Почему Запад обгоняет Россию?

Ниал Фергюсон считается сегодня одним из наиболее влиятельных западных интеллектуалов, что подтверждается всевозможными рейтингами. (В последнем он даже признан седьмым по значимости современным социогуманитарным мыслителем.) Советник одиозного сенатора Джона Маккейна, последовательный русофоб, начавший навязывать параллель «Россия = Третий рейх», когда это еще не стало мейнстримом, он признан главным толкователем исторического опыта Запада.

Действительно, изданная в 2003 году талантливая книга Фергюсона «Империя», давшая развернутую апологию Британской империи, якобы принесшей миру блага и цивилизацию, составила прочный базис для репутации автора. С того момента раз в два-три года Фергюсон выпускает очередной интеллектуальный блокбастер, сопровождая его телесериалом. Всякая идея лишь тогда чего-нибудь стоит, когда является вместе с тем доходным бизнесом.

В книге «Цивилизация» Фергюсон предлагает свой опыт в широко распространенном в США жанре: «Почему Запад стал Западом, и почему мы лучше всех, а вы никуда от этого не денетесь». В этом жанре работали многие авторы — от Уильяма Мак Нила («Восхождение Запада») до Джареда Даймонда («Ружья, микробы и сталь»), и Фергюсон выступает по отношению к ним эпигоном. Во всей книге я не смог найти ни одной мысли, про которую не знал бы точно, у кого она списана. Этот манифест западного эгоизма интересен не новаторством идей, а публицистической конкретностью, почти карикатурностью, без полутонов. Западные радикалы, полагающие, что нужно давить Китай, «мочить» Россию, презирать Латинскую Америку и плевать на Африку, думают именно так, как Фергюсон.

Как христианство связано с капитализмом

Фергюсон берет мир в момент открытия Америки в 1492 году и утверждает, что тогда Европа была маленькой неразвитой провинцией, которой невозможно было предсказать блестящее будущее по сравнению, допустим, с блистательным Китаем. А затем выделяет шесть факторов, которые будто бы и предопределили превосходство Запада над остальным миром.

Во-первых, конкуренция — торговая, интеллектуальная, политическая, которой в едином Китае не было.

Во-вторых, свободно развивавшаяся наука, в особенности экспериментальная, которая на Ближнем Востоке была задавлена фанатизмом, и потому Османская Турция тоже проиграла Западу.

В-третьих, уважение к частной собственности и праву, присущее англосаксам, которое привело к тому, что США быстро обогнали составленную из испанских колоний Латинскую Америку, где собственность так не уважается (об отце независимой Латинской Америки Симоне Боливаре и современном ее символе — Уго Чавесе Фергюсон пишет с нескрываемой ненавистью).

В-четвертых, европейская медицина, которая позволила белому человеку проникнуть вместе со своим «бременем» в дебри Центральной Африки, где почти не ступала нога человека.

В-пятых, потребительское общество. Соединенные Штаты обошли Советский Союз, размахивая синими джинсами. Фергюсон честно признает: если бы «холодная война» превратилась в «горячую», то СССР несомненно бы победил. А вот столкновения с джинсами и прочей потребительской манией советская плановая экономика не выдержала.

В-шестых, выработанная протестантизмом «трудовая этика» (очень «свежая» идея Макса Вебера). Здесь, пожалуй, можно найти единственное оригинальное наблюдение Фергюсона, отмечающего, что современный Китай, несмотря на коммунистическую идеологию, стремительно христианизируется. Остается в целом христианской и успешная Америка. А дехристианизация Европы предопределяет ее упадок.

Аналог Путина в римской истории

В заключение Фергюсон предсказуемо пугает читателей усилением Китая, который, освоив западные технологии, похоже, становится новым мировым гегемоном. И призывает задуматься над тем, чтобы будущее мира не стало постзападным.

Серьезной критики эта концепция, в общем-то, не выдерживает. Почему факторов успеха Запада именно шесть, а не три и не двенадцать? Все просто. Как я уже сказал, для коммерческой окупаемости проекта Фергюсону надо снимать сериал. Три серии — это мало. 12 — слишком много. А вот шесть — как раз. Значит, и факторов должно быть шесть. В этом и состоит один из секретов западного успеха. Один человек решает маркетинговую проблему — полмира пытается увидеть в этом философию...

Но если относиться к «факторам Фергюсона» всерьез, то придется признать следующее. Исторический успех Запада был предопределен тем, что Западная цивилизация является одним из наследников древнегреческой цивилизации, причем успешно сумела устранить с дороги всех прочих наследников.

Именно для вечно беспокойного авантюристического народа эллинов, разделенного на сотни враждующих друг с другом полисов — по одному на горную долину, конкуренция была основой жизни. Чтобы не воевать бесконечно, греки изобрели формы мирной конкуренции — олимпиады, творческие состязания, театральные конкурсы, торговлю, риторику, политику и искусство красноречия. Греки же создали теоретическую и экспериментальную науку, заложили основы динамично развивавшейся медицины. Они сформулировали идею закона, который выше любого человека, включая царя, создали идею «демократии собственников», которую Фергюсон почему-то приписывает англичанину Локку, а их преемники римляне заложили основы неприкосновенности собственности. Наряду с откровением Бога в Ветхом Завете, греческая культурная революция была главным событием, предопределяющим всю историю мира. И с тех пор цивилизации делятся на имеющие греческие корни и не имеющие таковых.

Другими словами, успешность Запада была предопределена задолго до открытия Америки, и основами своего успеха Запад обязан просто тем, что был причастен к древнегреческому наследию — его духу инноваций, конкуренции, рационального познания мира и гражданского устроения общества на идеалах свободы. Можно, конечно, гордиться великими предками, но выдавать их достижения за свои собственные — наглость и бесстыдство.

Похожа ли Россия на Карфаген?

Вторая составляющая интереснее. На протяжении истории Запад методично убивал всех, кто был так же, как он, или более причастен к античным истокам. Варвары-германцы сокрушили и уничтожили Рим. Крестоносцы огнем и мечом прошлись по Византии, после чего ее остатки пали перед турками. Протестанты-англосаксы сделали все, чтобы вытолкнуть в ничтожество средиземноморскую католическую Европу. Уничтожить Россию, полноправную наследницу греков и Византии, не удалось, но ее удалось сделать периферийной частью Запада, постоянно покрикивая: «Место!» Получите хорошее наследство и убейте всех конкурентов. Таково идеальное условие ведения бизнеса на все времена.

Читателям Фергюсон нравится не теоретизированиями, а живостью изложения и сочностью языка за гранью самого развязного хамства. Боливар для него — убийца, Мустафа Кемаль-Ататюрк — «пьяница и бабник». Фергюсон не раз и не два прозрачно намекает, что успех США был связан с тем, что англосаксы уничтожали индейцев и проводили политику сегрегации в отношении негров, в то время как в Латинской Америке белые, индейцы и негры слились в единое целое. Порой расизм Фергюсона принимает анекдотичные формы. В какой-то момент он сражает читателя «откровением», что, поскольку представители одного из живущих на Земле народов получили 22% нобелевских премий и 38% «Оскаров» за режиссуру, это «наводит на мысль об их генетическом и культурном превосходстве». Как тут не вспомнить бесчисленные анекдоты про «Вы, товарищ Сталин, можете меня расстрелять, но я честно скажу: Вы величайший гений всех времен и народов».

