В последние годы не только среди военных аналитиков, но и широкой публики нет более популярного и обсуждаемого термина, чем “гибридные войны”. За без малого 15 лет появилось множество прилагательных, призванных отразить новые явления в военном деле. Ф.Хоффман ввел термин «гибридные войны». Ф.Арригин-Тофт – «асимметричные», генерал Д.Барно – «теневые», Э.Мэмфорд – «прокси»[1].

Внимательный анализ этих и подобных работ показывает, что они рассматривают одно и то же явление, делая акцент на различные его составляющие. По сути, военные теоретики похожи на персонажей известной восточной притчи о группе слепых мудрецов, обследующих слона. Тщательные анализ основных концептуальных работ англосаксонских мыслителей показал, что они заняты прежде всего феноменом новых форм и методов ведения войны. Эти феномены порождены как технологическими достижениями, так и особенностями геостратегической обстановки конца XX – начала XXI веков.  Из всего разнообразия терминов наиболее прижился, как наиболее гибкий, а потому и применимый, термин, предложенный Ф. Хоффманом « гибридные войны».  По факту все  остальные концепты вошли в состав гибридных войн на правах описания отдельных их черт и признаков.

Сегодня все чаще гибридными войнами называют любые современные конфликты вне зависимости от их характера и особенностей.  Более того, использование термина «гибридные войны» не вполне безобидно, поскольку может породить вполне реальные межгосударственные противоречия и  привести к концептуальной и практической дезориентации.  На этот счет можно привести практический пример. Вот уже более двух лет не только электронные СМИ, но и аналитические издания и даже военные специалисты всерьез обсуждают вопрос гибридной войны на Востоке Украины.  Когда это делают на Западе, данное обстоятельство можно объяснить в рамках информационной войны. Однако когда о гибридной войне на Донбассе пишут российские СМИ и аналитики, это вызывает недоумение. Руководство страны, начиная с Президента В.В.Путина, неоднократно и четко указывало, что никакой войны, в том числе гибридной, Россия ни с Украиной, ни с Евросоюзом или США не ведет.

Как справедливо отмечают многие проницательные военные мыслители, гибридная война не только  не меняет природу войны, но и не представляет собой чего-либо принципиально нового. Чтобы убедиться в этом, достаточно внимательно ознакомиться с книгами В.Хенсона [2], Б.Лиддел Гарта[3] и  Э.Люттвака[4]. Содержащийся в них огромный практический материал подтверждает, что ничто не ново под луной.

В этой связи пристального внимания заслуживают материалы прошедшей в марте т.г. конференции фонда New America  - Future of War  (Будущее войны), – взятого под опеку Alphabet (Google).  Часть заседаний конференции транслировались в прямом эфире, и можно было наблюдать за ходом дискуссии. Наиболее жаркой она оказалась по итогам доклада военного обозревателя Washington Post, бывшего офицера корпуса морской пехоты США Т.Гиббонса-Неффа: «Будущее войны – супергерилья: Хизболла, украинские повстанцы и ИГИЛ». Докладчик высказал ставшую господствующей на Западе точку зрения, что «на Украине Россия продемонстрировала стратегическое и тактическое лидерство в сфере гибридный войн, одержав убедительную победу над Западом».   В ответной реплике один из наиболее известных военных  мыслителей-практиков США генерал С.Маккристал оппонируя, утверждал, что «концепция гибридных войн появилась, была разработана и впервые применена на поле боя западными странами.  Поэтому ни о каком первенстве России речи идти не может». Самым неожиданным и интересным стало выступление ведущего эксперта  New America, руководителя одной из наиболее эффективных ЧВК мира, советника Министерства обороны Великобритании и консультанта главкома НАТО, автора международного бестселлера Д.Килкуллена[5].  В нем он сказал буквально следующее: «Наша полемика бессмысленна, поскольку она обращена в прошлое. Мы пытаемся говорить о нынешнем  и тем более будущем мира на языке прошлого, Нужен новый язык, иное понимание».

Гибридные войны, как набор определенных методов ведения войн, безусловно, являются отдельным важным феноменом современности.  Гибридные войны, особенно в контексте городских или даже агломерационных конфликтов, несомненно,  будут происходить в ближайшем будущем. Однако  ставший модный концепт гибридных войн является, если так можно выразиться, порождением волн на поверхности, вызванных гораздо более глубинными течениями. Именно на эти глубинные течения и намекал в своей реплике Д.Килкуллен. О чем конкретно идет речь?

Определенный ответ содержится в мартовском интервью Б.Обамы одному из наиболее популярных американских СМИ  – журналу  Atlantic. В нем содержится ключевая фраза: « Подлинное могущество означает, что ты можешь получить желаемое, не прибегая к насилию»[6]. Как это часто бывает с американскими президентами, Б.Обама в одной фразе донес до адресатов важную правду и одновременно приправил ее значительной долей лжи.  Чтобы различить, где правда, а где  ложь, нужно обратиться к истории.

