От редакции: По-своему уникальное и почему-то не замеченное российскими либеральными ревнителям прав человека событие произошло в декабре 2012 года. Известный шведский историк, автор таких книг, как «Танкоград: скрытая история русского отечественного фронта» и «Сталин, НКВД и репрессии» опубликовал в шведском англо-язычном журнале «Baltic Worlds» (www.balticworlds.com), издаваемом при Центре Балтийских и Восточноевропейских исследований в Зёдертёрнском университете, статью «Inflationary use of a political concept. Reinterpreting «genocide», в которой он аргументировано раскритиковал работы современного американского историка Нормана Неймарка, известного своими утверждением о необходимости квалифицировать ряд событий в истории СССР как «Геноциды Сталина».

Это, возможно, первая, идущая вразрез с популярным стереотипным подходом – сложившимся на Западе – попытка европейского учёного деполитизировать подход западной исторической науки к событиям того времени. И хотя с некоторыми его утверждениями, возможно, не все согласятся, тем не менее, следует отметить, что учёный Леннарт Самуэльсон демонстрирует бережное отношение к русской истории.

I

В 1990 году в американских и британских научных изданиях начались дискуссии о том, насколько большое количество людей пало жертвами правления Сталина. В дебатах приняли участия такие видные кремленологи, как Алек Ноув[2] и Стивен Уиткрофт[3], использовавшие демографические, экономические и другие данные, в сочетании со свидетельствами из мемуаров, с целью попытаться оценить приблизительное количество людей, которые были казнены, депортированы, чтобы встретить раннюю смерть в изгнании или умереть от голода, причин которые могли происходить от политики государства.

Когда стали доступны российские архивные данные, обсуждения приобрели более предметный характер. Уиткрофт рассортировал жертвы по категориям:

– казнённые в результате террора;

– преждевременно умершие в голодные 1932-1933 годы;

– умершие во время депортаций целых народов.

Последнее он рассматривал как смерть в результате криминальной небрежности правительства для облегчения сравнения сталинских и нацистских репрессий, поскольку в целом цифры в миллионы избыточных смертей до сего момента способствовали стиранию качественных различий между этими разновидностями государственного террора.[4] Стивен Розефельде позже вернулся к этой полемике со своим замечанием, в котором исходным посылом стала попытка классифицировать все эти чрезмерные людские потери как разновидность человекоубийства, упомянутого в названии статьи.

Подход Розенвельде не был принят остальными учёными, давшими нам взамен ещё более сложную картину причинно-следственных связей, приведших к голоду, как и мотивов, руководившими Сталиным и его ближайшими соратниками при проведении различных мероприятий (репрессалий, заключений в тюрьму, массовых казней или депортаций).[5]

В свете этого изощрённого анализа террора сталинской эпохи, Норман Наймарк, в своей недавно опубликованной книге переворачивает факты с ног на голову, классифицируя все эти события в терминах, имевших до сих пор точное значение, но должных быть расширенными, по его утверждению. В частности, он утверждает, что все эти тщательно изученные явления, характерные для террора 1930-х, 1940-х и 1950-х годов, следует включить в категорию геноцида, и в связи с этим использовать для этого термина множественное число. Книга была переведена на немецкий, украинский и русский языки; в настоящий момент она переводится на эстонский и другие. И скорее этот факт, чем сомнительные качества этой книги, вызвал критическое рассмотрение грубо упрощённой невразумительной оценки Наймарка.

Норман Наймарк – профессор Стэнфордского университета. Он знаменит своими исследованиями в области этнического насилия и Советского оккупационного режима в Германии с 1945 года по настоящее время.[6] Книга, входящая в серию «Права Человека и Преступления против Человечности» под редакцией Эрика Вейтца, скорее представляет собой развёрнутое эссе, основанное на ряде аргументов, опубликованных ранее в юбилейном сборнике статей, посвящённом Робьерту Конквесту и рассмотренных в этом журнале вашим покорным слугой.[7] После анализа его расширенной версии, мой скептицизм относительно наймарковского обоснования, как отказа от юридического концепции геноцида, определённой в Конвенции Организации Объединённых Наций 1948 года, так и от применения концепции с учётом натянутых исторических доказательств лишь подтвердился.

Наймарк причисляет к преступлениям Сталина насильственную коллективизацию, экспроприацию и депортацию в 1930-1933 гг. предположительно более богатых крестьян («кулаков»), голод, поразивший многие регионы Советского Союза ( и в частности Украину) в 1932-1933 гг, и депортацию целых народов СССР в 1937-1944 гг. И он утверждает, что все эти отдельные события должны быть классифицированы как геноцид. Это значительная трансформация стандартного толкования западными историками свидетельства того, что в СССР не было ничего похожего на заранее продуманное убийство групп людей будь то по расовому, национальному или религиозному признаку.

