Как можно объяснить «российскую» модель, когда впечатляющие технологические изобретения раз за разом наталкиваются на неспособность развить их в качестве инноваций? Мы наблюдали это в военной промышленности, когда Тула сначала в XVII, затем в начале XIX века была одним из крупнейших мировых центров по производству оружия; в железнодорожной промышленности, когда в 1847 году американские инженеры назвали Александровский завод в Санкт-Петербурге самым современным из тех, что они когда-либо видели; в энергетике, когда в 1870-е годы Лондон и Париж были ослеплены «русскими лампами», осветившими модные авеню; в авиации, где русские еще до Первой мировой войны создали комфортабельный пассажирский самолет; во время индустриализации, когда были построены крупнейшие в мире металлургические предприятия и гидроэлектростанции; в биологии, где в 1920-х – начале 1930-х годов русские были лидерами в «новом синтезе» эволюционной биологии и генетики; в полупроводниковой промышленности, в которой русские инженеры опередили в некоторых отношениях развитие мировой отрасли на целое поколение; в компьютерных технологиях, ведь Россия в числе первых создала одну из самых быстродействующих в мире ЭВМ; в лазерных технологиях, когда русские привлекли внимание мировой научной общественности своими исследованиями и получили за них Нобелевские премии; в космической отрасли, где русские первыми в мире вывели на околоземную орбиту искусственный спутник Земли и запустили человека в космос.

Во всех этих случаях высокий первоначальный потенциал идей не был реализован. Вместо этого мы раз за разом наблюдали то, что можно назвать не иначе как грандиозным провалом в попытках удержания ранее достигнутого преимущества. Как итог, современная Россия играет незначительную роль на международном рынке высоких технологий. И российские лидеры вновь вынуждены делать то, что делали их предшественники со времен Петра I: модернизировать свою промышленность.

Ни в одной другой стране мира подобная модель интеллектуального, творческого превосходства и вместе с тем технологической слабости не проявляется в такой мере, как в России. Это явление мирового значения, которое требует объяснения. Эта модель определяет судьбу России как государства, не только привыкшего к своей технологической отсталости, но и нашедшего оправдание для авторитарного стиля управления – от Петра I до Сталина и Путина.

Неспособность России поддержать технологическое развитие – это не просто глава в мировой истории развития технологий. Это важный ключ к ее политической и социальной эволюции, одна из причин, почему российские лидеры могут игнорировать демократию и призывать к насильственной модернизации через политическое принуждение, не отдавая отчета в том, что, поступая так, они только усугубляют роковую модель.

Россия представляет собой наглядный пример общего принципа, по которому единожды внедренная технология не распространяется автоматически, не становится неотъемлемой частью общего технологического развития. Чтобы поддерживать это развитие, требуется общество, способное оказать эту поддержку, стимулировать его, – общество, в котором инновация становится естественным процессом.

Россия до настоящего времени мало в этом преуспела, и в итоге во втором десятилетии XXI века бывший и действующий президенты страны – Медведев и Путин – раз за разом призывают к технологической модернизации. Тот же призыв звучал из уст многих их предшественников: Горбачева, Брежнева, Хрущева, Сталина, Ленина, Александра II, Екатерины Великой, Петра I.

Каково место России во всемирной истории технологий? Провалы в технологическом развитии – это, конечно, явление, свойственное не только России. Вопросам технологических неудач на Западе посвящена обширная литература{163}. В большей части она касается печально известных примеров технологий, которые изначально казались замечательными, но так и не добились признания.

Среди них первые вычислительные аналитические машины Чарльза Бэббиджа (1847–1849), видеомагнитофон Betamax компании Sony (1975), видеокамера Polyvision компании Polaroid (1977), карманные персональные компьютеры Newton компании Apple (1993) или сигвеи компании Segway (2001). Для интересующихся более далекой историей можно привести примеры «вертолета» или «танка» (1480-е годы) Леонардо да Винчи. Бразильцы до сих пор часто утверждают, что первым авиатором был Альберто Сантос-Дюмон (начало 1900-х годов), а вовсе не братья Райт. Во всех этих случаях блестящие изобретательские идеи не воплотились в коммерческий успех.

