Политика националистов Восточной Европы

Наряду с «право-консервативной» волной и нарастанием евроскептицистских настроений в странах Цен­тральной и Восточной Европы (ЦВЕ) предпринимаются попытки сформу­лировать собственно «политический ответ» на вызовы современности. В данном случае, на наш взгляд, сле­дует говорить не о возобладавшем «антиевропеизме», а о своеобразном «альтеревропеизме» — то есть o по­пытке стран ЦВЕ вернуться к «искон­ным европейским ценностям», к чис­лу которых относятся национальная государственность, христианская ре­лигия, традиционные мораль и тру­довая этика. Заявляя о себе и своих интересах, Восточная Европа хочет быть услышанной в Брюсселе и дру­гих столицах Старой Европы.

Одной из форм «национального от­вета» восточноевропейских стран на современный общеевропейский кри­зис стало выдвижение собственных геополитических проектов. В них вы­разилось стремление многих из этих стран компенсировать свою «вторич-ность» и заполнить идеологический и политический «вакуум», возникший вследствие кризиса уже самого «об­щеевропейского проекта» и его осно­ваний, усугубленного современными социально-экономиче скими трудно­стями последних лет.

Между тем острота «вызовов» для стран ЦВЕ, связанных с процессами глобализации и самой европейской интеграции, становится все более очевидной. Среди последних — ак­тивно протекающие сегодня миг­рационные процессы, ослабление национальных государств и «размы­вание» «устоявшихся» национальных идентичностей, проблема нацио­нальных меньшинств и экспансия регионов, подкрепленные банкрот­ством финансово-экономических механизмов и общеевропейской мо­дели социальной политики. Способ­ны ли восточноевропейские нации и их элиты отреагировать на современ­ные «вызовы» выработкой конструк­тивных геополитических проектов? Для ответа на этот вопрос необходи­мо проанализировать имеющийся на сегодня опыт «геополитического позиционирования» восточноевропей­ских государств.

Организованный НАТО и ЦРУ террор в Европе
в статье:

Террор НАТО в Европе и США

Следует помнить, что Восточная Европа — это единство судьбы, исто­рии, менталитета и традиций, осо­бое геополитическое пространство, волею судеб так и не обретшее свою геополитическую субъектность. Это обстоятельство отмечали многие во­сточноевропейские интеллектуалы. «Что такое Средняя Европа? — спра­шивает чех М. Кундера. — Зона нахо­дящихся между Германией и Россией малых наций... Малая — это такая на­ция, существование которой в любой момент может зависнуть на волоске, которая может исчезнуть и знает это. Французы, русские и англичане не за­дают себе вопроса, уцелеет ли их на­ция. Средняя Европа, отчизна малых наций, создала собственное мировоз­зрение, основанное на глубоком не­доверии к истории. Богиня истории Гегеля и Маркса... — это история по­бедителей. А нации Средней Европы не победительницы. Неотделимые от истории всей Европы и не могущие без нее жить, они, жертвы и аутсайде­ры, стали словно оборотной сторо­ной этой истории. Оригинальность и мудрость их культур вытекает из пол­ного разочарований исторического опыта».

Вышеперечисленные обстоятель­ства предопределили сложность и противоречивость исканий восточ­ноевропейских геополитиков. Свое­образной интеллектуальной прово­кацией для «восточноевропейской геополитики» явилась нашумевшая в свое время книга Ф. Науманна «Сре­динная Европа» (1915). Написанная видным политическим публицистом и депутатом германского рейхстага, книга была посвящена обоснованию стабилизирующей и доминирующей роли Германии в рамках обозначен­ного им пространства «Срединной» (Центральной) Европы. Проект На-уманна предполагал объединение рейха с Австро-Венгерской монар­хией и последующим присоедине­нием к этому «ядру» всех восточно- и центрально-европейских государств. Согласно ему, следовало «мыслить это пространство как некоторое це­лое, как составленный из многих чле­нов братский союз, как оборонный союз, как экономическую область». Наряду с привлекательностью идеи Центральной Европы как самодоста­точного «большого пространства» восточноевропейских мыслителей в проекте Науманна смущала идея «мягкой ассимиляции» в его рамках восточноевропейских наций.

Вызовом для Восточной Европы являлась и «классическая» немецкая геополитика начала ХХ века, призна­вавшая за Центральной и Восточной Европой известное своеобразие, но при этом рассматривавшая сами вос­точноевропейские государства в ка­честве «бесконечно малых величин». Из этого вытекала необходимость подчинения восточноевропейских народов имперским нациям, призван­ным создать вокруг себя «большие пространства», состоящие из малых государств. В итоге и сама продук­тивная идея Восточной Европы как единого «большого пространства» оказалась на долгие годы под сомне­нием.