Множественное число от английского названия «Stalin’sGenocides» и его украинского и русского переводов Геноциди или Геноциды Сталина, подразумевает, что несколько или все из ныне хорошо исследованных исторических явлений, следует называть термином «геноцид». В последние годы некоторые западные историки утверждали, что любые мероприятия, за исключением голода осени 1932 – весны 1933 года на Украине, можно назвать геноцидом, как это определяется Конвенцией ООН. Для того чтобы завершить своё переосмысление сталинской эпохи, Наймарк идёт дальше, рассуждая о двух взаимоисключающих чертах самого понятия геноцида.

II

Наймарк начинает свою аргументацию с беглого изложения того, что настоящая Конвенция является якобы извращённой формой того, что первоначально подразумевала Комиссия ООН. В согласии с другими немногочисленными авторами, Наймарк утверждает, что окончательный проект Конвенции узко сосредотачивается лишь на гонениях, ведущих к массовым убийствам на основе этнической принадлежности, национальности или религии, потому что Советский Союз выступил против первоначального проекта, расценивавшего массовые убийства по социальному или политическому признаку как геноцид. По утверждению Наймарка, СССР, вероятно, опасался, что такая Конвенция откроет путь для расследования действий, предпринятых советским режимом против собственного народа и против народов, включённых в Состав СССР в начале II мировой войны.

Наймарк тщательно перебирает материалы Комиссии ООН за 1946-48 годы, пытавшейся набросать наиболее точный вариант Конвенции с тем, чтобы не допустить повторения массовых убийств вроде попытки уничтожения европейского еврейства нацистами. Он обращается к первоначальным версиям проекта Конвенции, но лишь к тем, что представлены на эту тему в американских изданиях. По мнению рецензента данной точки зрения, более тщательное толкование всех дискуссий экспертов права государств-членов, участвовавших в работе Комиссии, должно основываться на первичных источниках, а не на учебниках, надёжность которых может варьироваться. В этом случае, задача была бы довольно лёгкой, поскольку полная документация уже доступна в печати, в превосходной редакции Хирама Абтахи и Филиппа Уэбба.[8] Абтахи и Уэбб в единой публикаций объёмом почти в 3000 страниц собрали воедино записи множества встреч в рамках недавно созданной Организации Объединённых Наций, приведших 9 декабря 1948 года к принятию Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него.

Дискуссии о формулировках Конвенции всегда вращались вокруг принятого в конечном счёте проекта как уступки советскому давлению, для исключения действий, могущих быть охарактеризованными как угнетение и массовые убийства политических групп с одной стороны, и действий государства, могущих привести к культурному геноциду. Критика Конвенции за то, что она не затронула политических групп, хорошо известна и высказывалась многократно – но, очевидно, мало кто удосужился обратиться к источникам, чтобы увидеть, какие аргументы юристы из разных стран представляли против расширенного толкования.[9]

Аргументы за и против различного толкования, определений и ограничений, как представляется, носили гораздо более утончённый характер, чем склонны описывать некоторые историографические течения. К примеру, советский представитель приводил аргументы в пользу того, что:

Включать политические группы в группы населения, защищаемого Конвенцией о геноциде так же ошибочно, как ошибочно включать политические убеждения в список оснований для совершения преступления геноцида.

Преступления, связанные с политической мотивацией, являются преступлениями особого рода и не имеют ничего общего с преступлением геноцида. Само слово «геноцид», которое происходит от слова «ген» – что означает род, раса, народ – указывает на то, что оно относится к уничтожению наций и рас, как таковых, из соображения расовых и национальных преследований, а не из-за специфических убеждений таких групп людей.[10]

Составление проекта Конвенции о Геноциде происходило на фоне зарождающейся Холодной войны, уже вызвавшей к 1947 году усиление возобновившейся между бывшими союзниками «информационной войны». В частности, пропаганда Коммунистического Информационного Бюро (Коминформ, переработанная версия распущенного в 1943-м году Интернационала) направленная на народы британских колоний, рассматривалась как широкомасштабная коммунистическая акция по подрыву «Свободного Мира». Вскоре после этого Лондон создал собственный центр антикоммунистической пропаганды и выстроил всемирную сеть для распространения статей, книг и брошюр.[11] Как только в это время британская делегация в Организации Объединённых Наций инициировала международное расследование использования принудительного труда, делавшее акцент на не всегда документально подтверждённое, но якобы широко распространённое использование рабского труда в Советском Союзе, Коммунистическая пресса вскоре наполнилась статьями, осуждающими рабские условия труда в нескольких британских колониях.