Является ли модель России, в которой технологические достижения сменяются невозможностью их практической реализации, просто еще одним примером феномена, с которым сталкиваются во всем мире? Нет. Неспособность России поддержать развитие технологий, которая с завидным постоянством длится уже больше трех сотен лет, к сожалению, придает ей отдельный статус. Ни одна другая страна не может похвастаться таким продолжительным рекордом как в положительном, так и в негативном смыслах.

Вместо традиционных объяснений технологических провалов, в основе которых лежат характеристики конкретных устройств, например «опережает свое время», «слишком дорогой», «отсутствует финансовая поддержка», «неудачный дизайн», «слабое продвижение», в случае с Россией стоит говорить о крупных социальных препятствиях на пути технологического успеха. Только этим можно объяснить провалы, имевшие место в течение столь долгого времени.

Причины, объясняющие это, можно подразделить на несколько крупных категорий: связанные с отношением общества к коммерциализации науки, политические, социальные, экономические, правовые и организационные. Некоторые из них, например отсутствие эффективного законодательства в области инноваций, очевидны и легко объяснимы. Другие, например фактор сложившегося в обществе отношения к инноваторам, трудно сформулировать однозначно. Но именно они играют очень важную роль.

Глава 11. Вопрос отношения общества к коммерциализации научных идей.

Одним из факторов, ограничивающих усилия России по развитию технологий, является отношение общества к коммерциализации научных идей. Он с трудом поддается анализу, его невозможно измерить в экономических категориях. В некотором смысле его можно назвать умозрительным. И все же вполне вероятно, что он самый важный из всех. Вплоть до настоящего времени русским так и не удалось в полной мере воспринять современную концепцию, согласно которой получение прибыли от технологических инноваций – занятие почетное, приличное и достойное уважения.

Мы воспринимаем ученого как человека, не имеющего корыстного интереса, который совершает свою работу на благо человечества. А предприниматель – это представитель буржуазии, который наживается на других. Российский ученый о своем отношении к науке и технологиям (социологический опрос, 2010 год)

В XIX веке, затем в советскую эпоху и, наконец, сегодня бизнес зачастую воспринимается русскими как нечто постыдное. Особенно это касается людей интеллектуального труда, представителей интеллигенции, которые считали (и зачастую по-прежнему считают), что заниматься коммерцией ниже их достоинства. В недавние постсоветские годы коррупционные связи успешных бизнесменов, в первую очередь олигархов, только усилили недоверие к бизнесу и бизнесменам.

Необходимо признать, что многие россияне не хотят западной, либеральной, конкурентной, рыночной системы отношений. Зачастую они мечтают о том, чтобы идти собственным путем, преследуя «высшие цели». Единственный ныне здравствующий российский лауреат Нобелевской премии физик Жорес Алферов говорил мне в декабре 2011 года, что считает распад Советского Союза «огромной политической, моральной и прежде всего экономической трагедией». Алферов – сопредседатель Консультативного научного совета фонда «Сколково» – российского аналога Кремниевой долины. Президент Владимир Путин тоже назвал развал Советского Союза «величайшей геополитической трагедией ХХ века». Подобные взгляды препятствуют вступлению России в современную глобальную высокотехнологичную экономику.

За последние 50 лет я совершил более сотни поездок в Советский Союз и Россию, их продолжительность в общей сложности составляет несколько лет. Я беседовал с несколькими тысячами русских ученых, инженеров, студентов как в формате официальных интервью, так и неформально. Только в период 2005–2013 годов я посетил примерно 60 университетов и исследовательских институтов по всей стране: от Санкт-Петербурга и Москвы до Томска, Новосибирска, Красноярска и Владивостока. Как инженеру мне было интересно общаться с инженерами и учеными. Тот факт, что я в свое время учился в МГУ им. М. В. Ломоносова, помогал в организации этих встреч. Я постоянно сравнивал увиденное в России с тем, что наблюдал в своем родном Массачусетском технологическом институте, где был профессором.