После Второй мировой войны крупные политические фигуры двух стран – победителей – СССР и США – высказали сходные точки зрения на природу соперничества в послевоенном мире. Джордж Кеннан подготовил для Президента Г.Трумэна знаменитый меморандум. В нем он  впервые на Западе четко сформулировал идею об информационном, политическом и организационном оружии, как ключевых составляющих элементах американской военной мощи.[7] Годом позже Л.П.Берия, выступая перед сотрудниками Советской военной администрации Германии, сказал: «После победы над фашизмом не могли не обостриться противоречия между капиталистическим миром и СССР. Мы  заинтересованы, чтобы эти противоречия разрешались в форме мирного соревнования. Однако  это соревнование включает в себя, наряду с сотрудничеством, и ожесточенную борьбу».  Примерно в те же годы глубокий и неординарный мыслитель Д.Оруэлл в своем «1984» написал: «Мир – это война, а война – это мир».  Вскоре после завершения Второй мировой войны российский военный мыслитель, находившийся в эмиграции, Е.Месснер не только впервые сформулировал, но и детально изложил методы и приемы гибридной войны, которую он назвал «мятеж-война». Более того, он прямо определили будущее международных отношений, как «полувойна-полумир»[8].

В послевоенные десятилетия осмыслением отмеченной выше тенденции занимались в основном мыслители, а не практики. Среди них необходимо отметить в первую очередь С.Лема и К.Шмитта[9]. Независимо друг  от друга они впервые осмыслили и ввели в оборот термин «мировойна».

Пожалуй, первым, кто в рамках концепта «мировойна»  разработал инструментарий решения политических и геостратегических задач стал британский разведчик, аналитик и криптополитик Брайан Крозье. Помимо того, что он долгие годы был главой закрытого общества «Le Cercle», руководил думающим танком Institute for the Study of Conflict в Лондоне и Вашингтоне, и написал несколько бестселлеров[10], Б.Крозье был, прежде всего, практическим криптополитиком. Он стал лидером небольшой группы,  сыгравшей решающую роль в приходе к власти М.Тэтчер, и поспособствовавшей избранию Р.Рейгана. Б.Крозье стал инициатором, разработчиком и координатором длившейся годы специальной операции британской разведки, сыгравшей немалую роль в трагедии гибели СССР.

Российская военная и аналитическая мысль доказала, что хорошо умеет извлекать уроки из прошлого. Она глубоко отрефлексировала и развила не только концепт, но и практический инструментарий невоенных методов решения межгосударственных конфликтов. Не зря вот уже без малого два года ни одна крупная западная конференция  по геостратегии и текущим конфликтам не обходится без отсылок на выступления начальника Генерального штаба Вооруженных Сил РФ, генерала армии В.Герасимова. Характерно, что на уже упомянутой конференции Future of War был полностью зачитан фрагмент статьи В.Герасимова, опубликованный буквально за  день до конференции:  «Сегодня в эпоху глобализации, ослабления государственных границ, развития средств коммуникации важнейшим фактором стало изменение форм разрешения межгосударственных противоречий. В современных конфликтах все чаще акцент используемых методов борьбы смещается в сторону комплексного применения политических, экономических, информационных и других невоенных мер, реализуемых с опорой на военную силу. Это так называемые гибридные методы.

Их содержание заключается в достижении политических целей с минимальным вооруженным воздействием на противника. Преимущественно за счет подрыва его военного и экономического потенциала, информационно-психологического давления, активной поддержки внутренней оппозиции, партизанских и диверсионных методов. …Важное значение при этом приобретает массированное, целенаправленное воздействие на сознание граждан государств – объектов агрессии посредством глобальной сети Интернет. Информационные ресурсы стали одним из самых эффективных видов оружия. Широкое их использование позволяет в считанные дни раскачать ситуацию в стране изнутри.

Все это дополняется военными мерами скрытого характера, в том числе помощью экстремистским и террористическим организациям. К открытому применению силы переходят только в крайнем случае, как правило, под видом миротворческой деятельности и кризисного урегулирования. Таким образом, непрямые и асимметричные действия и способы ведения гибридных войн позволяют лишить противоборствующую сторону фактического суверенитета без захвата территории государства»[11].

Развивая концепт «невоенных методов решения межгосударственных конфликтов», разработанный российской военной мыслью, можно высказать следующую гипотезу. Характеристики мировой динамики в самые ближайшие годы потребуют дальнейшего продвижения по концептуальной линии анализа сложных конфликтов. Иными словами, от глубинных течений придется спуститься на уровень тектоники глобальных процессов.