Поэтому не удивительно, что Советская делегация настаивала, чтобы ооновская Конвенция о геноциде была обязательна как для зависимых территорий, так и для суверенных государств. Они также настаивали на поправке, согласующейся с положением, первоначально предложенном в 1933 году самим Рафаэлем Лемкиным, а именно, чтобы в Конвенцию был включён Культурный геноцид. Британские представители решительно выступили против обоих предложений, поскольку они боялись – справедливо или нет – что такая конвенция может быть использована против Соединённого Королевства.[12]

Читатели таких исторических трудов, как работы профессора Наймарка, имеют право требовать полноценного исторического фона. Как ни странно Наймарк неоднократно сетует на успешную практику лоббирования Советами против включения в текст Конвенции 1948 года политических и социальных групп, частично или полностью, но отказывается упоминать, что принятие Конвенции тут же вызвало появление множества книг и брошюр, обвинявших не только управляемый Сталиным Советский Союз, но и Соединённые Штаты, а именно: в геноциде в более широком смысле, чем это было выражено в Конвенции ООН.

К 1949 году К.Пелекис опубликовал «Геноцид: Тройная трагедия Литвы», а годом позже Верховный Комитет Освобождения Литвы (Vyriausias Lietuvos Islaisvinimo Komitetas) выпустил своё «Воззвание о геноциде к Организации Объединённых Наций». В 1950-м Эстонский Информационный Офис в Стокгольме опубликовал статью Александра Каэлас, «Права Человека и Геноцид», ссылавшуюся на высказывания, прозвучавшие на генеральной ассамблее ООН в сентябре 1950-го года. Альберт Кальме опубликовал свой «Тотальный Террор: Разоблачение Геноцида в Прибалтике» (1951), а Арвидас Швабе – свой «Геноцид в государствах Прибалтики» (Латвийский Национальный Фонд в странах Скандинавии, 1952 г.). Венгерский изгнанник Бизоттсаг ссылался на Конвенцию в своей «Геноцид с Помощью Депортации: Призыв к ООН обеспечить выполнение Закона» (1951).

В то время как вышеупомянутые труды относились к государствам и народам, включённым в состав СССР или советизированным в Восточной Европе, литература по предполагаемому геноциду в Советском Союзе собственно не замедлила оказаться под рукой. Основываясь на подсчётах освобождённых граждан Польши и других, попавших на Запад, ранняя Холодная Война увидела массовый рынок книг на тему советских лагерей, где рабский труд будто бы стал причиной смерти миллионов невинных. Было также послание из нескольких глав бывшего советского инженера Виктора Кравченко «Я Выбираю Свободу», в 1947-1949 годах ставшее бестселлом в нескольких странах – в США, Франции и Швеции. Главы его книги (написанные за него и «отредактированные» Юджином Лайонсом) переизданные в Ридерс Дайджест, намекали, что советская военная промышленность зависела от таких лагерей смерти, которые, по утверждению Кравченко, насчитывали 15-20 миллионов рабов. Эти, и другие оценки советских трудовых лагерей, были отражены в книгах Альберта Херлинга, «Рабовладельческая Советская Империя» (1951 г.), и Гая Винатрела, «Советские концлагеря: принудительная работа в Советской России» (1950 г). В Южной Америке, судя по всему, широкое распространение получила брошюра Касимерио Веракса (псевдоним Казимираса Кибираса), El imperio del genocidio: Las deportaciones y la esclavitud en el mundo soviйtico [Империя геноцида: Депортации и рабство Мира Советов] (1954 г) В эру Холодной войны такие интерпретации аннексий СССР балтийских стран в 1940-х годах были широко распространены.

У Нормана Наймарка был другой достойный упоминания в историографическом обзоре предшественник: чеченский учёный Абдер-ахман Авторханов, издавший в 1951 году под псевдонимом «Уралов» книгу о преследовании чеченского народа.[13] Авторханов не имел точных данных о депортации чеченцев и ингушей в 1944 году, но дело в том, что он охарактеризовал это событие как преднамеренную смертельную операцию против целых народов, или, другими словами, «геноцид» (народоубийство).