Когда я спрашивал студентов инженерных специальностей в MIT об их профессиональных целях, то получал самые разные ответы, но с удивительной частотой один звучал один: «Я хотел бы создать собственную хайтек-компанию и добиться успеха. Если у меня не получится стать новым Биллом Гейтсом или Стивом Джобсом, то по крайней мере я хочу создать достаточно ценную компанию, которую за хорошие деньги можно будет продать одному из действующих крупных игроков на этом рынке. Затем постараюсь найти идею и запустить новый стартап».

Могу ответственно утверждать, что я ни разу не услышал подобного ответа от российских студентов. Они, как и работающие ученые и инженеры, просто не задумываются над этим, хотя сегодня в России предпринимаются огромные усилия, чтобы изменить отношение общества к этому вопросу (подробнее – в заключительной части книги «Может ли Россия преодолеть свою проблему сегодня?»).

Мне всегда хотелось получить некую объективную информацию, способную подтвердить или опровергнуть мою точку зрения, основанную на личных наблюдениях. Найти подобную информацию довольно сложно. Однако кое-что мне удалось раздобыть. В 2010 году Европейский университет в Санкт-Петербурге проводил опрос среди российских ученых и инженеров по поводу их отношения к своей работе. Параллельно университет участвовал в более масштабном социологическом исследовании по данной тематике, которое проводил Университет имени Отто фон Герике в Магдебурге{164}. Несомненно, мне бы хотелось, чтобы было проведено больше интервью с учеными (их приняло участие в опросе всего несколько десятков), но все же и то, что удалось получить, вполне отражает общий образ мыслей.

Один из респондентов ответил: «В сознании [русских] людей отсутствует модель успешного ученого-предпринимателя. Мы воспринимаем ученого как человека, не имеющего корыстного интереса, который делает свою работу на благо человечества. А предприниматель – это представитель буржуазии, который наживается на других». (Респонденту был 41 год, то есть в момент распада Советского Союза ему было 21.).

Из ответа другого респондента: «Мы должны говорить о нашей неспособности коммерциализировать собственные продукты. Это не беда Советского Союза, это беда русского менталитета в целом… К сожалению, вплоть до настоящего времени в обществе не сформировалось положительного отношения к коммерциализации научных идей».

Один российский ученый (обладатель более 50 международных патентов) признался: «Я знаю, что у меня нет коммерческой жилки! У меня есть идея, и моя цель – реализовать ее. Когда мне удастся это сделать, когда я получу нужный результат, я опубликую научную работу или, может быть, запатентую свою идею. Что будет дальше – не мое дело. Попытки применить все это в бизнесе требуют очень много такой работы, которая мне неинтересна. А в результате другие люди [в других странах] воруют наши идеи. Сейчас, например несколько моих инноваций беззастенчиво используются компаниями в Китае и Израиле».

Другой молодой ученый ответил: «У нас нет культуры инноваций – нет опыта, нет традиций. Наши ученые продолжают оставаться советскими с точки зрения их отношения: для них бизнес – это что-то грязное. Наша научная культура практически не затронута предпринимательским духом»{165}.

Чем объяснить негативное отношение к коммерческим технологиям многих российских ученых? Ответ можно найти в необычном сочетании российских особенностей и устаревших идей, характерных для общеевропейской истории. Россия пострадала и от того и от другого: от старой общеевропейской болезни и от новой, присущей только ей.

В свое время в Европе с презрением относились к ремеслу торговца. Монархия, знать и церковь – все получали свой статус по праву наследования, а не добивались его или зарабатывали. Монархи правили государствами по божьей воле, а не благодаря личным способностям или достижениям; знать – из-за своего происхождения и роли защитников государя и государства. Церковь занималась духовными делами и давала религиозное обоснование существовавшего миропорядка. Этот порядок начал меняться в конце XVII века, сначала в Нидерландах, затем в Англии, Северной Америке, а потом уже и в остальных странах Западной Европы{166}.