Настоящий отец Евросоюза
в статье

Евросоюз придуман при Гитлере

Собственно, «восточноевропей­ская геополитика» и представляет собой ответ на попытку подобного «растворения себя» в рамках некоего условного «большого пространства» под эгидой Германии или России. При этом надежды на Австро-Венгрию с точки зрения возможности преоб­разования ее имперской структуры в более гибкую и плюралистическую модель устройства рассеялись доста­точно быстро. По мнению М. Кунде-ры, в начале ХХ века у Австро-Вен­герской империи «была уникальная возможность сделать из Центральной Европы единое сильное государство. Но, увы, высоколобый германский национализм не позволил австрий­цам выполнить их центрально-ев­ропейскую миссию. Они не смогли создать федерацию равноправных наций, и этот их провал стал бедой для всей Европы». После этого объ­единительная «миссия» перешла к са­мим странам Восточной Европы — с сохранением известной ориентация на Вену как исторический и культур­ный центр для народов, регионов, эт­нических групп и городов ЦВЕ.

Отныне для восточноевропейских мыслителей речь шла о сохранении странами ЦВЕ своего самобытного лица и об обретении своего «особого места» в рамках «общеевропейского пространства»; ими были заявлены два основных подхода к решению этой задачи. В рамках первого геопо­литическая мысль Восточной Европы вдохновлялась идеей макрорегио-нальных «больших пространств», или «пан-регионов» (под которыми мыс­лилась вся Восточная Европа либо те или иные ее сегменты), а в рамках второго — стремлением определить рамки «жизненного пространства», необходимого для выживания опре­деленного восточноевропейского этноса с сохранением его «истори­ческой государственности», языка и культуры.

В качестве яркого примера альтер­нативного панъевропеизму подхода в русле теории «больших пространств» можно назвать идеи польского ис­торика национально-демократиче­ского толка Станислава Буковецкого, который в период между Первой и Второй мировыми войнами провоз­глашал задачей создание федерации «малых» государств, расположенных на пространстве от Балтийского до Черного моря, от Финляндии до Пе-лопонесса.

Почему Европа перестала быть военной силой
в статье

Причина военной слабости Европы

Эпоха Второй мировой войны сде­лала любые дискуссии о создании «срединно-европейского» альянса «малых» государств неактуальными, а послевоенный раздел Европы по «блоковому» принципу окончательно «маргинализировал» эту проблемати­ку. Либерализация второй половины 1950-х годов в западной части Евро­пы и подъем национального самосо­знания в странах ЦВЕ в 1960—1970-е годы стимулировали возрождение интереса к проблематике «Средин­ной Европы».

Падение «железного занавеса» и демонтаж коммунистических режи­мов в странах ЦВЕ вкупе со стреми­тельным вступлением стран ЦВЕ в ЕС и НАТО на время увели проблема­тику «альтернативной геополитики» на второй план. Однако неоднознач­ные результаты реформ в восточно­европейских стран и углубляющий­ся кризис в рамках Евросоюза снова сделали ее актуальной. В итоге наря­ду с нарастанием евроскептицист-ских настроений обрели свое второе рождение и ряд прежних геополи­тических проектов. Современным проявлением идеи восточноевропей­ского «геополитического единства» является деятельность Вышеградской группы (Польша, Чехия, Венгрия и Словакия), стремящейся сформули­ровать альтернативу магистральным направлениям политики Брюсселя. Выступая против создания «федера­тивной Европы» и принятой недавно Евросоюзом «политики экономии» и бюджетных ограничений, участни­ки группы требуют включения стран ЦВЕ в процесс обсуждения будущего экономического и монетарного сою­за Европы.

Одновременно обретают «новую жизнь» и геополитические проек­ты, предполагающие создание отде­льными странами ЦВЕ собственного варианта «большого пространства». Наиболее заметно подобные «геопо­литические искания» представлены в польском, венгерском и румынском политических дискурсах. Речь идет о ставших сегодня вновь актуальными проектах создания «Великой Поль­ши», «Великой Румынии» и «Великой Венгрии».

Основная причина европейской политики 20 века
в статье

Леваки и марксисты побеждают в Европе
Так же в статье
Франкфуртская школа, марксизм и толерантность

Венгерский и румынский проекты представляют собой своеобразную версию «регионального ирредентиз-ма» для ряда территорий сопредель­ных государств с включением час­ти этих территорий в собственное «большое пространство». Польские геостратеги пытаются распростра­нять свое влияние на сопредельные государства через культурно-полити­ческую «soft power» и широкий аль­янс с de jure суверенными государ­ствами (примером этого является идея «покровительства» Польши Ук­раине и Беларуси под эгидой ЕС).

И если первоначально подобные идеи в упомянутых странах поддержива­ли находившиеся на «маргинальном» положении крайне правые политиче­ские объединения, то с начала 2000-х годов их стали постепенно брать на вооружение вполне «системные» политические силы, и прежде всего действующие «партии власти» и воз­главляющие их лидеры, стремивши­еся опереться на растущие правокон-сервативные и евроскептицистские настроения избирателей своих стран. В результате воспроизводится идей­но-политическая ситуация, имевшая место в странах ЦВЕ в 1920-е годы, когда восточноевропейские народы стремились «достроить» свои нации посредством расширения «жизнен­ного пространства» и экспансии на родственные в этническом и культур­но-языковом отношении территории соседних государств.