Достаточно странно, но Наймарк отказался упомянуть великого предшественника своего исследования, а именно солидную коллекцию статей, опубликованных Мюнхенским Институтом Изучения Истории и Культуры СССР, известным эмигрантским заведением времён Холодной Войны. В 1958 году, Николай Дэкер и Андрей Лебедь подготовили к печати «Геноцид в СССР: Исследования в области Коллективного Истребления».[14] Авторы проекта писали главным образом об уничтожении социальных групп и ссылались на Конвенцию ООН 1948 года о Геноциде в отношении репрессий против бывших правящих классов, аристократии, буржуазии, купечества, бюрократии и наиболее богатых крестьян. Сталинская борьба против состоятельных крестьян также именуется геноцидом, как и голод 1932-33 годов; «Учитывая тот факт, что он был вызван искусственно и был направлен против определённого социального слоя, крестьянства, этот голод может быть охарактеризован только как пример социального геноцида». [16] (Курсивом выделено мной.) Между делом следует отметить, автор написал, что раскулачивание предположительно ответственно за смерть шести миллионов, а последовавший за ней голод 1932-1933 годов – ещё шести миллионов человек.

Следует упомянуть, что применение Конвенции ООН по Геноциду подобным образом подтолкнуло активистов США к исследованию исторической и текущей политики страны по отношению к чёрному населению. В опубликованной в 1951 г. брошюре «Мы Обвиняем Геноцид», положение дел с афроамериканцами в США была признано не иначе как геноцидом. Предисловие к новой редакции книги гласит:

Данная историческая петиция впервые была представлена миру в 1951 году. Адресованная Организации Объединённых наций, она была представлена этому органу в Париже, Франция, во дворце Шайо, где проходила Пятая сессия Генеральной Ассамблеи ООН. Мы преследовали две цели: разоблачить характер и глубину расизма в Соединённых Штатах, и пробудить общественное мнение прогрессивного человечества против бесчеловечного обращения с чёрными гражданами со стороны тех, кто сидит в высших политических инстанциях. Петиция призвала ООН обратить внимание на тот факт, что даже поверхностная экспертиза выявит дикую расистскую политику, определяющую позицию и точку зрения городских властей, властей штатов и федерального правительства в их отношениях с чернокожими гражданами. […] Петиция провозгласила, что расизм правительства является криминальной политикой. Он представляет собой вопиющее нарушение Устава ООН, Декларации прав человека, в частности, Конвенцию ООН о предупреждении преступления геноцида и ответственности за него, и Конституцию Соединённых Штатов Америки.[17]

Норман Наймарк, по-видимому, считает само собой разумеющимся, что его читателям известно, что Конвенция ООН о геноциде не была ратифицирована США ещё на протяжении сорока лет, и по очевидным причинам. Она вступила наконец в законную силу в 1988 году, лишь после выполнения ряда «условий», известных как «Суверенный Пакет Лугра-Хелмса-Хэтча», который, по утверждению одного учёного, значительно ослабил даже этот вылизанный текст конвенции.

Результаты исследования Лоуренса Ле Блана указывают на то, что ожесточённые прения и противодействие конвенции происходили из опасения, что она будет использоваться внутри страны как инструмент такими группами, как афро-американцы и индейцы, которые смогут привлечь США к ответственности за геноцид в вопросах межрасовых отношений.[18]

III

Не будет преувеличением сказать, что на протяжении большей части эры «Холодной Войны», западные кремленологи принимали точку зрения, что масштабный террор, репрессии и лишения, сопровождавшие принудительный труд или ссылку, всё это вкупе сводится к беспрецедентных масштабов геноциду. Например, профессор Стивен Коэн в своей статье «Переосмысление Советского Опыта» писал:

Миллионы ни в чём не повинных мужчин, женщин и детей были подвергнуты произвольным арестам, пыткам, казнены, жестоко депортированы и заключены в тюрьмы и лагеря принудительного труда в Архипелаге ГУЛАГ. […] Ещё никому не удалось подсчитать точное количество неестественных смертей при Сталине. Среди тех, кто пробовал, двадцать миллионов – самый скромный подсчёт. Судя по количеству жертв и не принимая в расчёт важные различия между этими двумя режимами, сталинизм создал холокост ещё больших размеров, чем гитлеровский.[19]

В то время, как другие приводили доводы против сравнения сталинизма и нацизма, утверждая, утверждая, что это ведёт к размыванию термина Холокост, Стивен Коэн, очевидно, не видел в этом никакой проблемы, и не только потому, что полагался на количественные данные числа жертв – как выяснилось позже – далёкие от точности, но также потому, что по-видимому систематическая природа сталинского террора, как её описывают в массовой литературе, была, несомненно, засорена образчиками лагерей смерти и массовыми казнями. Достаточно сказать, что в своей книге 1978 года о печально известных колымских лагерях советского Дальнего Востока, Роберт Конквест заявил, что первичным предназначением этих лагерей была не добыча золота, а систематическое уничтожение заключённых в масштабе, конкурирующем с гитлеровским Окончательным решением. Он подсчитал, что с конца 1930-х до начала 1950-х, как минимум три миллиона человек из приблизительно трёх с половиной миллиона предположительно отправленных в Магадан и другие порты советского Дальнего Востока были истреблены. Немногочисленные рецензенты его книги даже посмели бросить вызов его цифрам в свете ужасающих описаний, известных по мемуарам выживших в этих лагерях поляков и немцев.[20]