В обществе укоренялась новая идея: можно быть уважаемым, даже заслуживающим восхищения гражданином и при этом получать прибыль от своего умения производить или продавать товары, предлагать услуги. В некоторой степени эта идея была связана с протестантизмом и зарождающимся капитализмом (тезис Вебера[40]), но в некоторых странах она развивалась и без этих сопутствующих элементов.

В Россию эта идея пришла гораздо позднее, чем в большинство стран Западной Европы. До самого заката Российской империи значимость монархии, знати и церкви превышала значимость буржуазии. Престиж был связан с силой, социальный статус купцов и предпринимателей был невысоким.

Протестантизм на территории православной России не имел распространения{167}, а капитализм, пришедший сюда в конце XIX века в изрядно урезанном с точки зрения Запада виде, пришелся не ко двору многим критикам: как тем, кто все еще был подвержен романтическим идеям крестьянского идеализма, так и тем, на кого оказали влияние марксистские идеи, пришедшие из Западной Европы{168}. Если успешными бизнесменами или финансистами оказывались евреи, еще одной причиной враждебного отношения становился антисемитизм.

К концу XIX века в России сложилось небольшое эффективное научное сообщество, но большинство ученых занимались «чистой наукой» и были слабо связаны с практической деятельностью (за редкими исключениями, каким был, например, выдающийся химик Дмитрий Менделеев){169}. Так сформировалась мощная российская математическая база (например, в области неевклидовой геометрии), а также базы в области теоретической физики и химии (но не в промышленности, основанной на этих областях знаний).

На образ мышления, превалировавший в России в последние десятилетия царского режима, наложился поток радикальных идей, крайне критичных в отношении капитализма, конкуренции и частной инициативы. Революционеры-марксисты, пришедшие к власти в России в 1917 году, были, безусловно, модернизаторами. Но основным двигателем модернизации они считали государство, систему государственного планирования, а не деятельность индивидуальных предпринимателей.

Таким образом, концепция новатора, получающего деньги за реализацию своих идей, распространение которой в царской России уже отставало по сравнению с большей частью Европы, в советской России окончательно сдала свои позиции и стала почти аморальной. В Большой советской энциклопедии приводится определение «буржуазии» как «правящего класса в капиталистическом обществе, живущего за счет эксплуатации труда наемных рабочих». А предпринимателям необходимо нанимать рабочих.

В 2006 году в новой российской энциклопедии прежнее определение заменила новая формулировка: «Буржуазия – это социальный класс, имеющий капитал». Тем не менее старое определение еще широко используется, да и новое едва ли можно назвать позитивным в части оценки роли буржуазии{170}.

Для российских ученых, работающих за счет господдержки в государственных исследовательских институтах, в том числе и в институтах Академии наук РФ, советская идеология, осуждавшая частное предпринимательство, не так уж неприемлема. Она дает им статус, в чем-то схожий с положением церкви в «добуржуазной» Европе: они жили в мире идей, и если их награда была обусловлена интеллектуальной деятельностью, то, как и в случае с церковью, она никак не была связана с практической реализацией этих идей.

Даже если некоторые ученые критически относились к политическому контролю, существовавшему в Советском Союзе, те из них, кто достиг высших должностей в своих исследовательских институтах, глубоко ценили особый статус, предоставленный им системой, включая доступ к магазинам спецобслуживания, больницам, санаториям, возможность выезда за границу. Особые привилегии, которыми пользовались ведущие ученые в Советском Союзе, независимо от их фактического вклада в экономику, помогают объяснить, почему, когда начался процесс распада Советского Союза, научная верхушка страны была в числе наиболее ярых защитников прежнего порядка{171}. И сегодня некоторые пожилые ученые с ностальгией вспоминают о своем положении в советское время. Они не хотят оказаться в мире экономической конкуренции.

В последнее время в России наблюдаются некоторые признаки изменения отношения к коммерциализации технологий. В российских бизнес-школах, на экономических факультетах университетов, в правительственных речах все больше говорится о «коммерциализации технологий»; появляются стартапы, бизнес-инкубаторы, научные и технические парки, «кластеры» для развития инноваций. Эта тенденция несколько слабее проявляется в научном сообществе, она пока не характерна для Российской академии наук, университетских факультетов точных наук. Но и там она постепенно начинает набирать обороты.