Книгу Фергюсона ни в коем случае нельзя рекомендовать тем, кто хочет понять действительные истоки Западной цивилизации. Для этого гораздо больше подойдет знакомство с первоисточниками, откуда он списывал, — работами социологов Макса Вебера, Норберта Элиаса и Карла Поланьи, сторонников мирсистемного подхода Фернана Броделя, Джованни Арриги, Иммануила Валлерстайна, цивилизационистов Арнольда Тойнби, Уильяма Мак Нила, Джареда Даймонда, неомальтузианцев Джека Голдстоуна и Сергея Нефедова. Однако как зеркало крикливого западного сознания и подсознания, как «показания против самого себя» работа Фергюсона — забавное чтение на пару вечеров.

Сходство Римской Империи и США

И вот что лично я увидел в этом зеркале. Я отлично знаю интеллектуальные источники Фергюсона, и для меня абсолютно прозрачны его мысли и корни его идей. А вот Фергюсон, столкнувшись с работой любого русского автора, окажется в недоумении. Для него попросту не существует Николая Данилевского, Льва Гумилева, Андрея Фурсова, того же Нефедова. Мы — пока остаемся интеллектуально открытыми — усваиваем как западный комплекс идей, так и свой собственный. В то время как Запад варится в собственном соку (хотя размер их котла, конечно, огромен). Может быть, я не прав, но я усматриваю в этом наше долгосрочное конкурентное преимущество.

Комментарий:

Хочу присоединиться к одной любопытной игре типа «испорченный телефон». А именно, шотландец Фергюсон написал книгу «Civilization: The West and the Rest». Егор Холмогоров ее нелицеприятно откомментировал. Блогеру Богемику не понравилась трактовка Холмогорова, он предложил свою, а заодно свел труд Фергюсона к четырем главным постулатам, вместо исходных шести (см. «О западной цивилизации»). Блогер Деволь вытащил секретный текст Богемика из платного (а теперь уже и запретного) «Спутника и Погрома» и сделал доступным для простых трудящихся в своем промежуточном блоге. Правда, пока я занимался весенне-летними огородными работами, кое-что успело измениться: СиП попал в индекс запрещенных ресурсов, а у Деволя, при переносе содержимого в очередной новый блог, взыграла гражданская совесть, и он похищенный текст воспроизводить не стал.

Теперь непонятно, куда крестьянину ссылаться: прямая ссылка на СиП - это страшное преступление по законам РФ, и даже цитировать как-то боязно, ибо Инквизиция может счесть априорно экстремистским любой текст, впервые появившийся на этом ресурсе. Придется обойтись без ссылки, ограничиваясь цитированием исходной книги Фергюсона, которая пока еще в России не запрещена. Привыкайте: скоро такая «приключенческая романтика» будет у нас нормальным фоном интеллектуальных дискуссий.

США разрушается по образцу Рима

Суть полемики, которой посвящен этот «испорченный телефон», можно свести к двум вопросам:

1. В чем «фишка» Запада?

2. Что не так с Россией? (Полагая ее законной частью европейской, западной или «северной» цивилизации)

Часть I. В чем «фишка» Запада?

Фергюсон полагает, что «главными источниками могущества, отличающими Запад от остального мира, стали 6 групп уникальных институтов и связанных с ними идей». Собственно, Запад по сути и есть сумма этих институций, поэтому заимствование западной модели и приобщение исходно незападных обществ к Западу – вполне реалистичная вещь. Богемик, разумно сокращая Фергюсона, корень превосходства западной цивилизации сводит к четырем пунктам исходной книги (ниже цитирую прямо по Фергюсону, по уже указанной причине):

«1. Конкуренция. Децентрализация политической и экономической жизни, явившаяся трамплином для национальных государств и для капитализма.

2. Наука. Способ познания, объяснения и преобразования природы, давший Западу, кроме прочего, подавляющее военное преимущество перед остальным миром.

3. Имущественные права. Верховенство права как способ защиты собственников и мирного разрешения имущественных споров, легшее в основу наиболее устойчивой формы представительного правления.

<..>

5. Общество потребления. Образ жизни, при котором производство, продажа и покупка потребительских товаров (одежда и так далее) играют в экономических процессах центральную роль. Без общества потребления Промышленная революция была бы невозможна».
<...>

Два дополнительных фергюсоновских основания западного превосходства - медицину (№3) и трудовую этику (№6) - Богемик дезавуирует, поскольку они производны и/или в полной мере развились уже после того, как доминирование Запада явственно обозначилось. Это, кстати, отчасти обнажает элитаристский склад сознания самого Богемика. Существенная зависимость общественного прогресса от заботы о физическом здоровье масс, как и от этического самосознания этих масс, - идеи, для элитариста неприятные.

Скрытая реальность в России

Впрочем, с его редукцией фергюсоновских построений я вполне согласен. Но тут возникает вопрос: нельзя ли с оставшимися четырьмя основаниями Фергюсона разделаться так же, по-богемиковски лихо, и в итоге отыскать за ними более значимый корень западного превосходства, в отношении которого эти основания являются лишь инструментом и вспомогательным средством? Вопрос можно сформулировать несколько иначе: являются ли эти четыре института вполне самодостаточными, взятые в комплексе, или же они «работают» только при опоре на некоторый невысказанный принцип, который мы должны усвоить в первую очередь, чтобы наша попытка уподобиться Западу не свелась к бессмысленному каргокультизму?

Вполне возможно, что суть не в самих по себе институциях, а в тонких нюансах их реализации, которые восходят к некоему неназванному принципу. Вот эти-то нюансы как раз и важны, и они-то отличают Запад от Не-Запада. А если кто-то, прочитав популярную брошюру, захочет построить у себя Запад, внедрив эти институции без знания нюансов и исходного принципа, то получится «самолет» из жердочек, который никогда не взлетит. Мы в России это наблюдали и в советские времена, и в «лихие 90-е», и до сих пор «имеем счастье» наблюдать во многих сферах жизни. Получается, что в сознании туземцев и книга Фергюсона, и ее трактовка Богемиком легко могут обернуться очередными версиями каргокультизма, то есть навязывания неких волшебных ритуалов, которые внешне имитируют телодвижения цивилизованных людей, но на самом деле жизнь туземцев никак не улучшают, а то и ухудшают. Будет вам и «конкуренция», и «наука», и все остальное, но с помойки мы так и не сдвинемся, ибо «Дьявол в деталях».

Уличив меня в поисках некоего высшего основания для фергюсоновских институций, вы, конечно, можете выдвинуть обвинение в излишнем эссенциализме, платонизме и т.п. грехах, но чтение текста Фергюсона скорее подкрепило мои подозрения. Ибо сей автор не является фанатиком «концептуальной чистоты» и нередко в своих объяснениях выходит за рамки собственных постулатов, тем самым разрешая и нам не относиться к ним слишком буквально и всерьез. Особенно интересен его разбор такого «трудного случая», как причины различий между Северной и Латинской Америками. По Фергюсону, корень превосходства Северной Америки над Южной – в том, что на Севере ползунок распределения власти и собственности был несколько сдвинут от элит в пользу народа. Цитирую автора:

«Бывшие североамериканские колонии преуспели больше южноамериканских, потому что английские поселенцы на Севере выбрали такие отношения собственности и такой способ политического представительства, которые очень отличались от принесенных в Южную Америку испанцами и португальцами. (На Севере действовал режим "свободного доступа", в противоположность "ограниченному", при котором обществом управляют в интересах получающих экономическую ренту замкнутых элит.)… Северная Америка стала богаче Южной потому и исключительно потому, что английская модель, предполагавшая наличие широкого слоя частных собственников, а также демократию, работала лучше испанской модели, подразумевавшей авторитаризм и концентрацию богатства в руках немногих».