Я хочу сказать, таким образом, что Норману Наймарку нужно было придать гораздо больше правдоподобия своим аргументам, если он был озабочен упоминанием прецедентов в литературе, аналогичным образом именовавших сталинский террор геноцидом. Ему, в таком случае, следовало удостовериться, какие из описаний его предшественников выдержали испытание временем. С другой стороны, если бы Наймарк потрудился прочитать оригинальные расшифровки стенограмм обсуждений юристами проекта конвенции, он, вероятно он не принял бы так безоговорочно тезис о том, что лишь оппозиция Советского Союза определённой формулировке сделала заключительную версию конвенции отличной от предложенной в конце Второй Мировой войны Лемкиным и прочими.

IV

Норман Наймарк также пытается использовать содержащуюся в оригинальной Конвенции концепцию геноцида, как подходящую для того, чтобы охарактеризовать в качестве геноцида раскулачивание 1930-1933 годов, массовый голод 1932-1933, Большой террор 1937-1938 и депортацию народов перед и во время Второй Мировой войны.

В одном из интервью Наймарка спросили, почему в заголовке используется геноциды во множественном числе, вместо того, чтобы использовать назвать «Сталинский геноцид» в единственном числе. Его ответ оказался связанным с его основным тезисом:

«Я не думаю, что это важное отличие. 30-е годы вообще и массовые убийства 30-х годов следует рассматривать как один исторический эпизод, состоящий из цепочки мероприятий, каждое из которых является геноцидом. Каждый эпизод в отдельности – раскулачивание, Украинский голод, преследования асоциальных элементов, преследование таких народов, как поляки, чеченцы, ингуши и украинцы – должны рассматриваться как эпизоды геноцида».

Однако Наймарк, также настаивает, что нынешняя концепция геноцида, спустя двадцать лет после распада Советского Союза и вследствие хорошо-известных событий в бывшей Югославии и Судане, должна использоваться в более широком смысле для того, чтобы понять такие, как вышеупомянутые, исторические явления. Такая цепочка рассуждений, думается, ведёт к ситуации, при которой любая заинтересованная сторона может вносить своё собственное употребление такого основанного на оценочных суждениях термина, как «геноцид», отвергнув усилия юристов придерживаться строгого внутренне непротиворечивого использования терминологии и понятий.

Наймарковское собственноручное расширение понятия геноцида, с целью включить преднамеренные массовые убийства политических оппонентов, будучи принятым, по-видимому потребует от соответствующих учёных пересмотреть отношение к некоторым историческим личностям как к геноцидникам того же уровня, что и лидер большевиков. Например, новая книга Пола Престона о последствиях гражданской войны в Испании 1936-1939 годов является свидетельством использования термина Холокост, считающегося однозначной характеристикой истребления европейских евреев, применительно также к первым годам власти генерала Франко. Что касается расширения понятия геноцидники применительно к политическим группам, тот же термин может быть таким же образом прилеплен к финскому маршалу Густаву Манергейму, за преследования социалистов и коммунистов после войны 1918 года за независимость, или индонезийского генерала Сухарто за убийство сотен тысяч коммунистов в 1965 году – мною упомянуты лишь несколько наиболее очевидных случаев политической резни, которые Наймарковские попытки реклассификации включат в тот же разряд актов геноцида, что и Холокост.[21]

В начале 2011 года, Сергей Караганов, российский политолог, известный главным образом своими внешнеполитическими исследованиями, был приглашён президентом Дмитрием Медведевым поговорить на тему преодоления исторического наследия сталинизма. Поскольку эта группа при учреждённом президентом Медведевым Совете по правам человека осталась незамеченной западными средствами массовой информации, было бы не лишним процитировать в каких терминах и определениях, заставляющих тезисы Наймарка выглядеть тускло, нынешняя российская правящая элита может описывать недавнее прошлое своей страны.

На собрании в Екатеринбурге[22] и в своей статье на эту же тему, Караганов, обращаясь к президенту Медведеву и Совету по правам человека сказал следующее: «народ совершил революцию, привёл к власти и поддерживал античеловеческий, варварский режим. Позволил ему существовать и участвовал в самогеноциде – системном волнообразном уничтожении самых лучших, самых сильных, самых свободных своих представителей, традиционной морали, уничтожении церквей, культурных памятников, самой культуры».Очевидно, Караганов упоминает концепцию культурного геноцида как последствие Советской политики.