Совершиться этому переходу в России помогают несколько американских фондов. Американский фонд гражданских исследований и развития (CRDF), расположенный в г. Арлингтоне, в течение многих лет содействовал этому через офисы коммерциализации технологий, которые он помог создать во многих российских университетах, а также через специальную программу First Steps to Market Program («Первые шаги к рынку»). Программа The Eureka («Эврика»), запущенная в 2011 году, была ориентирована на те же цели и помогла наладить партнерские связи американским и российским университетам (в числе участвовавших в ней были Университет Пердью, Мэрилендский университет, Университет Калифорнии в Лос-Анджелесе, Нижегородский государственный университет и Санкт-Петербургский национальный исследовательский университет информационных технологий, механики и оптики).

Во время недавнего посещения последнего я слышал, как молодой выпускник описывал компанию, которую он хотел бы создать, чтобы при помощи электроники бороться с дорожными пробками, одной из главных проблем крупных российских городов. Программа «Эврика» финансируется Американо-Российским фондом по экономическому и правовому развитию (USRF), Американским советом по международному образованию, фондом «Новая Евразия». И, конечно же, еще одним важным игроком в процессе внедрения коммерциализации технологий должен стать фонд «Сколково».

Слабым местом всех этих усилий является то, что они не предполагают социальных реформ, необходимых для обеспечения устойчивого технологического развития. Как подчеркивают в своей недавней книге Why Nations Fail («Почему одни нации богатые, а другие – бедные») Дарон Асемоглу и Джеймс Робинсон, инклюзивные[41] политические и социальные институты – это мощные факторы, стимулирующие экономическое развитие{172}. В России, где у власти стоит одна политическая партия, где ограничивается деятельность независимых негосударственных институтов, где заставляют замолчать тех, кто критикует политическую систему, где средства массовой информации находятся под контролем, развитие таких институтов – задача не из простых. Как отмечал Егор Гайдар, премьер-министр российского правительства во время президентства Б. Н. Ельцина: «Российская политическая элита хотела позаимствовать военные и производственные технологии, а не европейские институты, которые были основой достижений Западной Европы»{173}.

В завершение «поведенческой» главы я должен отметить, что несколько человек, читавших рукопись этой книги, спрашивали меня: «Почему ты используешь понятие “отношение”, а не “культура”? Разве эта проблема не относится к числу культурологических?» Полагаю, я мог бы использовать и термин «культура». Но это понятие кажется мне несколько обобщенным, немного размытым (в широком понимании, как его используют в антропологии), чтобы передать то, с чем я постоянно сталкивался в беседах с русскими учеными: их критическим отношением к предпринимательской деятельности.

Я хотел заострить внимание именно на этом, использовав термин «отношение», потому что именно отношение этих ученых привлекло мое внимание и поразило гораздо больше, чем характеристики русской культуры в целом. Я хотел сделать акцент именно на отношении к прикладной науке и технологиям (в противовес фундаментальной науке и абстрактным идеям). Хотя, конечно, я мог бы применить и термин «культура», если бы он был интерпретирован читательской аудиторией соответствующим образом.

Глава 12. Политический режим.

Политическая проблема, если сформулировать ее совсем кратко, заключается в авторитаризме. Цари, лидеры Коммунистической партии, а теперь и лидеры постсоветской «суверенной демократии» формировали и формируют политику, обуславливавшую технологическое развитие страны, зачастую игнорируя законы рынка и лучшие мировые практики, которые, по крайней мере во многих аспектах, определили развитие технологий во всем мире. Разумеется, Россия не единственная страна, которая следовала ошибочным курсом в области развития технологий. Примеры неудачных политических решений можно найти в истории всех промышленно развитых стран: Германии, США, Японии. Однако Россия выделяется из их ряда частотой неудачных решений, а также глубиной их последствий.