Сегодня ранее считавшееся еретическим мнение о кризисном состоянии мира превратилось в мейнстрим. Это и неудивительно. Чем дальше, тем больше появляется свидетельств, что крушение Советского Союза в 1991 году  было не столько победным для Запада окончанием Холодной войны, сколько первым эпизодом системного кризиса нынешнего глобального мироустройства.

Необходимо выделить три главных тенденции кризиса, имеющие прямое отношение к теме текста. Во-первых, мир становится все более и более сложным.  Нарастание сложности не сводится лишь к усилению взаимосвязи всех компонентов, элементов, структур и даже персоналий в мире.  Данный аспект сложности наиболее наглядно иллюстрируется законом Меткалфа: удвоение участников сети в четыре раза увеличивает количество возможных взаимодействий между ними. Иными словами, связность мира растет  по экспоненте. На фоне роста сложности стремительно увеличивается анизотропность общества. Против ожиданий социум не стремится к единообразию.  Будучи соединенным разнообразными коммуникациями, финансовыми и производственными потоками, общество все более дробится на различного рода организованности  различного масштаба: от субкультур до языковых автономий. Усиливаются также противоречия между суверенитетом государств, амбициями транснациональных корпораций и интересами различных альянсов и сообществ. Наконец, темпы нарастания сложности превышают на сегодняшний день возможности управляющих систем. Я.Марчук успешно доказал это обстоятельство, создав принципиально новую формальную теорию расчета сложности[1].

Во-вторых, наряду со сложностью XXI век характеризуется все возрастающей социальной турбулентностью. Наиболее далеко в исследовании и осмыслении этой ключевой тенденции продвинулась  группа исследователей во главе с О.Доброчеевым.  Поэтому логично процитировать именно его понимание турбулентности. «Турбулентность не только характеристика изменчивости чего-либо, это еще и само по себе высоко изменчивое явление, подчиняющееся своим внутренним законам (перехода от строгой определенности (закономерности) до хаоса и наоборот)».[2] «Во второй половине XX века благодаря трудам Колмогорова и Пригожина, радикально продвинувшим понимание проблем турбулкнтности  больших систем, поставленных в XIX века Больцманом и Пуанкаре, стало ясно, что их описание требует не классической, а турбулентной логики. Поскольку поведение среды может быть рассчитано лишь на конечных интервалах времени от одной точки бифуркации до другой, причем не в точных координатах, а в масштабах их флуктуаций (отклонений от траектории), и не действующими силами (причинами), а устойчивостью всей среды в целом, которая определяется условиями на ее границах. Т.о. знание законов турбулентной логики позволяет определить не одну единственную траекторию развития системы, а векторное поле наиболее вероятных (устойчивых) волнообразных изменений. В этой логике без субъекта (автора) процесс развития системы не является до конца определенным (завершенным). Отличительной особенностью турбулентной динамики является ее склонность, при достижении системой некоторых критических рубежей, к самоорганизации в устойчивые структуры разного качества и масштаба. Все турбулентные движения системы со временем формируют некий устойчивый ансамбль волн, распределение энергии в которых подчиняется законам Парето, Колмогорова и социальной турбулентности. При этом, поведение каждой флуктуации сложной системы частиц описывается, не законами гармонии, а ассиметричными турбулентными волнами»[3].

В-третьих, коренной отличительной чертой нынешнего времени является нелинейность динамики. Благодаря работам  Самарского А.А., Курдюмова С.П., Малинецкого Г.Г. в математике разработаны модели и подход, позволяющие достаточно точно описывать, а соответственно и понимать общественные нелинейные процессы. Их отличительными чертами являются нестационарность, различные режимы динамики – наличие «русел» и «джокеров», и, наконец, хрупкость нелинейных процессов, наличие значительных рисков для организованностей, развивающихся в рамках режимов с обострением, самоподдерживающейся критичности и т.п.[4]

Осмысляя эти три важнейших черты социальной динамики в рамках Теории исторических последовательностей И.Дьяконова-А.Назаретяна[5], приходится сделать вывод, что мировая экономическая, политическая, военная  и технологическая системы находятся в так называемом фазовом переходе. Для фазового перехода характерны не только появление локусов будущего в толще настоящего, но и нарастание конфликтности, противоречивости. Все это делает будущее с одной стороны все менее предсказуемым и определенным, а с другой  – ставит его в зависимость от действий организованностей, а подчас и отдельных людей. Так или иначе, в периоды фазовых переходов будущее перестает быть продленным прошлым. Соответственно устоявшиеся концепты, теории и подходы оказываются не только бесполезными, но даже вредными для понимания сути происходящих процессов, особенностей ситуации и «нащупывание» тех решений и методов, которые позволяют тому или иному субъекту воплотить в жизнь желаемое именно им будущее.