Самогеноцид начался с Гражданской войны через уничтожение и изгнание интеллигенции, духовенства – держателей культуры и традиционной морали, буржуазии – наиболее сильной и конкурентной части общества, дворянства – наиболее образованной и патриотической его части, хранителей национального самосознания и гордости. Затем последовали голодомор, коллективизация, которые были нацелены на уничтожение лучшего крестьянства. […] Затем были репрессии новой интеллигенции, военных. После мировой войны – узников войны. (последнего, выделенного курсивом, у Караганова не было, – прим. переводчика)[23]

Таким образом очевидно, что эта смахивающая на эссе книга Наймарка о геноциде Сталина, весьма вероятно, найдёт поддержку среди определённых групп в сегодняшней России, как среди элиты, так и среди широких слоёв населения. С аналитической точки зрения, однако, сомнительно, возможно ли почерпнуть познания из таких туманных концепций, как геноцид. Гораздо более вероятно, что эссе Наймарка приведёт лишь к дальнейшему умышленному затуманиванию реальных причин и последствий террористического режима Сталина. За пределами крошечных фанатичных течений российских коммунистов, неважно КПРФ ли Геннадия Зюганова[24] или окружения Виктора Анпилова [25], не подлежит сомнению, что Сталин ответственен за безвременную смерть миллионов ни в чём не повинных граждан, а также реальных или воображаемых политических оппонентов. Тем более что в своих записках конца 1920-х годов Сталин распоряжался физически устранять своих предполагаемых врагов. Однако, будучи причастным к некоторым исследовательским проектам – по коллективизации 1930-1934 годов [26] и Большому Террору 1937-1938 [27] – я слишком часто находил, что эмпирические доказательства для заключения, что Сталин и его окружение преследовали людей за их этническое, расовое или религиозное происхождение весьма сомнительны. Даже утка о его предполагаемых замыслах против Украины в 1932-1933 годах легко опровергается.

V

Как и многие другие эксперты, учёные и политики на Западе, Наймарк категорически настаивает, что русский народ сегодня должен не только покаяться, но и полностью признать уголовные деяния сына грузинского сапожника, Иосифа Джугашвили – более известного по его русскому прозвищу «Сталин», чем под любым его грузинским псевдонимом, таким как «Коба» – правившего ими почти 30 лет (с 1924 по 1953 годы). Слово «Грузия» отсутствует в наймарковском описании, так что можно подумать, будто народ Грузии в этом отношении полностью усвоил страшные уроки истории, несмотря на то, что единственная статуя Сталина, оставленная в покое во всём Советском Союзе к 1991 году, была обнаружена в городе Гори, Грузия! Достаточно странно, что Наймарк игнорирует влияние грузинского окружения и условий на постепенное превращение Джугашвили в будущего тирана и геноцидника. В свете реальной ситуации в Гори и остальной части Грузии, странно, что Наймарк требует раскаяния только от русских, а не от грузин.

Почему, в самом деле, только русский народ должен желать покаяться за этого грузина, который в конце 20-х годов, как поговаривают, узурпировал власть во Всесоюзной Коммунистической партии и как нерусский тиран правил всем Советским союзом в течение приблизительно двадцати пяти лет? И это в то время, когда грузинский народ, до сих пор чтящий память Сталина, согласно Наймарку (и многим другим) не имеет надобности пересматривать свою историю, менталитет и традиции в поисках объяснения поведения «величайшего сына народа»? Лишь во время войны 2008-го года против России, очевидно в ответ на критику наблюдателей, правители посчитали необходимым убрать памятник Сталину с центральной площади в его родном Гори!

Принимая во внимание почитание, с которым грузинское общество держится за «своего Джугашвили», становится ещё более очевидной тенденциозность американской кампании, типичным представителем которой является Наймарк, утверждающей, что «большинство россиян по-прежнему продолжают почитать Сталина», и настоятельно призывающей их в попытке улучшить свои отношения с украинцами, поляками, чеченцами и крымскими татарами, «открыто признать и добросовестно расследовать преступления прошлого».

Проводившиеся в последние годы опросы Гэллапа, якобы показывающие, что Сталин остаётся в почёте у простых россиян, подвергались критике как структурно предвзятые, а также за то, что они содержали вопросы, не отвечающие стандартам обычных статистических методов. Кроме того, нацией, наиболее пострадавшей от «сталинских геноцидов», в конце концов, были не украинцы, поляки, чеченцы или татары, но сами русские, и мало кто из историографов России будет спорить как об этнической направленности, так и об истоках террора и репрессивных мерах, жертвами которых в Российской Социалистической Республике в период с 1928 по 1953 год стали миллионы. Наконец, любой серьёзный учёный, следящий за текущей российской историографией, не может не замечать моря публикаций, коллекций документов и источников, выставок, телевизионных сериалов, определённо предназначенных для расширения общественного знания и понимания террористических черт сталинского режима в частности и деспотической сущности советского партийного государства в целом. Другими словами, увещевания Нэймарка эквивалентны стуку в широко распахнутую дверь, а его концептуально запутывающее эссе, едва ли вероятно, внесет свой вклад в большее познание или понимание драматической истории страны двадцатого столетия.