Фергюсон рассказывает о том, что в североамериканских колониях и в США вплоть до XX века «маленький человек» достаточно легко мог получить собственную землю и политические права, тогда как в Южной Америке земельные ресурсы «приватизировала» верхушка, и даже с началом антиколониальной революции от своей монополии на землю отказываться не собиралась. Поэтому, в частности, и попытка внедрения демократии здесь не удалась и привела только к хаосу: жесткое расслоение общества на ненавидящих друг друга лендлордов и бесправных батраков – негодный фундамент для стабильного республиканского правления.

Скрытые пружины России

Получается, что к четырем институциям Фергюсона-Богемика можно добавить еще один принцип: «элита должна делиться с народом властью и собственностью». Причем под словом «собственность» здесь понимаются не стеклянные бусы, автомобиль, жилище и прочие потребительские блага, а по-настоящему серьезный вид собственности – Земля и другие «средства производства». Если элита намерена оставить все себе, а массы подданных держать в качестве бесправной и нищей «мебели», то великих западных Соединенных Штатов у вас не получится, а получится, в лучшем случае, – полузападная Бразилия¸ а в худшем – криминальная Колумбия или скачущая Венесуэла (когда маятник качнется в обратную сторону). Заметим при этом, что у основания Латинской Америки стояли такие же европейцы, как и у основания Северной, и, более того, аристократически-элитарный компонент общества там был сильнее, чем на Севере, - что и позволило ему перетянуть одеяло на себя, оставив народ в бесправии, а будущее своих стран ограничить потолком «латиноамериканского образа жизни». Этот пример хорошо бы усвоить и переварить нашим отечественным элитаристам.

Технически, данный пример попадает у Фергюсона в главку, где разъясняется институция №3 – уважение к имущественным правам, как основание западного общества. Но равным образом его можно было бы рассмотреть и в главке про конкуренцию (институция №1). Наделение народа некоторой долей власти и собственности увеличивает градус экономической и политической конкуренции в социуме, в том числе и конкуренции между группировками самой элиты, которые теперь получают возможность апеллировать к народу, уже не вполне бесправному и бессильному. Получается, что необходимость «делиться с народом» возвышается по крайней мере над двумя институциями Фергюсона-Богемика, как некий важный нюанс или даже объемлющий принцип. Во всяком случае, этот принцип нуждается в самостоятельном озвучивании, поскольку та категория, в которую его поместил Фергюсон, явно слишком тесна для него, особенно в виду особенностей российской ментальности.

Последнее стоит пояснить. В России, в кругах правых и элитаристов, апелляция к западному имущественному праву нередко сводится к идее «святости частной собственности» и к необходимости защищать собственность элит от «алчущего быдла», «массы Шариковых». С этой точки зрения южноамериканские латифундисты, оставив свои народы без земли в XVIII-XIX вв., были в своем праве. Более того, они – молодцы, эффективно распорядились ресурсом: вместо того чтобы дробить землю и раздавать ее экономически неэффективным крестьянам, они учредили на ней прибыльные плантационные хозяйства, пользующиеся всеми экономическими выгодами масштаба. Вот только одним из последствий такого «эффективного менеджмента» стала принципиальная второсортность этих стран и полуколониальная зависимость от Европы, а впоследствии - и США, которые в XVIII-XIX вв. не боялись раздавать массу земли фермерам, закладывая тем самым основу будущего процветания и доминирования.

Откровения чиновника о работе

Интересно, что при обсуждении этой темы у Фергюсона волшебным образом всплывает идея «социальной мобильности», которая в российском контексте вообще никак не связана с темой «правовых гарантий собственности» и часто рассматривается как ее противоположность (с учетом большевистского опыта).

«Итак, ключом к успеху явилась социальная мобильность. Даже простой человек вроде Абрахама Смита мог буквально ни с чем приехать в американскую глушь и уже через несколько лет стать и собственником, и избирателем. ...В испанских колониях земля была распределена диаметрально противоположным способом».

Если вы подойдете к первому попавшемуся российскому «правому» и элитаристу и начнете ему объяснять, что фергюсоновская «защита имущественных прав» на самом деле расшифровывается как «более равномерное распределение собственности среди населения и обеспечение социального лифта для низов», то он вам устроит истерику на тему «хватит разводить советскую пропаганду». Поэтому представлять найденный нами у Фергюсона важный нюанс как частный случай применения категорий «имущественные права» и даже «конкуренция» было бы запутыванием российского читателя. В России принцип «нужно делиться властью и собственностью с народом» по умолчанию не связан с этими категориями, поэтому и умалчивать о нем нельзя. Попытка строить здесь Запад, умалчивая об этом принципе, неизбежно ограничит это строительство потолком Латинской Америки, и ни в какую Европу нас не приведет.

Франкфуртская школа, марксизм и толерантность

Попробуем более четко определить фундаментальный принцип, направляющий работу институций, конституирующих Запад. Формулировка «делиться с народом» кому-то может показаться поверхностной и даже «шариковской». Действительно, можно привести примеры весьма убогих и намертво отсталых обществ, где поддерживается полное равенство. То есть, будучи важным нюансом реализации институтов Фергюсона-Богемика, на роль «главной фишки Запада» этот принцип не тянет. Эту «фишку», по-видимому, вообще нельзя отыскать, если согласиться с Фергюсоном и историю Запада начинать примерно с 1492 года. Холмогоров в этом смысле совершенно прав, когда, в своей критике шотландского идеолога, предлагает обратиться к самым истокам европейской цивилизации, к античной Элладе:

«...Если относиться к «факторам Фергюсона» всерьез, то придется признать следующее. Исторический успех Запада был предопределен тем, что Западная цивилизация является одним из наследников древнегреческой цивилизации... Именно для вечно беспокойного авантюристического народа эллинов, разделенного на сотни враждующих друг с другом полисов — по одному на горную долину, конкуренция была основой жизни.

Чтобы не воевать бесконечно, греки изобрели формы мирной конкуренции — олимпиады, творческие состязания, театральные конкурсы, торговлю, риторику, политику и искусство красноречия. Греки же создали теоретическую и экспериментальную науку, заложили основы динамично развивавшейся медицины. Они сформулировали идею закона, который выше любого человека, включая царя, создали идею «демократии собственников», которую Фергюсон почему-то приписывает англичанину Локку, а их преемники римляне заложили основы неприкосновенности собственности.

Наряду с откровением Бога в Ветхом Завете, греческая культурная революция была главным событием, предопределяющим всю историю мира. И с тех пор цивилизации делятся на имеющие греческие корни и не имеющие таковых. Другими словами, успешность Запада была предопределена задолго до открытия Америки, и основами своего успеха Запад обязан просто тем, что был причастен к древнегреческому наследию — его духу инноваций, конкуренции, рационального познания мира и гражданского устроения общества на идеалах свободы».

Античная Европа, конечно, не смогла обеспечить устойчивость необходимых институций и не достигла такого триумфа, как Новая Европа, но без опоры на греко-римское наследие никакой «Новой Европы» вообще не состоялось бы. «Фишку» Запада логично искать в тех особенностях Древней Эллады, которые отличали ее от современных ей цивилизаций Высокой Азии. На этом более простом и контрастном материале и нюансы видны лучше. Для экономии времени и места, я сошлюсь на свою незаконченную книгу «Геополитика эпохи эллинизма» (в нескольких абзацах ниже идет пересказ соответствующей главы).