Новая становящаяся реальность требует иного, ранее не существовавшего языка. Этот язык должен быть способен породить теории не просто описывающие, но и  прогнозирующие направления перемен. Главное же, язык должен позволить выйти на инструменты и методы, превращающие локусы возможного будущего в реальность.

В этой связи необходимо еще раз внимательно приглядеться к таким, казалось бы, незыблемым и основополагающим концептам, как война и мир. С начала текущего столетия все возрастающим числом практиков военного дела, разведки, государственного управления стала ощущаться недостаточность и более того, порочность дихотомии война-мир. Отвечая на военно-политический заказ, активизировались и исследователи.

В середине нулевых годов Пентагон заказал исследование влияния неопределенности и турбулентности мировой динамики на политические и военные решения. По его итогам издан доклад.  В нем можно найти такие строки: «Переход от мира к кризису или от кризиса к войне не только не является четким, но представляет собой отдельную нишу «переходного состояния» (серую зону), обладающую собственной логикой. Сторона, придерживающаяся новой модели и знающая о существовании ниши, может попытаться использовать ее – возможность, которой лишена сторона, продолжающая оставаться в рамках старой модели»[6].

К подобным же выводам пришел и один из ведущих военных теоретиков на постсоветском пространстве Р.Арзуманян: «Изменения в среде безопасности вынуждают исследователей задуматься о новой парадигме, опирающейся на уточненные принципы и систему классификации конфликтов. В частности, в рамках новой парадигма состояние «ни войны, ни мира», равно как и «серые зоны» должны быть признаны в качестве варианта нормы и признанной формы военно-политической реальности»[7].  Развернутая аргументация в пользу выделения третьего состояния мировой динамики, не сводимого к классической дихотомии войны и мира, представлено в предисловии к сборнику лучших работ западных военных мыслителей «Мировойна. Все против всех. Новейшие концепции боевых действий англосаксов»[8].

Мировая динамика и ее отражение в исследовательской рефлексии заставляют сделать третий, решающий шаг, необходимый для формирования теории противоборств в турбулентном мире. Первый шаг – это констатация важности различного рода нетрадиционных, необычных форм ведения военных действий. Второй шаг – выделение «серых зон» как промежуточных состояний между войной и миром. При этом «серые зоны» рассматриваются не как случайный артефакт, а как достаточно устойчивое состояние.

Третий шаг, который необходимо сделать, – это признание именно «серых зон» основным состоянием текущей мировой динамики. Собственно «серая зона» и представляет собой норму настоящего и ближайшего будущего в полном смысле этого слова. В таком контексте привычные война и мир становятся, как говорят математики, экстремальными состояниями или значениями «серой зоны». Такой подход позволяет использовать для понимания конкретных конфликтных ситуаций принципы вариационного исчисления,  эффективно зарекомендовавшие себя не только в естественных, но и в биологических науках[9].

Согласно многократно инструментально проверенной методологии выдающегося российского логика В.Смирнова, работающая теория требует в качестве обязательных компонентов тезауруса, выбора внелогических аксиом и использования той или иной логики вывода, а также правил интерпретации и трансляции теоретических положений в практический инструментарий[10].  Причем, чем короче исходный тезаурус, тем лучше для теории. Принцип Оккама никто не отменял.

Коль скоро «серая зона» определяется как основное состояние современного  мира, необходимо не ограничиваться художественной метафорой, а перевести ее в более-менее формальное, но сохраняющее при этом содержание, определение.  Первое, что напрашивается на ум, это – применение повсеместно используемого концепта «конфликт».  Однако как раз в излишне широкой сфере использования термина «конфликт» и заключается причина его неприменимости в данном конкретном случае.  Термин «военный конфликт» прочно и справедливо вошел в политический, военный и аналитический обороты. Его использование для обозначения особого состояния только запутает дело и не позволит создать более-менее стройную аксиоматику нового типа противоборств.

Для обозначения состояния «серая зона», «мировойна», «полувойна-полумир» предлагается использовать русский термин, понемногу проникающий и в англоязычную литературу. В данном случае как нельзя лучше подходит концепт «смута» (smuta).  В различного рода словарях русского языка под смутой понимается беспорядок, ссора, разногласия, замятня, мятеж, ругань и т.п. Любопытно, что латинским аналогом смуты является, как это ни удивительно, турбулентность.

По сути, смута – это взаимодействие, в котором, по крайней мере, один из участников стремится к господству и использованию другого (других), как ресурса собственного существования и достижения целей. При этом данное стремление может выражаться не только в  соперничестве, но и в сотрудничестве сторон по тем или иным аспектам. Несложно заметить, что такое определение смуты теснейшим образом связано с феноменом власти. В свою очередь власть неразрывно связана с политикой, а «война есть продолжение политики другими средствами».

