Одним из специфических качеств российской интеллигентской культуры является всегдашнеее взаимное попрекание её адептов недостаточной культурностью: недостатком начитанности в тех или иных текстах, плохим знанием того, что как бы "положено знать", недостаточной вовлечённостью в театральную жизнь, редким посещением выставок и иным несовершенным участием в разного рода потреблении культурных продуктов, и тому подобным.

Это ни что иное, как всеохватный механизм властного контроля, только власть здесь осуществляют не государственные структуры, а принципиально противопоставляющие себя им "властителей дум" со своими претензиями на управление умами. Эта власть столь же всеохватна и склонна к тотальному и даже тоталитарному контролю за культурными дискурсами, как власть государственно-чиновничья, осуществляющая контроль за дискурсами политическими.

Это то, что Пятигорский в одном из своих интервью назвал "культурной переразвитостью" России, которая всё сказанное устно или выраженное письменно тут же превращает в трюк культуры, будучи включённым в один из знакомых и общественно же воспринимаемых как таковые культурных дискурсов. По этой причине что-либо, сказанное вне системы этих дискурсов, то есть акультурно, скорее всего совершенно не будет воспринято ни читающей публикой, ни слушателями. Отсюда эти постоянные, до сих пор всеприсутствующие в любых публикациях отсылки и полускрытые или явные аллюзии на какие-то общеизвестные тексты, вроде романов Толстого или Достоевского, или распространённая эпидемия приводить в качестве "bon mot" цитаты из фильмов. Достаточно вспомнить оскомину уже набившие и вызывающие рвотный рефлекс нравоучения известного киногероя о вреде чтения "советских газет" перед обедом.

Вся эта чрезвычайно сложная система взаимных зеркальных отражений и уходящая в бесконечность лестница отсылок речевых формул или поведенческих императивов, кодифицированных русской беллетристикой 19-20 вв., приводит к тому, что любая попытка выразить собственное мышление думающего на русском языке немедленно обезличивается, становясь в лучшем случае ещё одним продуктом коллективного культурного делания (это делание коллективно по определению).

Одним из индикаторов — пусть маленьких, но чрезвычайно важных — недоразвития личного начала, нахождения его на психологической стадии подростка, является общераспространённый страх говорящего или пишущего по-русски говорить за себя лично. Вместо этого обычно с готовностью употребляется формула "мы". Всё это прекрасно заметно и в случаях претендующей на интеллектуальность переписку в социальных сетях ("нам интересно / не интересно, что вы пишете" и т. п.).

Отсюда и преувеличенное внимание к литературной форме в ущерб содержанию. Если некий текст написан "скучно", вряд ли кто-то будет пытаться его не то, чтобы понять, но просто читать. Поэтому всякая философия в России оперирует прежде всего литературными текстами в качестве первичных объектов, изучая всякие человеческие "типы" и их поведенческие структуры, как если бы это была материя жизни, а не литературная фикция.

Ещё одним из эффектов этой сосредоточенности на литертурных типажах и отсылках к общеизвестным текстам является неизбывный же морализм, немедленно выносимый из текстов в оценочные суждения интеллигента. Доходит до грустно-смешного: по фамилии какого-нибудь живого человека, особенно если он почему-либо не нравится, выносится суждение о том, что-де так ведь и должно быть, ведь у субъекта "говорящая фамилия" (желающие сами найдут множество примеров на различных сетевых форумах, являющихся во многом поучительнейшим материалом для наблюдений культуролога и этолога).

Кроме того, в России практически не сложилось "средней" церковной культуры, как в Западной Европе, которая могла бы стать посредником между совершенно непонятной обычному потребителю православных ритуальных услуг и "оборонной магии", вчерашнему и сегодняшнему "настоящему советскому человеку" высокой церковнославянской текстологии и остатками секулярной советской интеллигентской культуры, имеющей вполне понятные предубеждения относительно нынешней огосударствленной Церкви, успешно заменившей соответствующие отделы ЦК недавнего прошлого.

