]  Элиас Н. Общество индивидов / Пер. с нем. М.: Праксис, 2001. С. 175—176.

[5]  Там же. С. 182.

[6]  Далее обозначается как ГД-2014 — групповая дискуссия и год ее проведения.

[7]  Furlong A., Cartmel F. Young people and social change. Individualization and risk in late modernity. Buckingham, Philadelphia: Open University Press, 2001.

[8]  Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2002.

[9]  Шютц А. О множественности реальностей // Социологическое обозрение. 2003. Том 3. № 2.

[10] Фромм Э. Человек для себя / Бегство от свободы. Человек для себя. Мн.: ООО «Попурри», 2000. С. 382.

[11] Miles S., Pohl A., Stauber B., Walter A., Banha R. M. B., Gomes M. do C. Communities of Youth. Cultural practice and informal learning. Aldershot: Ashgate, 2002.

[12] Beck U., Beck-Gernsheim E. Individualization and “Precarious Freedoms”: Perspectives and Controversies of a Subject-oriented Sociology // The Blackwell Reader in contemporary social theory / Ed. by Elliot A. Oxford: Blackwell, 1999. P. 156—167.

[13] Истоки развития социологии молодежи очень часто рассматривают как идущие от изучения вновь возникающих стилей потребления в обществе всеобщего благосостояния (60-е годы), и такие стили были связаны с молодежью. В настоящее время мы можем также отметить повышенное внимание создателей рекламы к молодому поколению, к целенаправленной акцентуации ими разнообразия досуговых форм. О молодежных субкультурах см. исследования Е. Омельченко и др.: Омельченко Е. Л. Молодежные культуры и субкультуры (Youth Cultures and Subcultures) / Е. Л. Омельченко; Ин-т социологии РАН; Ульяновский гос. ун-т; Науч.-исслед. центр «Регион». М.: Изд-во Ин-та социологии РАН, 2000. 262 с.; Глядя на Запад. Культурная глобализация и российские молодежные культуры (Looking West) / Хилари Пилкингтон, Елена Омельченко, Мойа Флинн [и др.]; [пер. с англ. О. Оберемко, У. Блюдиной]. СПб.: Алетейя, 2004. 278 с.

[14] Thompson R., Holland J. Youth Values and Transition to Adulthood: An empirical investigation. London: South Bank University, Family & Social Capital ESRC Research Group, 2004. No. 4.

Источник:

http://www.strana-oz.ru/2014/5/pozdnee-vzroslenie-kak-trevozhnyy-simptom

http://www.strana-oz.ru/2014/5/rastyanutoe-vzroslenie

http://www.strana-oz.ru/2014/5/zashchita-i-zabota