Смысловой ряд господство – власть – доминирование  прямо подводит ко второму ключевому концепту тезауруса. Война прочно и неразрывно связана с насилием.  Соответственно, мир – с отсутствием насилия и сотрудничеством, либо с конкуренцией. Насилие вместе с агрессией относятся к числу наиболее описанных и широко используемых концептов теоретического дискурса и практического языка. Достаточно сказать, что по данным поисковой выдачи Google Scholar  с начала XXI века только на английском языке опубликовано более 40 тыс. научных исследований и книг по вопросам насилия и агрессии и почти полмиллиона статей. При всем разнообразии позиций, как выяснил российский исследователь В.Красиков, мейнстримным является понимание насилия как «непосредственного, физического или психического противоборства, принуждающего взаимодействия, контакта между основными участникам, сшибки тел и воль. В нем в итоге противоборства физических или волевых сил устанавливаются отношения господства-подчинения, регулирующие жизнь общества».[1]

Исследования последних десятилетий убедительно подтвердили догадку К.Лоренца, что агрессия и насилие имеют тройную обусловленность: со стороны природы человека, как биологического существа, среды обитания в форме ценозов и, наконец, вследствие инвариантных законов существования и динамики социума[2].

Однако наиболее абстрактное определение насилия не может быть использовано в формируемом тезаурусе. В смуте, согласно данному выше пониманию, гораздо большую роль играет не физическое (хотя оно отнюдь не исключается), а информационное, психическое, идеальное насилие (строго говоря, наиболее общим термином является «идеальное», которое одновременно противостоит и дополняет «материальное», и потому включает в себя «психическое» и «информационное»)[3].

Идеальное насилие присутствует в любом человеческом обществе. Данные антропологических экспедиций и археологические находки, а также древнейшие письменные и квазиписьменные источники позволяют с высокой степенью вероятности полагать, что данный вид насилия имманентно присущ человеку, как разумному существу.  Впервые эту позицию высказал крупнейший советский мыслитель, антрополог и историк Б.Поршнев в книге о начале человеческой истории[4].  В работе он подробно остановился на ключевом значении для становления человеческого общества одного из видов идеального насилия – суггестии[5].

Наиболее полно на сегодняшний день феномен идеального насилия, а также конкретные его методы рассмотрел в своих фундаментальных работах С.П. Расторгуев.[6] В них он убедительно доказал, а главное, разработал методологию конструирования целой гаммы средств идеального  насилия, которые можно назвать «криптонасилием».  Формы  криптонасилия  различны и простираются от суггестии до обучения, от пропаганды до заботы об облегчении выбора субъектом (Надж) и т.п. Информационные и поведенческие войны, особенно в их  наиболее изощренных и продвинутых формах, также являются одними из феноменов криптонасилия.

Криптонасилие таким образом является ключевым способом взаимодействия в  смуте, но не исчерпывает ее содержание. Смута, наряду с криптонасилием, на периферии может проходить в форме сотрудничества и взаимопомощи, и одновременно, но в других контурах и сегментах, в виде  конфликтов с использованием военной силы. Используя терминологию Лотфи Заде, смута в формальном смысле представляет собой максимально нечеткий или «пушистый» конфликт[7].

Введение концепта смуты и криптонасилия позволяет, к примеру, конкретизировать взаимоотношения между военными и невоенными методами разрешения межгосударственных конфликтов. По-прежнему подавляющая часть и теоретиков и практиков рассматривает невоенные методы либо как вспомогательные по отношению к военным, либо как их замену, где отсутствует насильственный компонент. Последняя точка зрения наиболее ярко представлена в цикле работ Дж.На[8]я. Между тем, криптонасилие, как говорят физики, симметрично материальному, а поэтому может иметь столь же разрушительные последствия. Иными словами, в одних конфликтах высшей формой разрушения может быть материальное насилие, т.е. традиционные военные действия, а в смутах – криптонасилие. Однако, понимание смуты как особого состояния динамики, где противоборствующие стороны, как основной вид принуждения использует криптонасилие, а как вспомогательный – военное насилие (либо вообще не использует его), недостаточно для разработки инструментальной теории смуты.

В тезаурус необходимо включить концепт, характеризующий участников смуты. В соответствии с общепринятой точкой зрения, борются, противодействуют, осуществляют агрессию именно люди, организованные в различного рода структуры, действующие в рамках определенных объективных законов. Традиционные аналитики при рассмотрении в качестве  сторон конфликтов государств или различного рода неформальных институтов – от банд до сект, -  конечном счете всегда рассматривают действия и замыслы руководителей  тех или иных уровней, людских масс и обеспечивающей конфликт инфраструктуры, оружия и других ресурсов. Это справедливая, но не единственная точка зрения. Практики, чьим ремеслом являются конфликты, зачастую мыслят и действуют иначе. По этой причине развитые и эффективные научные дисциплины, такие, как теория игр, теория конфликтов, теория операций нашли лишь ограниченное применение в реальности, и в значительной мере остаются предметом теоретических построений.