Одной из ключевых предпосылок версий «радикальной геополитики», возникающих в странах ЦВЕ, является восточноевропейский национализм. Безусловно, национализм — один из бесспорных соавторов современной эпохи, common sense исторического модерна. В начале ХХ века «принцип национальности» стал решающим не только и не столько в перекрой­ке территориальных границ старого имперского миропорядка, сколько в ревизии его социальных, сословных границ/ В то же время, признавая за восточноевропейским национализ­мом Х1Х—ХХ веков известный мо-дернизационный потенциал, следует отметить и присущие ему «родовые черты», напротив, препятствующие процессу национальной модерниза­ции.

Одной из таких черт, по мнению некоторых исследователей, является «экзистенциальный страх». Данный феномен достаточно давно описан историками этнополитических про­цессов, в том числе такими класси­ками, как венгерский политолог и публицист И. Бибо (1911 — 1979). Бу­дучи идеологом леволиберального направления и активнейшим поле­мистом, он первым написал о ком­плексах, снедающих восточноевро­пейское самосознание. Развил идеи Бибо российский исследователь фе­номена «постсоветского национа­лизма» А. Миллер.

Анализируя одну из базовых работ Бибо, Миллер выделил «особую психологическую черту» на­родов Восточной Европы — «экзис­тенциальный страх, переживаемый на коллективном уровне, страх перед реальной или воображаемой угро­зой гибели национальной общнос­ти... Этот страх был связан сперва с турками, позже с немцами, в некото­рых случаях с поляками, позднее с Россией. <...> Последние полвека был сконцентрирован на СССР и перене­сен после 1991 года на современную Россию». При этом восточноевро­пейские народы сами оказались за­ложниками выбора в пользу создания «малых национальных государств», который в итоге предопределил их геополитическую уязвимость.

В свою очередь, путь к национализ­му и квазиимперским притязаниям в странах ЦВЕ был предопределен осо­бенностями их модернизации. Аме­риканский социолог и историк Б. Мур в книге «Социальное происхождение диктатуры и демократии» (1966) ис­следовал соотношение феноменов модернизации и авторитаризма в ХХ веке. Им выделены три возмож­ных пути движения различных наций к обществу модерна: демократиче­ский и капиталистический — револю­ция «снизу», основанная на союзе бур­жуазии, крестьянства и знати против крупных землевладельцев и на ком­мерциализации сельского хозяйства и возникновении мощных буржуаз­ных интересов, что приводит к бур­жуазной революции и установлению капиталистической демократии (Ан­глия, Франция, Соединенные Штаты); ведущий в конечном счете к фашиз­му — революция «сверху», где буржу­азный стимул был гораздо слабее, а модернизация вынуждала традици­онную правящую группу, поддержан­ную сильной политической властью, прибегать к репрессивным формам организации труда в сельском хо­зяйстве (Германия, Япония); ведущий к коммунистической революции, где ни коммерциализация сельского хо­зяйства, ни обращение традицион­ных правящих групп к репрессивным методам труда не доказали своей эф­фективности перед лицом крестьян­ской солидарности (Россия, Китай).

Решающее значение для разви­тия общества в направлении демо­кратии, по мнению Мура, имел «бур­жуазный импульс», генерирование которого было невозможно без силь­ной буржуазии («без буржуазии нет демократии»). Страны Восточной Европы в соответствии с этой клас­сификацией реализовали второй тип модернизации, и в силу слабости «буржуазного импульса» их развитие в первой четверти ХХ века привело не к становлению демократии, а к возникновению той или иной версии авторитарно-консервативного ре­жима, в некоторых случаях близкого к фашизму. Альянс консервативной государственной бюрократии, круп­ного капитала и обуржуазившегося дворянства (знаменитый «комплекс джентри») привел именно к такому результату. Консолидирующей идеей для восточноевропейских наций ста­ла не идея гражданственности, а на­ционализм.

Своеобразным «триггером» вос­точноевропейского национализма явилась Первая мировая война, ос­вободившая восточноевропейские страны от обломков империй и ос­тавившая их один на один с масш­табными политическими вызовами, ответом на которые и стал выбор «национально-консервативного» пути развития. Война разрушила «универсалистский» проект Австро-Венгерской империи, открыв путь восточноевропейскому национа­лизму как единственно возможному основанию новых национальных государств. В результате именно ав­торитарно-консервативные режимы установились на месте полуфеодаль­ных, полукапиталистических, квази­парламентских монархий пережив­шей «геополитическое крушение» Центральной Европы.

Последнее стало своеобразной «по­литической платой» за сдерживание «русского большевизма» и «револю­ционной волны» начала ХХ века в са­мой Европе. Система послевоенного урегулирования в Европе, основанная на идеях В. Вильсона и направленная на противодействие влиянию русской революции, не смогла в итоге создать жизнеспособную альтернативу авто­ритарному национализму «справа».