Путь зла

Древних греков наиболее ярко отличала от древневосточных социумов способность сочетать высокую, изощренную культуру с эгалитаризмом (под которым здесь понимается гражданское равноправие, сглаженность сословных барьеров, относительно равномерное распределение собственности, низкий социальный порог входа в политику и культуру). Это и есть наиболее существенное отличие Европы как от варваров (эгалитаризм без культуры), так и от цивилизаций Высокой Азии (культура без эгалитаризма). Древним восточным обществам в этом плане было свойственно колебание маятника. В эпохи расцвета ареал распространения высокой культуры ограничивался немногочисленной верхушкой.

Подавляющая часть населения прозябала в состоянии бесправных крепостных, и сколь бы талантов не скрывали в себе эти многомиллионные массы, этим талантам было суждено утонуть в навозе. Если же варвары и восставшие массы сокрушали иерархическое общество и восстанавливали эгалитаризм, то высокая культура уничтожалась вместе с ее хранителями. Потом стратифицированное общество снова возрождалось, «быдло загонялось в стойло», и все повторялось по второму кругу.

У греков все было иначе: культура открыта для масс, талантливые представители большинства имеют возможность приобщиться к накопленным сокровищам цивилизации. Не только в эпоху расцвета эллинской демократии, но даже в чопорную имперскую эпоху великим философом мог быть провозглашен, к примеру, вчерашний раб (Эпиктет), и с этим рабом потом носились высокопоставленные элитарии, конспектируя его лекции для потомков. Такой подход резко увеличивает количество полезных людей, вовлеченных в развитие культуры, - и не только в качестве творцов, но и в качестве изощренных зрителей и компетентных читателей, что немаловажно для стимулирования творцов. При этом культура отнюдь не деградировала до уровня «попсы» и сохраняла весьма рафинированные сегменты.

В итоге, если сравнивать общества по количеству людей образованных, культурных и компетентных, то маленькая Эллада многократно превосходила общества Ближнего Востока все вместе взятые. Этот приниц «кладите больше заварки» и привел в результате к доминированию эллинской цивилизации в ареале Средиземноморья. Смысл институций Фергюсона – как раз в том, чтобы обеспечить это «больше заварки» на институциональном уровне.

Черная аристократия сегодня

Сочетание элементов эгалитаризма и высокой культуры обеспечивалось у греков специфическими институциями полисного образа жизни. Наиболее ярко это проявилось в демократических Афинах, но в той или иной мере затронуло и остальные античные полисы, включая и те, которые считались «олигархическими», подобно Спарте и Риму. Знаменитая надгробная речь Перикла (в передаче Фукидида), где излагается доктрина, соединяющая эгалитаризм с просвещенным и культурным образом жизни, является манифестом не только Афинской демократии, но и Западной цивилизации в целом. Зачем ковыряться в каком-то Фергюсоне, если люди поумнее все тайны Запада выболтали еще две с половиной тысячи лет назад?

«И так как у нас городом управляет не горсть людей, а большинство народа, то наш государственный строй называется демократией. В частных делах все пользуются одинаковыми правами по законам. Что же до дел государственных, то на почетные государственные должности выдвигают каждого по достоинству, поскольку он чем-нибудь отличился не в силу принадлежности к определенному сословию, но из-за личной доблести. Бедность и темное происхождение или низкое общественное положение не мешают человеку занять почетную должность, если он способен оказать услуги государству.

В нашем государстве мы живем свободно и в повседневной жизни избегаем взаимных подозрений: мы не питаем неприязни к соседу, если он в своем поведении следует личным склонностям, и не выказываем ему хотя и безвредной, но тягостно воспринимаемой досады. …Мы развиваем нашу склонность к прекрасному без расточительности и предаемся наукам не в ущерб силе духа. Богатство мы ценим лишь потому, что употребляем его с пользой, а не ради пустой похвальбы. Признание в бедности у нас ни для кого не является позором, но больший позор мы видим в том, что человек сам не стремится избавиться от нее трудом.

Одни и те же люди у нас одновременно бывают заняты делами и частными, и общественными. Однако и остальные граждане, несмотря на то, что каждый занят своим ремеслом, также хорошо разбираются в политике. Ведь только мы одни признаем человека, не занимающегося общественной деятельностью, не благонамеренным гражданином, а бесполезным обывателем. Мы не думаем, что открытое обсуждение может повредить ходу государственных дел. Напротив, мы считаем неправильным принимать нужное решение без предварительной подготовки при помощи выступлений с речами за и против. …Одним словом, я утверждаю, что город наш — школа всей Эллады, и полагаю, что каждый из нас сам по себе может с легкостью и изяществом проявить свою личность в самых различных жизненных условиях». [Перевод Г.А. Стратановского]

Новое рождение европейской цивилизации тоже началось в относительно эгалитарных городах-государствах Италии, которые в XIII-XV вв. по многим своим чертам были ближе к древним античным полисам, чем к позднейшему сословному обществу эпохи Старого режима. Европеизация остальной Европы долгое время протекала через основание и рост относительно автономных самоуправляемых городов и инсталляцию в этих городах университетов.

Англия — наследник Венеции

В дальнейшем, по мере отживания городов-государств и становления государств-наций, европейским элитам удалось сохранить баланс между культурой и эгалитаризмом, постепенно расширяя причастную культуре долю социума и повышая тем самым «градус» исходного преимущества над Востоком. Если мы возьмем вторую четверть XX века, - эпоху максимального возвышения Запада (Севера) над остальным миром, - то различие, о котором мы говорим, доросло до такой степени очевидности, которая была характерна для эллинской эпохи. Типичный представитель Запада (Севера) в это время - человек, наделенный суммой гражданских прав, получивший, как минимум, среднее образование, приобщившийся ко всем достижениям человеческой цивилизации, а если у него были какие-то таланты и способности - то отобранный для продолжения образования, для вовлечения в науку, искусство, техническое конструирование. Типичный представитель Востока (Юга) в то время - темный, бесправный крестьянин, обреченный всю жизнь ковыряться в навозе, в то время как местные аристократы учатся в Оксфорде.

С тех пор многое изменилось, и даже самые дремучие восточные и южные элиты «дотумкали», что хоть как-то сравняться с Западом можно, только обеспечив массам населения доступ к образованию и культуре, а не удерживая их в роли «темного быдла». Для этого, в свою очередь, требуется ломка сословных и кастовых перегородок (и предрассудков) и насаждение элементов эгалитаризма. Все остальные «столпы» западной цивилизации могут сыграть свою роль только на подготовленной этим почве. Не случайно, кстати, наиболее эффективными в подражании Западу оказались народы из ареала Дальневосточной цивилизации (Япония, Китай, Корея). Для них в прошлом были характерны меритократические системы, основанные на демонстрации знаний и культуры, и открывающие социальный лифт для одаренных в этом отношении индивидов.

С тех пор как естественный для Европы полисный образ жизни отошел в прошлое, и до тех пор пока европейцы не вернутся к «полисному фундаментализму», гармоничное сочетание культуры и эгалитаризма является заботой национальных элит, как на самом Западе, так и за его пределами. Соответственно, успешность или неуспешность вестернизации определяется способностью данной элиты вовлекать массы в образование, культуру, творчество, сохраняя при этом оазисы, где сохраняется качество культуры, где она поддерживается в рафинированном и не «опрощенном» состоянии. Проблемы России стоит искать как раз в этой плоскости. Но здесь мы уже переходим ко второму вопросу.

Часть II. Что не так с Россией?