Главная причина видится в том, что  сложившийся со времен Нового времени научный язык  носит преимущественно аналитический характер. Соответственно науке сложно работать с целостными объектами. Детально и доказательно это продемонстрировали Г.А.Смирнов в книге «Логика целостности»[9] и И.З.Цехмистро в книге  «Холистическая философия науки»[10].

То, что то или иное явление не является предметом научного изучения, ни в коей мере не означает отсутствия реальности данного явления. Тем более, наиболее проницательные мыслители смогли распознать наличие в истории особых объектов, демонстрирующих поведение. По праву первенство в открытии такого рода сущностей принадлежит Томасу Гоббсу.  Едва ли не самая знаменитая его работа называется «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского»[11]. В книге, произведшей огромное впечатление на современников, и до сих пор оказывающей серьезное влияние на общественную мысль, сам по себе Левиафан был упомянут всего четыре раза. Даже в эти считанные разы Гоббс не пускается в подробности, не снисходит до описания деталей, не приводит источников, которые могли бы дать знания о Левиафане.

При этом в первом издании, на обложке размещен сложный рисунок с привлекающей внимание читателя надписью на латыни «Нет на земле власти, которая бы сравнилась с ним». Это цитата из библейской Книги Иова, и эти слова относятся к Левиафану. Во введении Гоббс пишет: «Как Бог сотворил своим искусством природу, так и человек в своем подражании как ремесленник, как искусник создает этого великого Левиафана, который называется государством». По ходу книги становится понятно, что у Левиафана есть свои собственные интересы, не сводимые не только к интересам населения, но и к интересам возглавляющего государство суверена. Левиафан у Гоббса – это некоторая машина, а точнее организм, который не равен ни народу (людям, которые его населяют), ни князю, королю или иному правителю. Левиафан имеет свои интересы и действует по-своему, вне зависимости от народа и князя.

В XIX веке мысли Т.Гоббса подхватил и переработал в совершенно ином контексте Г.Гегель. В своей основополагающей «Феноменологии духа» он рассмотрел государство, церковь, армию как особые сущности, «воплощающие «мировой дух» в его развитии и становлении»[12]. Иными словами, Г.Гегель наделял определенные структуры свободой воли, которая собственно и является поведением. В конечном счете, поведение отличается от инстинкта тем, что объект, обладающий особого рода активностью способен действовать не по одной жестко заданной программе, а как минимум, менять их сообразно обстоятельствам.

Иногда в этот же ряд включается выдающийся российский писатель, мистик и мыслитель Даниил Андреев с его «эгрегорами». Однако представляется, что данная точка зрения неверна.  Д.Андреев не занимался научным познанием. Да и литературой его книги можно признать с натяжкой. Он был визионером. Визионерство лежит за пределами науки и искусства и предполагает особый способ постижения мира и  общения с другими людьми.  Визионер не нуждается в доказательствах, волен в определениях и не ставит перед собой задачи какого-либо инструментального использования открытой или открывшейся ему мысли, концепции, образа.  Обратимся к определению эгрегора. «Под эгрегорами понимаются иноматериальные образования, возникающие из некоторых психических выделений человечества над большими коллективами. Эгрегоры лишены духовных монад, но обладают временно сконцентрированным волевым зарядом и эквивалентом сознательности. Свой эгрегор имеет любое государство, даже Люксембург»[13].

Использовать данное определение, что ныне делается к месту и не к месту всеми: от социологов до эзотериков, можно без особого труда. Однако применить его как конструкт для разработки инструментальных методов, невозможно. Надо отметить, что визионерскую традицию Д.Андреева уже в конце прошлого – начале нынешнего веков поддержали несколько коллективов. Из них наиболее заметной стала группа Имперского Генерального штаба с теорией информационных объектов[14].

Для понимания открытого Г.Гоббсом артефакта, ключевое значение имеют работы А.А.Богданова (Малиновского), позволяющие перевести феноменальный, сугубо теоретический, подход в плоскость экспериментальной, прогностической и конструктивной науки. А.А.Богданов, наиболее известный как автор «Тектологии», был знаменит не только этой книгой. Помимо участия в руководящих органах большевиков, написания увлекательных фантастических романов и разработки философского направления – эмпириомонизма, А.А.Богданов был подлинным медицинским светилом и одним из основоположников современной гематологии. Будучи по складу ума ученым-естественником, по темпераменту – революционером, а по чертам характера – практиком, он относился к обществу не как к большой машине, а как к сложному организму.