Вот как писал о генезисе и соци­ально-классовой подоплеке «восточ­ноевропейского национализма» из­вестный британский исследователь этого явления Э. Хобсбаум: «Нацио­нализм в этих некогда независимых государствах воюющей Европы по­степенно восторжествовал, посколь­ку движения, которые в своих инте­ресах обращались с призывами ко всем угнетенным Европы, потерпели поражение. Как следствие, у низших и средних классов угнетенных наций появилась возможность стать элитой новых независимых "вильсоновских" "малых государств"... Именно там на­ционализм отпраздновал свое второе рождение не как слабый суррогат со­циальной революции, но как моби­лизация бывших офицеров и граж­данских лиц из средних и низших "слоев" для контрреволюции. Имен­но он создал питательную почву для фашизма».

В результате для восточноевро­пейских наций в начале ХХ века на­ционализм выступил как средство структурирования социального про­странства «в национальных катего­риях». В практике стран ЦВЕ в первой трети ХХ века утвердилось пони­мание легитимности государства и государственной власти через кон­солидированную на основе общей культуры и истории этнонацию, претендующую на свое «особое место в истории». В итоге процесс «нацие-строительства» в странах ЦВЕ в пер­вые два десятилетия ХХ века создал предпосылки для «праворадикальной геополитики» с заявлением амбици­озных проектов и территориальных претензий.

Сегодня история повторяется. Не­удачи в процессе «демократического транзита» вызывают к жизни пра-воконсервативные проекты начала ХХ века. Набирающие популяр­ность крайне правые партии стран ЦВЕ возрождают «традиционное» толкование «народности», которая понимается ими в следующих основ­ных значениях:

— «гомогенная» этническая об­щность, положенная в основу этнонации;

— этнолингвистическая общность, формирующая единое «культурное пространство»;

— «сообщество судьбы», предпола­гающее наличие общей миссии (в том числе геополитической);

— «политический организм», свя­занный общими символами, верность которым обеспечивает историческую преемственность и единство нации.

Благодаря этому «нация» в понима­нии восточноевропейских «крайне правых» не связывается однозначно с понятием государственной грани­цы. Она, напротив, связывается ими с территорией, которая выступает как собственный вариант «большо­го пространства» или «жизненного пространства»; в рамках последнего реализуются «творческие (жизнен­ные) силы нации», осуществляются ее «призвание» и «судьба». Одновре­менно оно выступает и как своего рода «большое пространство», в рам­ках которого должно быть создано этнокультурно и этнолингвистиче­ски однородное сообщество. Проект «малой гомогенной квазиимперии», таким образом, стал своеобразным национальным «ответом» как на пре­жние неудачи в попытках «государ­ственного самоутверждения», так и на происходящее ослабление роли государств в условиях глобализации и европейской интеграции.

В итоге геополитика «малых им­перских проектов» для стран ЦВЕ является логическим завершением процесса восстановления «единства исторической нации», без чего этот процесс не станет принципиально за­вершенным, а многочисленные «раз­рывы» в ходе национальной истории не будут преодолены. «Сообщество судьбы», считающее условными ут­вержденные в результате двух миро­вых войн государственные границы и желающее расширить свое «жизнен­ное пространство», неизбежно нуж­дается в территориальной экспансии. Подобные устремления все более явно бросают вызов проекту «Единой Европы» и общеевропейским ценно­стям. Проявление выделенных выше закономерностей отчетливо просле­живается, в частности, на примере геополитического проекта «Великая Венгрия», оказывающего все более заметное влияние на ситуацию в этой стране и в соседних с ней государ­ствах ЦВЕ.

Проект «Великая Венгрия»

История Венгрии и ее государ­ственности на протяжении длитель­ного периода времени была нераз­рывно связана с Австро-Венгрией. В ней мадьяры наряду с немцами и отчасти евреями являлись привиле­гированными нациями. Все измени­лось после крушения империи в 1918 году, когда Венгрия осталась «наедине с собой».

Сама же попытка построить соб­ственно венгерское национальное государство привела в итоге к траги­ческим результатам. Обретя незави­симость в результате Первой мировой войны, Венгрия была наказана как член потерпевшей поражение «коа­лиции» и пережила шок от кратковре­менного существования Венгерской Советской Республики; все это спро­воцировало резкий рост правокон-сервативных и праворадикальных настроений. Настоящие геополити­ческая катастрофа и унижение были связаны для нее с Трианонским мир­ным договором от 4 июня 1920 года. В нем была зафиксирована потеря Венгрией Трансильвании, Словакии, Хорватии, Бургенланда, Баната и Под-карпатской Руси. Это означало утрату двух третей территории и 3 милли­онов населения и было воспринято в Венгрии как национальная трагедия.