Сакраментальный вопрос о том, является ли Россия частью Запада, или представляет собой отдельную, во всех смыслах лучшую (или худшую) цивилизацию, имеет в настоящее время только историческое значение. Поскольку Россия давно и прочно вестернизирована, то в контексте обсуждения книги Фергюсона (для которого «западность» – всего лишь набор эффективных институций), адекватная постановка вопроса такова: «Какой частью Запада является Россия? Первосортной, второсортной или третьесортной?» Даже крайние шовинисты согласятся с тем, что на первосортный и образцовый Запад Россия сегодня не тянет. Соответственно, вопрос «Что не так с Россией?» в развернутом виде звучит так: «Почему Россия является второсортной, больной, отстойной частью Запада, а не первосортной и образцовой?»

Что такое Черная Аристократия?

При этом «неродной» для России характер западной цивилизации оправданием служить не может. Вот, например, Япония относится сегодня к первосортному и образцовому Западу, хотя начала путь вестернизации значительно позже России, а до этого без всяких сомнений вообще не принадлежала к европейской ветви цивилизаций. Еще более поразительный пример – Южная Корея. Китай свою «сортность» в качестве Запада за последние десятилетия тоже повысил до уровня, выше современного российского. Хотя как раз в случае Китая - налицо сохранение элементов яркой цивилизационной уникальности. На примере Японии, Южной Кореи и Китая хорошо видно, что привычная в России и на Украине постановка вопроса, когда следование по западному пути пытаются увязать с «урожденной» европейскостью русских (или украинцев), скорее запутывает и «уводит не в ту степь». Многие исконные традиции Дальневосточной цивилизации оказались не менее полезными в контексте усвоения западных институций, чем «урожденная» принадлежность других народов к европейской цивилизации.

Есть много авторов, которых раздражает любое сомнение в том, что Россия принадлежит не только Западу, но и «Европе», в узком смысле этого слова. Они вообще не видят смысла в рассуждениях на тему неевропейской природы русских, а особенно – русской элиты. Это понятно, и это следует уважать, поскольку весьма часто из умозаключения «Россия - не Европа» (или «не вполне Европа») следует вывод: «А и ладно. Давайте тогда захрюкаем и будем валяться в луже. Это наш выбор». Но возможен ведь и другой вывод. Первый шаг к излечению от алкоголизма - признать, что проблема существует. Пока алкоголик сам не осознал, что он болен, все усилия окружающих будут напрасны. Дискуссия о мере причастности России к европейской цивилизации насчитывает уже два столетия, и в нее были вовлечены столпы русской культуры. Само существование и популярность этой темы по сути и являются тем самым первичным осознанием: «Я - Ваня, и я - алкоголик», с которого начинается путь к выздоровлению в клубе анонимных алкоголиков.

Продолжительность и навязчивость внутринациональных дискуссий о европейской принадлежности русских - симптом, сигнализирующий о наличии проблемы. Русские, безусловно, европейцы, но проблемные европейцы, с каким-то глючком, вирусом в голове. Это вирус, помимо прочего, заставляет русских сомневаться в собственной европейскости, но вряд ли это единственный симптом болезни. Задача русских интеллектуалов - выяснить, в чем проблема, и принять необходимые меры предосторожности, чтобы защитить русскую элиту от внезапных «срывов» и «запоев».

Откуда деньги у Ротшильдов?

Хронический алкоголик вполне способен к осмысленному и плодотворному существованию, при условии жесткого воздержания от определенных действий. Нормальный человек может позволить себе «бокал токайского» по настроению, а алкоголик - не может, ибо результатом будет срыв и запой. Русская элита должна четко осознавать, что для нее является этим фатальным «бокалом вина», и иметь волю воздерживаться, как бы ни соблазнял ее пример западных коллег, которые это «вино», возможно, хлещут без всяких последствий целыми бочками. Нужно точно определить те вещи, о которых можно сказать: «что немцу - хорошо, то русскому - смерть».

Масштаб катастрофы, которая сокрушила Россию в XX веке, намекает на то, что червяк поселился в самой серединке яблока. Проблема - с самим средоточием западного цивилизационного выбора (как мы его определили), то есть со способностью верхнего слоя России делиться властью и собственностью с народом и обеспечивать устойчивое совмещение культуры и эгалитарности. Здесь будет уместно привести емкий комментарий Алексея Богословского:

«Фергюсон по сути ничего нового не сказал, просто спрятал главный фактор, общепризнанный в западной историографии, в один из шести. Трудовая этика подразумевала, что не только интеллектуалы, но и люди, занимавшиеся сложным физическим трудом, то есть ремесленники, имели право на личную свободу, оружие и политическую организацию в рамках городов. Всё это по умолчанию подразумевало право на определенную зажиточность, право в рамках коммуны (городской) самостоятельно регулировать свою жизнь, право перехода из цеха в цех и переезда из города в город. Понятно, что, если горожан начинали давить избыточными налогами и разрушать тем самым производственные и социальные нормы отношений, у горожан был ресурс к сопротивлению. Швейцарские кантоны это перенос городских прав на сельскую жизнь. Совсем не случайно швейцарцы стали успешно сочетать сельское хозяйство с часовым производством, которое нельзя было задавить поборами, то есть создать условия, когда после продажи партии часов у крестьянина не было денег на закупку сырья и деталей для новой партии.

Но столь же не случайно этот момент был произвольно выкинут Богемиком, поскольку нынешнее состояние Запада связано с попыткой отнять через монополизацию право на сохранение традиций в труде и мелком производстве. Причем, как мне рассказали про Австрию, сопротивление подобным наездам отчаянное, хоронить эту этику рановато. Но при таком наезде Богемика исчезает разница между Россией и Западом, поскольку в России наезды на трудовую этику русского народа были нормой. Ремесленников насильно переселяли, подавляли властью воевод цеховую организацию. Богачи имели право порабощать искусных мастеров в прямом смысле слова. Посессионные крестьяне, где мастера были зависимы не меньше крестьян, рубивших леса для производства древесного угля, крепостные художники и мастера работы по золоту, мебельщики, портные и так далее.

На Западе получилось, что капитализм мог выиграть конкуренцию у свободного производителя только за счет поднятия организации и технического обеспечения производства до необратимого уровня. В России, где города были под более сильным прессом власти, получилось нечто иное - производство лично зависимых крестьян оказалось убийственным для города. Городское население с 17-го по начало 19-го века упало с 13% населения до 8%. Сирота казанская - символ нищеты, вызванный разорением городов, чья производственная этика и личные права жителей оказались подавлены до потери ими конкурентоспособности. Более того, если брать ваш пересказ Богемика и пост Холмогорова, то обоих "цивилизованных" граждан просто тошнит от понятия протестантская этика, хотя в вольных городах католической Италии или Бельгии эта этика в производстве отлично существовала.

Когда прогрессивных граждан тошнит от свободы, необходимой для производственной конкуренции, похоже, они так и не поняли и душой не приняли условия, без которых современное, капиталистическое производство не возникло бы.

https://kornev.livejournal.com/531234.html?thread=17000738#t17000738

C чем я не согласен в этом рассуждении – обвинения в адрес Богемика в связи с тем, что он не счел важной институцию «трудовая этика». Все-таки мы пишем на русском языке и должны примеряться к российскому контексту. В России о «трудовой этике» больше всего любит рассуждать начальство, и понимает оно эту концепцию в весьма определенном ключе: «быдло должно усердно работать за Доширак, не требовать большего и беспрекословно слушаться начальство». То важное, о чем здесь говорится, уместнее отнести к фергюсоновской категории «имущественные и прочие права». А еще точнее, к теме «делиться властью и собственностью с народом», которая Фергюсоном насильственно «втиснута» в эту категорию (о чем мы говорили в первой части).