А.А.Богданов в лекциях не уставал повторять, что тектология – это не наука об организациях, а наука об организации «активностей». Под активностями он понимал различного рода целостности, обладающие важнейшим свойством живого, а именно активностью. Объясняя в холодном Петрограде основы политэкономии, он постоянно употреблял термин «организованные активности нооса»[1]. Под последним он понимал, как тогда было принято говорить, «пролетарское государство». Ноос – это иное использование хорошо знакомого термина по трудам выдающегося ученого и крупного хозяйственного руководителя В.Вернадского. Последний вошел в историю учением о ноосфере. Как правило, ее переводят, как сферу разума. Однако это верно лишь отчасти. В древнегреческом не было дифференцированных наименований для разума, рассудка, ума и т.п. Ноос скорее – это не разум во всем его разнообразии, а ум, или как сейчас говорят, рассудок. Таким образом, А.Богданов впервые сформулировал не только принципы системного анализа, но и, пользуясь формальным языком науки, описал особую сущность. Эта сущность представляет собой активные организованности различных масштабов, обладающие целесообразным поведением или умом.

Исследования различных наук, прежде всего связанных с поведением животных, анализом социальных процессов, а также развитием формальных методов в рамках новых направлений математики, добыли множество дополнительных доказательств в пользу наличия данного феномена. Причем не только у человека, но и у других представителей живой природы.

Сегодня ни у кого не вызывает споров, что, например, пчелы, стаи крыс и отдельные виды птиц демонстрируют образцы квазиразумного поведения. Отдельные особи действуют на основе инстинктов, однако сообщество в целом отличается не только разделением видов деятельности, но и способностью к изменению поведенческих программ в зависимости от изменения ситуации. Более того, выяснилось, что они способны и к обучению.  Этот феномен получил название «стайного» или «роевого» интеллекта[2].

Необходимый научный аппарат для осмысления такого рода феноменов появился с разработкой П.Анохиным и его школой теории функциональных систем. Выяснилось, что «согласно теории функциональной системы, хотя поведение и строится на рефлекторном принципе, но оно не может быть определено как последовательность или цепь рефлексов. Поведение отличается от совокупности рефлексов наличием особой структуры, включающей в качестве обязательного элемента программирование, которое выполняет функцию опережающего отражения действительности. Постоянное сравнение результатов поведения с этими программирующими механизмами, обновление содержания самого программирования и обусловливают целенаправленность поведения.

Включение в анализ результата как решающего звена системы значительно изменяет общепринятые взгляды на систему вообще и дает новое освещение ряду вопросов, подлежащих глубокому анализу.

Прежде всего, оказывается возможным как всю деятельность системы, так и ее всевозможные изменения представить целиком в терминах результата, что еще более подчеркивает его решающую роль в поведении, системы»[3].

Функционально-реляционный подход как никакой другой позволяет не просто описать деятельность активных организованностей с собственным поведением, но и использовать знания инструментальным образом. Вряд ли кто будет спорить, что такие организованности, как государство, отдельные учреждения внутри государства, например, армия, крупные корпорации, структуры безопасности и т.п.,  имеют определенные потребности и интересы. Они действуют в определенной среде, а соответственно генерирует те или иные цели, и стараются их достичь. Иными словами, это активные организованности, обладающие поведением в полном смысле этого слова. Их потребности, интересы, цели отнюдь не сводимы к потребностям, целям и интересам включенных в их состав людей, включая даже первых руководителей. Каждый человек может найти множество примеров, подтверждающих данный факт.

В последнее время в России опубликованы работы, признающие наличие такого рода активных организованностей с целенаправленным поведением[4]. Однако, в них подобные организованности из-за мировоззренческой позиции авторов, а отнюдь не по результатам экспериментальных исследований, отнесены к патологии, препятствующей человеческому развитию. Представляется, что в данном случае имеет место недоразумение, примерно такое же, как в нынешних дискуссиях об искусственном разуме. Уже действующие мощные компьютеры, побеждающие людей в сложных играх, безусловно, обладают вычислительным интеллектом. Однако этот интеллект не имеет никакого отношения к человеческому. Дело в том, что психика едина. Ее деление на отдельные фрагменты, стороны или блоки является не описанием реальности, а способом представления, удобным для решения тех или иных практических задач.

Реальное функционирование вычислительного интеллекта показывает, что системы могут решать задачи, достигать целей и в некотором смысле обладать рациональным, дизъюнктивным по А.Брушлинскому[5] мышлением. И при этом, не иметь сознания, самосознания и недизъюнктивного мышления, которое присутствует у человека.  Соответственно, занимаясь сопоставлением и сравнением вычислительного интеллекта и человеческого разума, человеческого поведения или целенаправленной активности сложных организованностей, мы сравниваем несравнимое и сопоставляем несопоставимое.