Как следствие — установление ре­жима М. Хорти после падения Вен­герской Советской Республики 1919 года имело глубочайший антиком­мунистический, антисоветский под­текст и было связано со стремлением любой ценой осуществить пересмотр границ, установленных Трианонским договором. Комплекс «джентри», на который опиралась политика режи­ма Хорти, сложился в австро-венгер­скую эпоху под влиянием «имперской идеи» и содержал в себе следующие политические «установки»:

— приверженность венгерского «бюрократического дворянства» им­перской традиции, главным носите­лем и бенефициантом которой оно является;

— стремление обеспечить единст­во элиты и народа, преодолеть сущес­твующий раскол между «городом» и «деревней» в рамках проекта «корпо­ративного государства»;

— квазифеодальный, по сути анти­модернистский, политический идеал, прикрывающийся идей защиты «на­ционального величия» и «историчес­кого единства нации»;

— враждебность к социалистиче­ской и либеральной идеологии как к течениям, разрушающим «нацио­нальное единство».

Внешнеполитическим продолже­нием этой модели «политического порядка» стала идея «Великой Вен­грии», предполагавшая воссоеди­нение утраченных территорий. Как следствие, реваншизм стал одной из основных черт внешней политики времен Хорти. В итоге «великовен-герской» идеологии постепенно был придан официальный статус. Под­держивали идею «Великой Венгрии» и «доктринальные» венгерские фа­шисты из объединения «Скрещенные стрелы» (Nyilaskereszt), возглавляемо­го Ф. Салаши.

Для реализации этого плана Буда­пешту требовался влиятельный «вне­шнеполитический патрон», который нашелся в лице нацистской Германии. Именно А. Гитлер прибегнул к обеща­нию вернуть утерянные территории, пересмотрев условия Трианонского договора. При активной поддержке Германии в 1938—1940 годах договор был пересмотрен; приняты Венские арбитражи, по которым Венгрия вер­нула себе часть утраченных земель — север Трансильвании, юг Словакии и Закарпатскую Украину. В 1941 году в состав Венгрии вошла часть захва­ченной Германией Югославии (Вое­водина).

Геополитическая «плата» за подоб­ную поддержку оказалась более чем значительной. Активное вовлече­ние режима Хорти в планы Третьего рейха в итоге привело к оккупации Венгрии фашистскими войсками на завершающей фазе войны, а также к колоссальным разрушениям и поте­рям. Около 400 тысяч венгров погиб­ли, было уничтожено 40 процентов имущества и четыре пятых нацио­нального дохода к уровню 1938 го-да. Венгрия потеряла территории, приобретенные в 1938—1940 годах, вернувшись к границам, определен­ным Трианонским договором. Наряду с тяжелейшим военно-политическим поражением, в стране был установ­лен коммунистический режим, дей­ствовавший вразрез с много лет куль­тивировавшимися «традиционными ценностями», что создавало почву для социального взрыва и новой стадии «геополитического реваншизма».

События осени 1956 года, когда произошло массовое выступление различных слоев венгерского обще­ства против сталинистского режима М. Ракоши, а равно и их жестокое по­давление стали тяжелой травмой для национального самосознания. В то же время плюралистический и сравни­тельно мягкий характер политичес­кой системы Венгрии при Я. Кадаре создал предпосылки для относитель­но мирного перехода к парламент­ской демократии и рыночной эко­номике. Однако неудачи венгерских «системных правых» и «системных левых» в процессе социально-эко­номической модернизации создали предпосылки для резкого сдвига вен­герской политики «вправо» к середи­не 2000-х годов.

Рассуждая об этой проблеме, вен­герский публицист Петер Надаш пришел к выводу о том, что Венгрия утратила свою демократическую тра­дицию, и попытка ее третьей модер­низации потерпела неудачу, что заве­ло общество «в регрессивную фазу». Последнее неизбежно означало воз­врат к традиционным «правокон-сервативным» идеологемам. Все это стимулировало «геополитическое воображение» и геополитический реваншизм, способствуя высокой сте­пени политизации вопроса о судьбе соотечественников, живущих за пре­делами границ Венгрии.

Этот вопрос время от времени дис­кутировался политиками в 1990— 2000-х годах, причем как всерьез, так и в популистских целях. За пределами официальных границ страны сегодня остаются значительные националь­ные венгерские меньшинства (секеи в Румынии, Словакии, Австрии, Воево­дине, на Украине — в основном в За­карпатье). Вопрос о предоставлении избирательного права зарубежным венграм чувствительно затрагивает интересы соседних с Венгрией стран.

Здесь стоило бы отметить, что для Бу­дапешта характерно завышение дан­ных по венграм в диаспоре: в частно­сти, принято считать, что в Румынии живет до 2,5 миллиона граждан вен­герского происхождения (румыны приводят данные в 1,7 миллиона). Для Закарпатья цифра достигает 400 тысяч венгров, зато по украин­ским данным — лишь 150 тысяч. В Словакии венгры насчитали до 600 тысяч соотечественников, хотя, согласно официальным словацким данным, в 2001 году их насчитывалось в стране 520 тысяч 528 человек, или 9,7 процента населения. Подобные претензии порождают геополитиче­ские претензии и реанимируют один из ключевых восточноевропейских проектов в русле «праворадикаль­ной геополитики» — проект «Великая Венгрия».