Откровения масона Раковского

Богословский, собственно, пишет о том, что на Западе на определенном этапе народ (горожане) удержал такую долю права на власть и собственность, которая позволила ему, как минимум, самоуправляться, прибыльно заниматься ремеслами и сохранять за собой плоды своего труда. Фергюсона (как и последовавшего за ним Богемика) можно обвинить лишь в том, что он заретушировал эту важную тему и не выдвинул ее на первый план, чего она заслуживает, особенно в российском контексте.

В истории России было только два периода, когда верхушка дала народу некоторое «послабление» от тотального бесправия, принуждения и грабежа, а также пыталась обеспечить гармонию между культурой и эгалитарностью. Во всяком случае, шла в правильную сторону, пока не споткнулась. Первый период - от реформ Александра II до катастрофы 1917 года. Второй - от позднего Сталина до краха СССР. Любопытно, что в обоих случаях катастрофический сценарий, сбивший страну с пути «правильной вестернизации», был запущен «сверху». В феврале 1917 года - со стороны российских элит и, в целом, образованного слоя. На исходе существования СССР ответственность за выбор наиболее деструктивного варианта декоммунизации тоже несет верхушка. Контрастный пример - Китай, который, преодолевая извращения коммунизма, не только не сбавил темпы развития, но, наоборот, именно в это время стал экономическим гигантом, а по уровню науки, высоких технологий и даже культуры далеко обогнал современную Россию.

Некоторые особенности допетровской истории России, а также периода, предшествующего Крымской войне, а также советского и постсоветского периодов, намекают на то, что верхушка России, независимо от происхождения и идеологии, побуждается к развитию только под угрозой физического уничтожения. Чуть только внешний мир дает ей возможность расслабиться, и она ясно показывает, какого рода игры ей интересны по-настоящему. А именно: жесткая сословная стратификация, отключение социальных лифтов, принуждение большей части населения к самым примитивным и неэффективным формам эксплуатации, которые обнуляют его экономический потенциал, перенаправление всех ресурсов на собственное потребление, роскошь и потлач. Этот «природный позыв» прямо противоречит западной цивилизационной доминанте и уподобляет Россию древневосточной деспотии.

Русский национализм 19 века

Но это только полбеды. Когда начинает «припекать», и до власти в России, наконец, дорываются прогрессисты-модернизаторы, они в своем хамском отношении к народу нередко переплевывают бар-сибаритов застойных периодов, и обнаруживают себя еще большими рабовладельцами. Это фундаментальная проблема российских модернизаторов, начиная с Петра I и кончая большевиками и реформаторами 90-х (приятным исключением были только освободительные реформы Александра II). Для ускорения модернизации российский ум желает применить государственное насилие. Сопротивляющийся народ – подавить, закрепостить, разорить, репрессировать. А это, как нетрудно понять, логически противоречит идее делиться с народом властью и собственностью, развивать конкуренцию в сфере экономики и власти.

Нельзя кого-то принуждать и подавлять, и одновременно давать ему ресурс для сопротивления, поскольку этот ресурс он сразу же направит против вашего принуждения. Российский модернизатор, любой идеологической окраски, решает эту дилемму всегда одинаково: подавить народ «для его же блага», отобрать у него остатки свободы, власти, собственности и человеческого достоинства в пользу прогрессорской верхушки, «хотя бы на время проведения реформ». Как мы теперь понимаем, прочитав Фергюсона, такими методами можно создать только «недозападную» Латинскую Америку, с ее каруселью перманентных кризисов и переворотов, не более того.

Неизбежный и страшный крах Российской Империи можно было предсказать еще в самом начале, узнав, к примеру, о таких «милых нюансах», как подъем индустрии силами крепостных рабов, насильно приписываемых к мануфактурам, или отчаянная петровская «война с бородами» (включая налог на бороды для крестьян). Реформы Петра, конечно, были противоречивы, и, помимо ужесточения гнета, там были элементы, связанные с предоставлением больших прав городскому среднему слою и специалистам. Но сам дух петровской модернизации содержал в себе величайшее презрение к подданным (включая элиты), к их рассудку и доброй воле, и в этом смысле был несовместим с задачей построения «первосортной» версии Запада.

«Подавление во имя Прогресса», лишение народа реальной доли власти и собственности иногда проводилось прямо, как в XVII-XVIII вв., иногда под соусом демагогии о «народовластии» (в СССР) и «демократии» (в ельцинской РФ). Как показывает опыт Петровской России, а также советский эксперимент, умелое применение кнута и пряника позволяет на какое-то время создать некоторое подобие фергюсоновских институций в отдельных нишах социума. Но без такого важного нюанса, как народ с властью, собственностью и гарантированными правами на руках, все это здание азиатского прогрессизма оказывается неустойчивым, выживает только при крайне грамотном «ручном» управлении и может рухнуть от малейшего потрясения или вообще на ровном месте.

Конспирология о КГБ и развале Союза

Те российские модернизаторы, которые сегодня находятся на скамейке запасных, особенно «правые» и «элитаристы», этот урок не усвоили и, придя к власти, будут пытаться осуществить очередную серию преобразований за счет народа, надеясь, что каким-то чудесным образом в итоге получится привести его на Запад, не поделившись реальной властью и собственностью. И оправданий для этого они найдут себе массу: «это ведь не правильный народ, а испорченный - совки, ватники, алкаши, азиатские метисы и т.п., для их же блага и блага их детей никоим образом нельзя уважать их право на власть, собственность и личное достоинство».

Дополнительным соблазном для них может стать тот факт, что на самом Западе в последние десятилетия идет наступление на экономические и политические права граждан, прежние институции сворачиваются или выхолащиваются, насаждается полицейщина и монополизация. Но накопленная инерция развития так велика, что старые страны Запада все равно остаются на коне, хотя из-за гандикапа, создаваемого играми своей элиты, разрыв в экономике и технологии между ними и догоняющими странами, особенно Китаем, неуклонно сокращается. Западные элиты могут позволить себе «покутить» какое-то время, повставлять палки в колеса западным институциям, и отделаться лишь минимальным ущербом, который впоследствии можно исправить. Но у России такого преимущества нет. Продолжение войны с экономическими и политическими правами народа разрушит последние остатки европейского и западного в нашем социуме, даже по сравнению с уровнем Латинской Америки, и элита окончательно втопчет страну в Африку.

Не следует путать повторяющуюся «глючность» российской верхушки с дискурсом «биологического вырождения» элит и т.п. У свежеиспеченной советской/постсоветской верхушки глюки проявились даже в большей мере, чем у старенькой дворянской. По-видимому, изъян содержится в культурной матрице. В самой русской культуре есть что-то такое, что «срывает резьбу» у человека, ассоциирующего себя с вершиной социальной пирамиды. Или, наоборот, в русской культуре нет чего-то сдерживающего и образумливающего, что помогает элитариям более полноценных западных стран.

Дефективна сама по себе российская элитарность, - не только по факту, но и по самой концепции. Как только русский-российский человек осознает себя «элитой», «солью земли» (или хотя бы мысленно вживается в этот образ), он неизбежно «заболевает головой», превращается в пафосного азиата (сонного или гиперактивного – не столь важно) и его сразу же нужно начинать «лечить от алкоголизма». Но кто же вылечит самих докторов?