Дело осложняется ещё и тем, что российское общество насквозь пронизывает низовая лагерная "культура" с её всепроникающим речевыми регистрами, одним из самых субтильных и едва ли заметных постоянному жителю РФ, но одним из самых ярких показателей чего является специфическая "приблатнённая" интонация, немедленно отличимая на слух тем, кто хорошо знаком с речью потомков послереволюционных эмигрантов и поэтому имеет возможность сравнить.

Интересно, что индийская культура времени своего классического расцвета (период объединённой империи Гуптов-Вакатаков ок. 5 в. н. э.: Pax Guptana), создавшая свой тип имперской высокой санскритской культуры и её высокообразованных носителей, эталонов текстовых и иных культурных канонов, способствовала одновременно и расцвету интеллектуальной деятельности, причём философская рефлексия многообразных школ и кружков оставалась на своей собственной текстологической почве, ничуть не заимствуя у литературы-поэзии-драматургии сюжеты в качестве объекта философствования (наоборот, часто эти канонические сюжеты заимствовались из религиозных писаний).

В этом одно из коренных отличий индийской культурной (мега)модели от российской. Другое отличие — в ситуации. В отличие от периода индийской классики середины первого тысячелетия н. э. нынешняя российская ситуация напоминает скорее индийский период глубокого упадка и своего рода начавшегося "варварства", бесконечных войн и раздробленности, последовавших за волнами мусульманских завоеваний, трансформации религиозных традиций и мутации самого человеческого типа.

Выложенная моим лицекнижным френдом и коллегой статья-интервью Ю. Темирканова явилась очередным подтверждением моих давних наблюдений и выводов относительно характеристических свойств российского интеллигента как особого человеческого типа, исполненного высокомерия и нетерпимости в отношении тех, кто не причисляется к данной группе. Риторика дирижёра, когда речь заходит о религии российского интеллигента — культуре — типично-пафосная, полная превосходных степеней относительно канонизированных её представителей, своего рода иконических образов, неприкосновенных "священных коров" (Пушкина, Чайковского и пр., cp.: "Чего нового? Пушкин все нашел"), и полная пренебрежения, презрения и высокомерия к тем, кто, согласно мнению маэстро, "не понимает великих замыслов великих музыкантов".

Для меня, который во времена советского детства и юности был в немалой степени окружён подобного рода людьми (пусть и не масштаба маэстро Темирканова), дух его речи, выражающийся в типической, объективируемой* риторике, инстинктивно непереносим, вызывая клаустрофобическое удушье, как всякое проявление тоталитарного советского духа.

[*Если бы было время и желание, можно было бы подробно проанализировать так называемые словесные формулы и риторические фигуры, типичные для советской интеллигенции, которые находим в концентрированном виде и в данном интервью]

Речь интервьюируемого заставляет читателя думать, что один лишь Темирканов и прочие, крайне немногие российские "гении" способны понять "великие произведения" и, более того, "великие замыслы". Все остальные — необразованное быдло, потребители "американской помойки". Это сосредоточенность лишь на том, что интеллигентский консенсус считает великим, превознесение гениев и романтизация гениальности как бы множит на ноль всю ту материю среднего культурного делания, которая не отвечает завышенным ожиданиям.

Bероятно, именно по этой причине мне в мои школьно-советские годы претила мысль сделаться гуманитарием, а спасаться пытался в естественных науках, пока не путеушествовал (sic dictum) в Церковь, где мне виделся тогда дух свободы, милосердия и сочувствия, а также методически верной педагогики, снисходительной к немощному человеческому "исходному материалу".**

[**В пору моей педагогической практики в Академической гимназии в Вене постоянно внушался принцип: "Kinder dort abholen, wo sie gerade sind", то есть, если передать эту мысль вольно: начинать работать с тем "исходником", который перед тобой. Лишь со временем я осознал мудрость этого принципа, который тогда казался мне измышлением политически левого дискурса. В школе же основным и крайне унижающим приёмом учителей-гуманитариев было постоянное внушение ученику стыда за то, что ты, неоперившийся отрок или юноша (или отроковица или юница), чего-то там из области культуры "не знаешь, ха-ха-ха". Это не столько подвигало на попытки углубления познания, принятие в разум и сердце дотоле неведомых областей, сколько вызывало реактивную и затаенную ненависть к носителям этого духа культурного высокомерия и — эмоциональное отторжение. Вместе с помоями, увы, легко выплёскивался и младенец.]