Гораздо более важным является все ширящееся признание факта, что наряду с отдельными людьми и их группами действуют активные организованности, имеющие собственные интересы и мотивации, способные к постановке целей и опережающему реагированию на изменение среды. Такого рода организованности могут иметь различную размерность. Они могут быть устроены по матрешечному принципу, когда одна организованность является ценозом для другой.

Что касается людей, то они лишь до некоторой степени могут быть уподоблены элементной базе такого рода организованностей. Описание таких организованностей в рамках харда и софта столь же умозрительно, как понимание человеческой психики в виде уподобления сознания – софту и мозга – харду. Существует множество документальных свидетельств, демонстрирующих, что реальные взаимоотношения гораздо сложнее и не могут быть описаны различными расхожими метафорами. Лучшим подтверждением этому является множество научно зафиксированных и описанных феноменов маугли, с одной стороны, и успешное обучение слепоглухонемых детей в ряде стран мира, с другой.

В соответствии с изложенным, базируясь на конкретном эмпирическом материале, введем в качестве третьего ключевого концепта – концепт «собъектов». Собъект – это активная организованность, способная к целесообразному поведению с опережающим реагированием на изменение среды. Собъект имеет как минимум три потребности или интереса: существование, идентификация (свобода, независимость), экспансия (внутренняя или внешняя). В рамках поведения собъект может осуществлять как минимум следующие действия: изменение, создание, уничтожение, использование и наблюдение  (вплоть до контроля).

Множественность потребностей (а множественность – это любое число потребностей больше единицы) делает возможным и необходимым целенаправленное поведение. Дело в  том, что в каждой конкретной ситуации обладатель нескольких потребностей вынужден выстраивать их в определенную композицию. Само по себе конструирование композиции представляет своего рода аналог мышления и сконструированная композиция, а точнее ее обеспечение без сомнения относится к тому, что называется целью, хоть в понимании П.Анохина, хоть в понимании Р.Акоффа[6].

Применительно к цели исследования не представляется критически важным выяснение вопроса: обладают ли собъекты каким-либо подобием психики. На этом этапе данный вопрос могут быть вынесен за скобки. Хотя известно, что в США И СССР еще в 80-е годы прошлого века проводились различные эксперименты, призванные подтвердить или опровергнуть факт наличия каких-либо элементов или подобий психики у активных организованностей, размерностью больше малой группы. Несмотря на крайний интерес полученных результатов в данном случае от них можно абстрагироваться.

Собъект  также как и любая активная организованность с целесообразным поведением, имеет материальную и идеальную стороны.  Идеальная сторона существует как индивидуальная и групповая психика, а также комплексы (псевдопрограммная среда) форм и методов, процедур, ограничений, задающих и обеспечивающих алгоритмы действий. Материальная сторона собъекта – это не только люди, но и иные вещественные объекты инфраструктуры (например, но не только, компьютеры и информационные сети), составляющие субстрат собъекта. Единство материальной и идеальной сторон собъекта реализуется в его практической деятельности.

Таким образом, минимальная триада, позволяющая активно работать с нечеткими конфликтами нового типа включают в себя концепты «смута», «криптонасилие» и «собъекты».

Необходимо подчеркнуть, что наряду с сегодня уже особо нескрываемыми успехами в области поведенческих вооружений, о чем писалось ранее, США в лице правящих элит, разведывательного и военного сообществ активно финансируют исследования в области так называемого social software. Данный термин в английском языке на сегодняшний день имеет два значения. Первое – широко известное по интернету, и второе – неафишируемое и присутствующее, как правило, в названиях конкурсов на получение грантов. В интернете под  social software понимаются различные приложения, программы, платформы, обеспечивающие коллективную работу, коммуникации, участие в благотворительных программах и т.п.  Social software в элитном понимании – это разработка инструментария различного вида, позволяющего программировать социальное поведение, в том числе изменять агрессивность и уязвимость активных организованностей крупной размерности[7].

Минимальный, а тем более развернутый тезаурус, вкупе с применением многозначных логик, эффективных систем семантического программирования и  новых алгоритмических теорий может внести определенный вклад в поиск асимметричных решений, либо резко снижающих, либо устраняющих эффект от применения поведенческого оружия и social software.

В современных условиях важность решения подобной задачи трудно переоценить. Для этого достаточно внимательно осмыслить всего четыре цифры. В 2014 г. внутренний валовой продукт по паритету покупательной способности составил в США 17,3 млрд.долларов, в ЕС – около 17,5, в Японии – 4,8, а в России – 2,6. При этом конфликтность и смутность мира непрерывно увеличиваются.

http://hrazvedka.ru/blog/smuty-v-zone-turbulentnosti-chast-chetvertaya-zaklyuchitelnaya.html