Либералы и перестройка — проект КГБ

Это, на мой взгляд, и есть основная причина российской «хромоногости» по сравнению с другими, более полноценными западными/северными странами. Хронически больная российская элитарность вынуждена как-то лечить себя от себя самой как от тяжелой болезни. Обдумывая эту ситуацию, мы приходим к интересным сопоставлениям.

Не потому ли отцами-основателями русской нации была избрана такая конфессия, как православие, с его культом всеобъемлющего смирения, любви, терпимости к людям и преодоления гордыни? Многие наивно видят в православии некий «вредный фактор», вызывающий наше отличие от «настоящей Европы». «Ах, вот если бы русские были католиками или кальвинистами, с их духом капитализма…» Но на самом деле получается, что православие - это необходимое лекарство от настоящей русской болезни, и в этом качестве оно более полезно, чем любая другая христианская конфессия. Причем полезно прежде всего элите, для собственного самообуздывания, а не в видах «воспитания народных масс».

В указанной перспективе органично выглядит народническое самоуничижение русской интеллигенции второй половины XIX, и вершина этой тенденции - контр-элитаризм и «опрощение» позднего Толстого. Современные правые видят в этом «корень болезни», то, что в итоге стимулировало Революцию. Но, возможно, это был как раз интуитивный поиск лекарства, попытка компенсировать или преодолеть больные аспекты русской элитарности. Февраль 1917 года, в конце концов, учинили отнюдь не толстовцы, а люди иного душевного склада.

Я вполне согласен с пафосом Галковского, Богемика и других интеллектуалов, призывающих нас опираться на опыт дореволюционной России. И опираться надо, конечно же, прежде всего на самое ценное вместилище этого опыта, открытое нам, - на то, что всем миром признано как самый великий и сладкий плод русской культуры: на русскую литературную классику и ее великих творцов.

Прикладная евгеника Карла Цейса

Величайший гуманист Пушкин. Достоевский, защитник «маленького человека». Зрелый Толстой, с его народолюбием и опрощением, лично организовавший школу для крестьянских детей. Еще ранее - зрелый Гоголь, с его проповедью смирения, обращенной, по условиям того времени, не к неграмотному народу, а к образованной верхушке России. Все это выглядит как кусочки единого паззла, который творцы русской культуры так и не успели собрать в преддверии Катастрофы. Очевидно, речь шла об изобретении «волшебного эликсира», должного компенсировать врожденные дефекты русской элитарности. И направление этих поисков кажется логичным.

Если элитарное сознание, рождающееся в российском пространстве, одержимо желанием превратить народ в темных бесправных рабов, вопреки собственным стратегическим выгодам, то разумно будет компенсировать это комплексом вины. «Элитарный взбрык» сознания уравновешивается контр-элитарным культурным импульсом. «Правильный» русский элитарий должен стесняться собственной элитарности и изживать этот стыд через служение народу, поднимая народ до собственного культурного уровня. Такой «правильный» русский элитарий автоматически превращается в идеального вестернизатора.

В конце XIX века этот созданный классиками «компенсаторный механизм» зашел дальше простого морализаторства и у значительной части русской интеллигенции превратился в неотъемлемую часть социальной роли. Более того, - в часть опознавалки «свой-чужой». Но интеллигенция (в массе) - это не элита. Тем более сегодня, когда большая часть интеллигенции (включая врачей, учителей, инженеров) по статусу составляет самую незащищенную часть народа, а сам народ, в социальном плане, по большей части, из интеллигенции и состоит (см. «Типичный русский – кто он?»). Тот, кто захочет продолжить славное дело Пушкина, Достоевского и Толстого, должен будет внедрить «народнические» комплексы в самосознание и систему опознания «свой-чужой» настоящей социальной верхушки. Это единственный способ превратить Россию из третьесортной в первосортную западную страну.

В толстовско-достоевском идеале мы получаем «кающуюся» элиту, воспринимающую свою элитарность как «первородный грех», который нужно изживать службой на благо народа. Индивиды, не способные хотя бы имитировать этот «ханжеский» стиль поведения, опознаются как «чужие» и из элиты безжалостно изгоняются. И эта элита вынуждена постоянно противостоять соблазну «нормальной» западной - самоуверенной и «развращенной» - элитарности. Любопытно, что это описание напоминает нам социальную демагогию советского периода, «образ настоящего партийца» и т.п. Очевидно, некоторые черты «советского» были взыскуемы (и подготавливались) высокой русской культурой задолго до 1917 года. Реальная советская верхушка, впрочем, не смогла выдержать такую высокую планку.

О развитых и неразвитых народах

Снизим планку и мы, и перейдем к русской литературе «второго разбора» - к творчеству писателей-«деревенщиков» советской эпохи. Здесь многие начнут возмущаться, бросать помидоры: «Как же так, мы начинали разговор об условиях вестернизации, а теперь автор призывает учиться у деревенщиков, которые были врагами прогресса и звали народ из городов в деревню». На мой взгляд, неправильно винить авторов в том, что советский агитпроп использовал их творчество для своих утилитарных целей. Напомню, что советскому литературоведению удалось и многих авторов Золотого века задним числом превратить в «буревестников революции». Пафос «деревенщиков» все-таки антисоветский, направлен против насильственного большевистского прогрессорства. Архетипическая сцена «деревенской» литературы, по сути, воспроизводит дилемму, отраженную в последней части «Фауста» Гете, когда «железная поступь прогресса» наталкивается на протест маленького человека.

И у Гете в «Фаусте», и у «деревенщиков» (к примеру, Распутин, «Прощание с Матёрой») описывается одна и та же дилемма (близкая той, что описал Пушкин в «Медном всаднике»). С одной стороны – абстрактное прогрессорство «фаустовской» верхушки, которая «ради общего блага» желает построить плотину и затопить местность, а с другой стороны – право маленького человека сохранить свое достоинство, свою землю и расположенные на ней могилы предков. Удивительно, что деревенщики, несмотря на весь туман, которым были заполнены головы людей в советское время, сумели уловить эту ключевую проблему модернизации на российский манер.

Насильственные методы, применяемые ради цели «догнать и перегнать цивилизованный Запад», походя отбрасывают и подавляют то фундаментальное – права и достоинство маленького человека, - без чего полноценная цивилизация невозможна. Эта парадоксальная связка «деревенщиков» и Гете делает их законными представителями высокой европейской литературной традиции в советское время. Пожалуй, они были единственными европейцами в советской литературе. По уму, «советских деревенщиков» стоило бы причислить к «русским классикам Железного века» и называть «русскими писателями европейской ориентации».

Снизим планку еще круче. Сегодня у нас не «Железный», а уже «Навозный» век, и на общем циничном фоне даже приземленные колхозные «деревенщики» кажутся слишком выспренними и оторванными от реальной почвы. Высокие идеалы, гуманистические ценности – все это «лажа для лохов и терпил» («а шли бы вы на *** со своим Фаустом Гете»). Для того чтобы великие гуманистические истины русской литературы были понятны современным российским элитаристам, надо перетолковать их на языке скотного двора, с мычанием и хрюканьем.

Состояние науки в России подробно

В этом контексте, разницу между Западом и Россией можно уподобить разнице между благоустроенной фермой, где человеческому скоту обеспечены идеальные условия для продуктивности, и полуразваленным колхозным убожеством, где и животные страдают, и хозяин на грани разорения. И даже хуже: хозяин-лох пытается стричь шерсть с коров, доить овец и ждет, пока лошади снесут яйца. Охрану заведения от волков он поручил уткам, которые умеют только крякать, и в результате волки шастают целыми стаями и свободно пожирают скот. А виноватыми во всем оказываются, конечно, животные: «тупая скотина саботирует модернизацию!»