Филология советского типа, то есть в большинстве своих проявлений инструментализация господствующей идеологии — все эти жуткие, бесконечнo-тягомотные рассуждения об "образах Базарова", "нового человека" или "зeркалах революции" — требовали неизбывного духа казённой пафосности, а также теологизации того, что советская культура (или, как вариант, антисоветская контркультура) считала своим каноном. Теологизация требовала в свою очередь выборочно-ангажированного толкования текстов "классиков": немцы называют это Steinbruchexegese (экзегеза каменоломни). Кстати, в нынешние времена подобного рода тривиальную "каменоломенную" экзегезу (цитирование с различными оказиями канонов и как бы внеисторических решений "Трулльского собора" и т. п.) находим на каждом шагу в сообщениях о тех или иных реакциях церковных деятелей на различные стороны социальной действительности.

К канону советской культуры и наследующей ей нынешней постсоветской относится и романтическая стилизация "гениальности" (что это за птица на самом деле, это большой вопрос и отдельная тема). Впрочем, меня как наблюдателя-культуролога интересует не гениальность сама по себе (в которую я не верю), а "гениальность" как особая культурологема, порождённая определённой эпохой и до сих пор транслируемая в иных культурных ареалах.

О том, что существует совершенно иная филология, не претендующая на некритическую трансляцию идеологем, но занимающаяся скромным делом восстановления и/или Absicherung (гарантирования?) достоверного текста, а также осторожной попыткой реконструкций и истолкования авторских и редакторских интенций, я узнал лишь много позже, в университете, да и то не в российском.

Мои практические знания театральной жизни более чем скромные, а вкусы вполне консервативные и неоригинальные. Термирканов говорит: "Почему мало людей, способных сказать: а король-то голый? Потому что они себе не доверяют". Как неспециалист в большинстве областей, я тоже себе обычно не доверяю, удерживая инстинктивные реакции, но стараюсь внимательно слушать то, что скажут люди более осведомлённые. Персонажи "Севильского цирюльника", одетые в униформы чеченских боевиков и дон Базилио с гранатомётом, или какой-нибудь бегающий по сцене голый Евгений Онегин (вполне могу себе представить такую интерпретацию в Венском Burgtheater, где вообще крайне любят обнажёнку) вряд ли вызовут моё одобрение. Но я готов выслушать тех, кто много об этом размышлял и думает совершенно иначе.

"Настоящая культура <...> не для широких масс. Культура — это якорь, который держит человечество. Она принадлежит интеллигенции. <...> Раньше ты принадлежал к элите общества, а сейчас быть музыкантом стало не очень престижно, потому что зарабатывают мало". Кажется, именно об этом печалится маэстро Темирканов в действительности: о падении общественной престижности своего статуса и связанных с этим заработков. Весь пафос и всё высокомерие именно отсюда: руководящая и направляющая роль интеллигенции "неэлите" более не нужна.

Взрослый и сaмостоятельно думающий человек и сам разберётся, какие постановки ему смотреть, на какие выставки ходить, — или не ходить, какие книги читать (или не читать), о чём и как именно ему размышлять. Интеллигентам же пора из самозваных пророков и патентованных властителей дум, постоянно и навязчиво занимающихся "воспитанием неинтеллигентов" и бесконечно воспроизводящих свой собственный культурный тип с его типическими же реакциями, лишающими отдельного человека всякого индивидуального выражения, переквалифицироваться в добротных спецалистов своего конкретного дела. Конечно, если таковое дело и соответствующая академическая подготовка у них вообще есть.

http://edgar-leitan.livejournal.com/256875.html

http://edgar-leitan.livejournal.com/258290.html