В современной ситуации про­ект воссоздания «Великой Венгрии» поддерживают такая крайне наци­оналистическая организация, как Венгерская партия справедливости и жизни (Magyar Igazsag es Elet Partja — MLEP) скандально известного писате­ля и драматурга И. Чурки, равно как и «евроскептики» из активно исполь­зующей антицыганскую, антисемит­скую и антииммигрантскую риторику партии «За лучшую Венгрию» («Йоб-бик»), сумевшей добиться в 2010 году представительства в венгерском пар-ламенте. Партия Чурки имеет нема­лый вес в венгерской политике. Ей свойственен сильный национал-ре­ваншистский характер: она выступает за возвращение Венгрии земель, при­надлежавших ей до Второй мировой войны.

Нарастание подобных настроений поэтапно находило свое отражение в деятельности венгерской власти. Примером подобного рода является венгерское законодательство о ста­тусе. С начала 2002 года Будапешт объявил немалое число румынских, словацких и югославских граждан, для которых родным языком является венгерский, принадлежащими к «за­рубежной части» венгерской нации. В противоположность официальным декларациям венгерское правитель­ство, таким образом, способствует дестабилизации Средней и Южной Европы. Следуя этому тренду, Вен­грия начала раздачу национальных паспортов венграм, проживающим в соседних Словакии, Румынии, Сер­бии и на Украине. В результате появи­лась масса людей, которых Будапешт в случае необходимости должен будет защищать, что может означать и тер­риториальные претензии к соседним государствам.

Примечательно, что активность в отношении «зарубежного венгерства» не ослабевала и при изменении «пар­тийного состава» правительственных кабинетов Венгрии. Весьма активно проявили себя в обсуждении пробле­матики и демократические партии, стоявшие у истоков «посткоммуни­стической Венгрии». Характерен в этом отношении пример Венгерского демократического форума, добивше­гося в 1990 году большинства в две трети голосов в парламенте, что по­зволило Й. Анталлу создать правитель­ство. При проведении реформ пра­вительство стремилось совместить решение социально-экономических вопросов с национальными. Приме­чательно, что тот же Анталл называл себя «премьер-министром 15 милли­онов венгров», что вызвало возмуще­ние в соседних странах. Разделение в рамках венгерского политикума осуществлялось не только по линии «коммунизм—антикоммунизм», но также по традиционным для Венгрии линиям разделения между городом и деревней, центром и периферией.

Интегральный национализм в этой ситуации выступал как способ «снять» указанные выше противоречия. При этом наряду с «доктринальными» «праворадикалами» типа «Йоббика» в одного из адептов «великовенгер-ской идеи» превратилась стремитель­но набравшая популярность партия «Фидес». В. Орбана, которая за годы его лидерства совершила очевидный «дрейф» с классических либеральных на правоконсервативные позиции, находящиеся за гранью «системной правой». Для подобной «политиче­ской трансформации» существовали определенные культурные и идеоло­гические предпосылки.

При коммунизме, как считалось, упоминавшаяся культура «общества джентри» с присущими ей авторитар­но-имперским и государственно-кор­поративным духом была преодолена. В «переходной фазе» 1988—1990 го­дов она воплотилась в мировоззрении Й. Анталла. В свою очередь, у В. Орба-на она заимствовала форму «постмо­дернистского симулякра». В конечном итоге «Фидес» предложила венгер­скому избирателю, «интегративный» политический проект, соединяющий идеи «великовенгерской геополити­ки» с принципиально новой моделью политической системы, призванной объединить всех венгров независимо от места проживания и защитить их интересы. Одной из идеологем «об­новленного» «Фидес» стал модифици­рованный проект «Великая Венгрия».

Перед выборами 1998 года В. Орбан изменил структуру гражданского ла­геря, сделав ставку на «национал-пат­риотический популизм». Орбан и его партия критиковали находившееся в то время у власти социалистическое правительство за пренебрежение на­циональным вопросом, чрезмерные уступки МВФ, Мировому банку и ЕС и требовали последовательной защиты интересов венгерских национальных меньшинств за пределами границ Венгрии. Кредо партии отныне зву­чало так: «Мечты одних поколений часто исполняются последующими». Таким образом, «молодые демократы» в рамках «народническо-национальной» традиции стремились предстать перед избирателями и партнерами как «защитники интересов венгер­ской нации» в неопопулистском духе. Следуя этой линии, Орбан повторил «клятву» Анталла стать «премьер-ми­нистром 15 миллионов венгров». В итоге в 1998 году он сумел возгла­вить правительство, уступив пост в 2002 году и проиграв вместе со своей партией выборы 2006 года. Однако впереди Орбана ждал политический триумф.