Многих возмущает, когда элита считает народ «быдлом», то есть сельскохозяйственным скотом. Но проблема России в том, что для местной элиты мы даже не быдло, а «охотничья дичь». О быдле рачительный хозяин заботится, чтобы повысить надои молока или настриг шерсти. Быдло хорошо кормят, чистят, лечат, благоустраивают ему стойло, отводят пастись на тучный выгул. Хозяин стремится получить от каждой породы скота именно то, к чему она предназначена по природе. «От каждого – по способностям, каждому – по труду». Если у тебя есть задатки к интеллектуальной деятельности, то мы тебя, скотинка, обучим, дадим тебе обустроенную лабораторию, - делай науку, изобретай. И вкусняшек тебе в кормушку положим – ешь от пуза. Если ты - животинка не талантливая, но трудолюбивая, то пристроим крутить мельничный жернов, и овсом не обидим. Громко кукарекаешь, повышаешь яйценоскость кур? - Садись в телевизор, за это тебе зернышек насыпем. А ты - зверек зубастый и отважный, будешь охранять ферму, прогонять волков, - вот тебе педигри целая миска. И т.д. и т.п.

Именно так устроен Запад, к этому он стремился (по крайней мере, в свои лучшие времена). Все эти «права человека», «идеалы демократии», «свобода и конкуренция», - на самом деле элементы системы, позволяющие создать для «быдла» оптимальные условия содержания, повышающие его продуктивность и мотивирующие на труд. Они не противоречат идее «стрижки овец», а наоборот, помогают сделать этот процесс более эффективным. В частности, они позволяют защитить скот, принадлежащий Хозяевам социума, от посягательств со стороны, от ущерба и расхищения, от произвола нерадивых пастухов нижнего уровня. Права на долю власти и собственности, которыми обладают граждане благоустроенного социума, можно сравнить с охранной системой сейфа.

Зачем разрушают систему образования?

Человек («скотоединица») для Хозяев социума – это как бы волшебный сейф, где прирастают их деньги (проценты на «человеческий капитал»). И чтобы никто другой не запустил руку в этот сейф, установлены замки и сигнализация. Если вор полезет в сейф, то его долбанет электрошоком. В этом смысл всевозможных «прав», которыми Суверен наделяет подданных, и оружия, которое он дозволяет иметь для самообороны. Смысл – не в абстрактном гуманизме, а в рачительном обустройстве «зверофермы», чтобы всякие гады и паразиты не мешали коровам вырабатывать молоко для Хозяев, а овцам – отращивать шерсть для Хозяев. В бесправной России все наоборот: замки со всех «сейфов» сбиты и каждый жулик может полными горстями выгребать из них то, что по праву принадлежит Суверену.

Главное отличие России от Запада в том, что местная элита, в массе, не хочет заниматься «рациональным сельским хозяйством» и рассматривает территорию как «охотничьи угодья», где можно и нужно палить во все живое. Она считает народ не собственным быдлом, о котором нужно заботиться, а ничейными дикими зверями. Вот стадо самоорганизовалось на солнечной полянке, кушает свежую траву, наращивает вес, - его бы заборчиком обнести и охранять от волков, но нет: охотники начинают стрелять, остатки стада скрываются в темной чаще, с жухлой травой и подкрадывающимися хищниками. Одного лося превратили в трофей, десять - пропало от бескормицы и волков.

Российские элитарии это по природе своей «охотники и собиратели», которые еще не пережили Неолитическую революцию, и это прописано в самой культурной матрице. «Реликтовые неандертальцы». То есть, Россия, по состоянию умов своей элиты, отстает от Запада не на 100-200 лет, как многие думают, а примерно на 10 тысяч лет. Поэтому процесс вестернизации, несмотря на природную одаренность народа, идет с постоянными сбоями и откатами назад. Надо думать о надоях и привесах, а барина тянет на «записки охотника». Пресловутый Сечин, кстати, яркий тому пример: охотится настолько интенсивно, что для переработки его трофеев потребовался целый колбасный цех. И это ведь не просто хобби: тут проступает базовое отношение человека к миру.

Об увлечении Сечина охотой в 2015 г. писал Forbes со ссылкой на источники. Тогда они рассказывали, что «каждые две недели, если нет аврала, Сечин охотится на крупного зверя: в России это чаще всего олень», и заключали: «чтобы трофеи не пропадали, мясу нашли применение». Поэтому в столовой одного из московских офисов «Роснефти» готовят колбасные изделия. В ассортименте до 16 разновидностей колбас, сосисок, сарделек, есть даже колбасный хлеб, писал Forbes.

https://www.vedomosti.ru/business/articles/2017/09/06/732589-kak-korzinka

Все, что России нужно, в конце концов, – заменить «элиту диких охотников» на «элиту просвещенных животноводов». Остальное потом приложится само собой. Возвышение Британии, кстати, началось с того, что ее землевладельческая аристократия (тоже «охотничье-разбойничья» по своим истокам) массово занялась промышленным овцеводством, - нарабатывали навыки, тренировались на овечках, учились любви к братьям нашим меньшим. Спикер парламента у них до сих пор сидит на тюке шерсти, в память об этой важной «школе управления». Постигнув суть разумного управления на примере овец, далее они смогли успешно состригать шерсть с сотен племен и народов по всему миру, а свой собственный народ привели к величию. Об этом нередко забывают, когда рассуждают о причинах, почему британцы первыми начали промышленную революцию, и вообще в своих институциях и образе жизни смогли стать образцом для всего цивилизованного мира.

Как и кто уничтожает образование в России

Если перейти со скотьего языка снова на человеческий, то фундаментальная болезнь российской элитарности состоит в том, что острая ненависть к народу не позволяет элите воспользоваться преимуществами рационального «человеководства» и применить во благо себе и стране весь тот колоссальный потенциал («человеческий капитал»), которым располагает русский народ и другие народы России. Они сегодня готовы все потерять, претерпеть любые унижения от внешних сил, но только не дать русскому человеку толику власти, собственности, успеха, право на безопасность и личное достоинство, без которых его потенциал не может реализоваться. Им глубоко противна идея инвестировать в природные таланты и трудолюбие народа, чтобы превратить страну в первосортный Запад.

Если умные, способные, совестливые люди где-то все-таки пробились сами собой и стали делать что-то общеполезное, то для элиты важно срочно это запретить, или поставить над ними начальником дурака и негодяя, чтобы обнулить их усилия. Финансирование давать тоже исключительно дуракам, негодяям и ничтожествам, а остальных держать на унизительной нищенской пайке. Система сверху донизу обустроена так, что человек, желающий реализовать свой природный потенциал, или просто наделенный трудолюбием, вынужден бежать в другие страны.

Новая генерация претендентов в элиту, с ее культом элитаризма, с верой в глупость народа и благостность его бесправия, точно так же заражена этим вирусом. Эта болезнь – главная причина катастроф в процессе вестернизации. Именно она обусловила невозможность превратить Россию в первосортный Запад, и, после серии сбоев и падений, уготовила ей участь полуколониального придатка с раздавленным апатичным населением.

http://portal-kultura.ru/articles/books/55512-manifest-zapadnogo-egoizma/

https://kornev.livejournal.com/531234.html

https://kornev.livejournal.com/531785.html

Опубликовано 14 Сен 2017 в 13:00. Рубрика: Внутренняя политика. Вы можете следить за ответами к записи через RSS.
Вы можете оставить свой отзыв, пинг пока закрыт.