Некоторые русские политики и писатели требуют убрать с Красной площади Мавзолей Ленина. Реже политики предлагают более почтенное, традиционное место упокоения тела Ленина – рядом с его женой Надеждой Крупской, лежащей в могиле перед кремлёвской стеной вместе с другими лидерами Коммунистической партии. Но что делать с остальной частью некрополя вдоль Кремлёвской стены? В длинном ряду вы найдёте могилы Сталина, Фрунзе, Свердлова, Брежнева и других коммунистических лидеров. Учитывая, что коммунисты будут продолжать чтить его память, приемлемо ли в «модернизированной» России сохранять место паломничества и памятник одному из худших тиранов 20 века в таком месте? Наконец, надо ли удивляться, если вдруг профессор Наймарк предложит для Сталина другое кладбище, и если это случится, каким будет наиболее подходящее место.

Ссылки:
  1. Also available in German: Stalin und der Genozid, Frankfurt 2010; in Ukrainian: Genotsidi Stalina, Kiev 2011; and in Russian: Genotsidy Stalina, Moscow 2012.
  2. Alec Nove, "How Many Victims in the 1930s?", in Soviet Studies, vol. 42:2 (April 1990), pp. 369—373.
  3. Stephen G. Wheatcroft, "More Light on the Scale of Repression and Excess Mortality in the Soviet Union in the 1930s", in Soviet Studies, vol. 42: 2 (April 1990), pp. 355—367. See also the reply by Robert Conquest, "Excess Deaths and Camp Numbers: Some Comments", in Soviet Studies, vol. 43:5 (1991), pp. 949—952.
  4. Stephen G. Wheatcroft, "The Scale and Nature of German and Soviet Repression and Mass Killings, 1930—1945", in Europe-Asia Studies, vol. 48:8 (1996), pp. 1319—1353.
  5. Steven Rosefielde, "Documented Homicides and Excess Deaths: New Insights into the Scale of Killing in the USSR during the 1930s", in Communist and Post-Communist Studies, vol. 30:3 (1997), pp. 321—331; emphasis here, L. S.
  6. Norman Naimark, Fires of Hatred: Ethnic Cleansing in Twentieth-Century Europe and The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945—1949, Cambridge, MA 1995: Harvard.
  7. Lennart Samuelson, "A Pathbreaker: Robert Conquest and Soviet Studies during the Cold War", in Baltic Worlds, vol. II:1 (2009), pp. 47—51.
  8. Hirad Abtahi and Philippa Webb (eds.), The Genocide Convention: The Travaux Préparatoires. Vol. 1—2, Leiden & Boston 2008.
  9. A similar account of how the UN Convention was drafted is found in an article written by the Swedish international law expert Professor Ove Bring for The Living History Forum, a Swedish public authority. In his paper, concrete examples of Soviet crimes that the USSR's UN representatives tried in vain to prevent from being classified as genocide are recounted with reference to the Swedish historian Klas-Göran Karlsson's publication Terror och tystnad: Den sovjetiska regimens krig mot sitt eget folk [Terror and silence: The Soviet regime's war against its own people], Stockholm 2003. See Ove Bring, "Folkmordskonventionen 60 år: En historisk introduktion" [Sixty years after the Genocide Convention: A historical introduction], http://www.levandehistoria.se/files/Folkmordskonventionen%2060%20%C3%A5r.pdf (accessed 2011–10–19).
  10. The Genocide Convention: The Travaux Préparatoires vol. 1, p. 1060.
  11. For an archive-based investigation, see for example Andrew Defty, Britain, America and Anti-Communist Propaganda 1945— 1953: The Information Research Department, London 2004.
  12. See Karen Smith, Genocide and the Europeans, Cambridge 2010, pp. 32—39, for the deliberations in the British government in the early Cold War era.
  13. Aleksandr Uralov, Narodoubiistvo v SSSR: Ubiistvo chechenskogo naroda [Genocide in the USSR: The murder of the Chechen people], Munich 1952.
  14. Institute for the Study of the USSR, Munich 1958. On the Soviet research center in Munich, see A. V. Popov, "Miunkhenskii institut po izucheniiu istorii kultury SSSR i vtoraia volna emigratsii" [The Munich Institute for the Study of the Culture History of the USSR and the second wave of emigration], in Istoriia rossiiskogo zarubezh'iia: Emigratsiia iz SSSR-Rossii 1941—2001 gg, [The history of the Russian diaspora: The emigration from the USSR-Russia 1941–2001], Moscow 2007, pp. 118—133.