В апреле 2010 года «Фидес» по­лучила на парламентских выборах 53 процента голосов и завоевала все прямые мандаты. На долю правора­дикальной партии «Йоббик» («Движе­ние за лучшую Венгрию») пришлось 17 процентов голосов. Это обеспе­чило 68 процентов мест (263) для «Фидес» и 12 процентов для «Йоб-бик», вместе составив 80 процентов. В. Орбан сформировал в парламенте большинство в две трети голосов, что позволяло начать масштабные преоб­разования.

В течение двух лет стали видны последствия этого выбора. В апреле 2011 года была принята новая Конституция, которая вступила в силу с 1 января 2012 года, вызвав недоволь­ство европейских чиновников, а так­же либеральных и левых политиков. В преамбуле к Конституции говорит­ся о преемственности современной Венгрии средневековому государст­ву мадьяр, которое по площади пре­восходило сегодняшнюю Венгрию в два-три раза и включало в себя всю территорию Словакии, украинское Закарпатье, сербскую Воеводину, почти всю Хорватию, часть Австрии и Словении, а также половину Румынии.

Провозглашались «ответственность за всех венгров» (даже проживаю­щих за пределами страны), принцип нации, основанной тысячу лет назад «святым королем Стефаном», и при­верженность христианству. Одновре­менно подтверждается правопреем­ственность с хортистской Венгрией и отрицается «историческая связь» с ВНР. «Государственное самоопреде­ление» было объявлено прерванным в марте 1944 года вместе с немецкой оккупацией и восстановленным с мо­мента первых свободных выборов народных представителей 2 мая 1990 года.

Таким образом, В. Орбан заявил о себе как о приверженце политиче­ских традиций, восходящих ко вре­менам М. Хорти. Конституционные изменения вызвали широкий обще­ственно-политический резонанс. Венгерские эксперты А. Фрейберг-Инани и М. Варга оценили преамбулу нового венгерского Основного зако­на как «неофашистскую» .

Свое видение «традиционных цен­ностей» Орбан попытался донести до остальной Европы. Так, выступая в Европарламенте, премьер-министр Венгрии напомнил, что Европа стала Европой, объединяясь вокруг хрис­тианских ценностей, которые были затем «забыты». Сам В. Орбан видит свою миссию в том, чтобы, напом­нив «постхристианской» Европе о ее культурно-исторических корнях, со­хранить самобытность венгерского народа. Это вызвало мощную отпо­ведь со стороны лидера европейской «партии зеленых» Д. Кон-Бендита, но не ослабило решимости Будапешта отстаивать собственный подход и позицию в рамках европейской по­литики.

Практически сразу после прихода к власти В. Орбан и доминирующая в парламенте «Фидес» предприняли оп­ределенные практические шаги по ре­ализации проекта «Великая Венгрия». Сам Орбан надеялся, что программа укрепления этнических границ во­круг Венгрии должна охватить 5 мил­лионов венгров за пределами страны. 18 ноября 2010 года в венгерском парламенте состоялось открытое за­седание специальной парламентской комиссии по иностранным делам, по­священное обсуждению проблем вен­герских национальных меньшинств. На нем государственный секретарь по иностранным делам Ж. Немет за­явил о необходимости автономий для венгров Трансильвании, Словакии, Сербии и Украины.

1 января 2011 года в Венгрии вступило в действие новое законодательство о предоставлении второго, венгерского, гражданства, существенно упрощающее процедуру получения гражданства этой страны представителям диаспоры. Как пола­гают восточноевропейские эксперты, заявляя подобные претензии, Вен­грия стремится стать региональным лидером не только в Карпатском ре­гионе, но и вообще в Центральной Европе. В разработанной националь­ной идее — модернизированной вер­сии проекта «Великая Венгрия» — рассматривается распространение ее влияния на регионы, где компактно проживают представители венгер­ской диаспоры: Южную Словакию, Трансильванию (Румыния), Воеводи­ну (Сербия) и Закарпатскую область.

Реализация масштабных полити­ческих проектов В. Орбана пока дале­ка от завершения. Она сдерживается как противодействием ЕС, так и оче­видной экономической слабостью пе­реживающей кризис Венгрии. Надеж­ды Будапешта на успех заявленных планов в значительной мере связыва­ются с поддержкой Вашингтона, что способно лишь усилить напряжение в его отношениях не только с сосед­ними странами, но и с официальным Брюсселем. Не следует сбрасывать со счетов либеральную и левую оппози­цию внутри самой Венгрии, также не приемлющих план Орбана.

Конструктивные альтернативы восточноевропейской геополитики

Что же является конструктивной альтернативой для Восточной Европы исходя из особенностей ее собствен­ного «месторазвития»? В свое время Д. де Ружмон рассматривал в качестве возможных альтернатив политиче­ского самоопределения для народов и стран Европы (включая ее восточ­ную часть) индивидуалистическую, национально-государственную и ре-гионалистскую модели.

Развивая свою идею, Д. де Ружмон говорит о возможности формиро­вания «плюралистической идентич­ности» для граждан будущей «объеди­ненной Европы»: патриотической, национальный, культурный и уни-версальной. Патриотическая вер­ность (в случае самого де Ружмона) проявилась по отношению к его род­ному кантону Невшатель; националь­ная — по отношению к Швейцарской Конфедерации; культурная — по от­ношению к франкофонному миру; универсальная — по отношению к протестантизму — религии, прина­длежность к которой он чувствовал.

Сегодня граждане стран ЕС имеют возможность выразить свое мнение путем подачи голосов на четырех уровнях: локальном (коммуны, муни­ципалитеты); региональном; нацио­нально-государственном; на уровне Евросоюза. На «пересечении» трех основных «координат» — культуры, политики и эконо­мики — формируется сегодня главным об­разом общеевропей­ская идентичность. При этом возможны три основных вари­анта «модели суще­ствования» и «базо­вой идентичности» для европейцев: го-сударственно-цент-ричная модель; мо­дель, исходящая из интересов отдельных личностей; «модель регионов», которая постепенно утверж­дается в странах За­падной Европы.

Какой же выбор предстоит сделать в этом контексте Восточной Европе? Как представляется, странам ЦВЕ сле­довало бы отказаться от неконструк­тивных форм «евроскептицизма» и «политической идентичности», за­явив конструктивную альтернативу современной модели евроинтегра-ции, обнаруживающей свой кризис.

В этом контексте, очевидно, необ­ходимо было бы вернуться к истол­кованной в новом ключе концепции «больших пространств», которая оказалась в значительной степени дискредитированной из-за односто­роннего характера ее изначального толкования. В то же время, как пред­ставляется, возможно и иное, плю­ралистическое прочтение этой док­трины, рассматривающее «большие пространства» как добровольное и естественное объединение народов и стран в единые культурные, экономи­ческие и политические сообщества на основе существующих многовеко­вых связей. Именно такое «большое пространство» на основе принци­пов равноправия конституирующих субъектов и модели «многоуровневой идентичности» и могут попытаться создать сегодня страны Восточной Европы.

Это стало бы достойным от­ветом на вызовы «евроскептицизма», демодернизации, национализма и изоляционизма, позволив странам ЦВЕ выйти из состояния «бессубъ-ектности» и превратиться в своеоб­разный «геополитический мост», связывающий Восток и Запад. Таким образом, ЦВЕ не только перестанет позиционировать себя как некая «пе­риферия» или «антипод» «Большой Европы», но и сможет осознать и реализовать себя как полноценный геополитический макрорегион, яв­ляющийся неотъемлемой частью об­щеевропейского цивилизационного пространства.

Новая позитивная модель геополи­тики для Восточной Европы, на наш взгляд, могла бы опереться на следую­щие основные принципы:

— отказ от изоляционизма и те­ории «самодостаточных малых на­ций»;

— отказ от национализма и конф-ликтогенных «малых имперских про­ектов», от создания замкнутых «геопо­литических» и «геоэкономических» пространств;

— отказ от германофобии и русо­фобии;

— замена изоляционистского «ан­тиевропеизма» конструктивным «аль-теревропеизмом».

Многое будет зависеть и от пози­ции стран Старой Европы, взявших сегодня на себя ответственность за дальнейшую судьбу «общеевро­пейского проекта», — прежде все­го Германии и Франции. И в первую очередь — от их способности найти новые ценностные основания для общеевропейского проекта, предло­жить и сформировать новые полити­ческие и социально-экономические механизмы недискриминационного характера, которые сделали бы ре­интеграцию восточноевропейских стран в общеевропейское полити­ческое, правовое и культурное про­странства естественной и менее кон­фликтной.

Для этого, на наш взгляд, необходима «консервативная реф­лексия» со стороны элит стран Запад­ной Европы, способная обеспечить «ценностное» и политическое напол­нение будущего европейского един­ства, не сводя его только к социаль­но-экономическим и «техническим» проблемам. В свою очередь необхо­дим, как представляется, возврат на современном этапе к понимаемой в современном ключе модели «Европы ста государств и ста флагов», то есть союза, разделяющего общие ценнос­ти и уважающего суверенитет отде­льных национальных государств.

Заявившая сегодня о себе «восточно­европейская идентичность», по-ви­димому, должна быть переосмыслена именно как составная часть иден­тичности общеевропейской, что не­возможно, на наш взгляд, без диало­га элит Старой и Новой Европы, без нового осмысления общеевропей­ских ценностей. Без этого в конеч­ном итоге едва ли будут успешными любые общеевропейские экономи­ческие и политические проекты, рав­но как и преодоление «системного кризиса», который переживает се­годня Объединенная Европа. ?

http://svom.info/entry/316-geopolitika-vostochnoevropejskih-krajne-pravyh/

Опубликовано 08 Янв 2017 в 16:00. Рубрика: Международные дела. Вы можете следить за ответами к записи через RSS.
Вы можете оставить свой отзыв, пинг пока закрыт.