  15. Mikhail Zerkalov, "Social groups", in Genocide in the USSR, pp. 229—241.
  16. Ibid, p. 238.
  17. We Charge Genocide: The Historic Petition to the United Nations for Relief from a Crime of the United States Government against the Negro People, New York 1970.
  18. Lawrence J. LeBlanc, The United States and the Genocide Convention, Durham 1991.
  19. Stephen F. Cohen, Rethinking the Soviet Experience: Politics & History since 1987, Oxford 1985, p. 94. The oft-quoted "conservatively" estimated number of 12 million victims in the Gulag and 8 million in the Great Terror and deportation is from Robert Conquest, The Great Terror, London 1968, p. 525. This was considered mainstream "accepted wisdom" until the publication of articles by Viktor Zemskov on the Gulag and by Nikita Petrov, Arsenii Roginskii, and others from Memorial concerning the Great Terror. In his recent book Soviet Fates and Lost Alternatives from Stalinism to the New Cold War, New York, 2009, p. 213, note 25, Professor Cohen explicitly argues against his earlier estimates with grateful acknowledgement of research by Stephen Wheatcroft and others.
  20. Robert Conquest, Kolyma: The Arctic Death Camps, New York, 1978. For the first Western archival-based study of this issue, see David Nordlander's excellent PhD thesis "Capital of the Gulag: Magadan in the Early Stalin Era, 1929—1941" (University of North Carolina at Chapel Hill, 1997), and "Origins of a Gulag Capital: Magadan and Stalinist Control in the Early 1930s", in Slavic Review, vol. 57:4 (Winter 1998) pp. 791—812. For an in-depth analysis of Conquest's inaccurate calculations and the more realistic estimates of the total prisoners kontingenty and their mortality during the whole Stalinist period, see Martin J. Bollinger, Stalin's Slave Ships: Kolyma, the Gulag Fleet, and the Role of the West, Westport 2003.
  21. See also the arguments on General Mannerheim and the aftermath of the Finnish War of Independence/Civil War in 1918, in Aapo Roselius, I bödlarnas fotspår: Massavrättningar och terror i finska inbördeskriget [In the footsteps of the hangmen: Mass executions and terror in the Finnish Civil War], the Swedish translation of the Finnish Teloittajien jäljillä: valkoisten väkivalta Sumoen sisällissodassa (Helsinki 2007), Stockholm 2009; on the mass repressions after the defeat of the Republicans in the Spanish Civil War during General Franco's regime, see Paul Preston, The Spanish Holocaust: Inquisition and Extermination in Twentieth-Century Spain, New York 2012; on the mass reprisals against Indonesia's Communist Party members and sympathizers, see John Roosa, Pretext for Mass Murder: The September 30th Movement and Suharto's Coup d'état in Indonesia, Madison 2006.
  22. For a briefing on Sergei Karaganov's speech at the session of the Council of Human Rights in February 2011, see http://cambridgeculturalmemory.blogspot.se/2011/02/karaganov-russians-must-face-up-to.html.
  23. Novaia Gazeta, accessed 2011-04-01 at: http://www.ng.ru/ideas/2011-04-01/5_destalinizaciya.html.
  24. For the official arguments by the Russian Communist Party leader on Stalin's rehabilitation, see his Stalin i sovremennost [Stalin and the present era], Moscow 2008.
  25. For the vociferous pro-Stalinist apologists, see for example Yuri Emelianov, Stalin pered sudom pigmeev [Stalin before the court of pygmies], Moscow 2008, and Dmitry Lyskov, "Stalinskie repressii": Velikaia lozh XX veka ["The Stalinist repressions": The great lie of the 20th century], Moscow 2009.
  26. Sovetskaia derevnia glazami OGPU-NKVD, 1930—1934, 2 vols., Viktor Danilov et al. (eds.), Moscow 2003—2007.
  27. Vladimir Khaustov and Lennart Samuelson, Stalin, NKVD, i repressii 1936—1938 gg. [Stalin, the NKVD and the repressions, 1936—1938], Moscow 2008; an English translation is forthcoming in 2012.

http://polismi.ru/kultura/krizis-zhanra/365-razduvanie-politicheskoj-kontseptsii-novoe-tolkovanie-genotsida.html