Граждане, являющиеся сотрудниками международных организаций, действующие вопреки государственным интересам, также будут считаться лицами, совершившими государственную измену. Комментарий «Российской газеты», издания правительства Российской Федерации, официального публикатора государственных документов, к новому закону о государственной измене от 19 ноября 2012 года

«Политический авторитаризм» – это не то же самое, что «государственный контроль». Хотя централизованная государственная власть, как правило, не может похвастаться большими успехами в прогнозировании технологий, в демократических государствах она может играть полезную роль в их продвижении. Правительство Франции добилось успеха по крайней мере в некоторых общегосударственных мегапроектах, таких как создание сети скоростных железных дорог и электропоездов TGV, атомная энергетика.

В других случаях, например в попытке создать французскую Кремниевую долину – технологический парк София-Антиполис юго-западнее Ниццы, достижения были скромнее. Особый случай – Китай: здесь государственная власть и централизованная, и не демократическая. Фактически Китай – это самый большой вызов для основного тезиса этой книги, что технологии оптимальны, а их развитие максимально в условиях демократического правового общества{174}. Многое покажет будущее, но до сих пор Китай был гораздо более успешен в части расширения объемов массового производства, чем в создании собственных инновационных высоких технологий.

Мы уже убедились в том, что российские правители во все времена были более заинтересованы в развитии технологий, которые способствовали наращиванию военной мощи, производили неизгладимое впечатление на наблюдателей или приносили пользу элите, нежели технологий, направленных на улучшение российской экономики в целом. Эта модель сохранилась до настоящего времени.

Милитаризация деформировала технологическое развитие России. Петр I придал процессу модернизации России огромное ускорение. Но его изначальной целью было укрепление России как европейской военной державы, а не повышение качества жизни населения. Он модернизировал военные заводы, импортировал самые современные зарубежные технологии, и эти усилия принесли положительные плоды в ходе нескольких последующих войн.

После его правления преемники продолжали поддерживать военную промышленность, но уже эпизодически, в те моменты, когда устаревание оборачивалось военными поражениями, как это было после Крымской войны. Кроме того, цари и знать, контролировавшие эту область, непременно желали иметь в личном пользовании богато оформленное оружие. И некоторые наиболее талантливые мастера посвящали свои усилия не инновациям, не массовому производству оружия для ведения победоносных военных кампаний, а созданию роскошно декорированных экземпляров для удовольствия царственных и иных благородных господ.

Похожее желание использовать технологии, в первую очередь для того, чтобы произвести впечатление, очевидно и для Хрущева и Брежнева, которые настаивали на том, чтобы советские космонавты совершали показательные полеты, приуроченные к важным политическим датам, таким как съезд КПСС или годовщина Великой Октябрьской социалистической революции.

Вероятно, одна из самых опасных подобных демонстраций технологического превосходства имела место в 1963 году, когда Н. Хрущев приказал вывести на орбиту экипаж в составе трех космонавтов до того, как США произведут двухместный полет. Для выполнения этого приказа талантливому конструктору Сергею Королеву пришлось подбирать в экипаж космонавтов маленького роста, пренебречь осторожностью, не надевать массивных скафандров. Космонавтов разместили в небольшой капсуле настолько плотно, что они были похожи на сардин в банке. Это предприятие увенчалось успехом{175}.

Политические факторы существенно препятствовали внедрению инноваций на протяжении всей истории России. Русский пионер в области электроэнергетики Павел Яблочков, первый осветивший центральные улицы Парижа, долго прожил в этом городе и успел подружиться с российскими политическими эмигрантами, осевшими там, включая переводчика на русский язык книги Карла Маркса «Капитал». Этой связи было достаточно для подозрений царской полиции, после возвращения Яблочкова на родину за ним была установлена слежка.

Подобные примеры влияния политических факторов на инновации в изобилии можно найти и в советский период. Авиаконструктор Игорь Сикорский, спасаясь от репрессий, эмигрировал в США, где основал собственную, ставшую очень успешной, компанию. Один из создателей телевидения Владимир Зворыкин в 1919 году, во время Гражданской войны, уехал из России в США и работал на Вестингауза и корпорацию RCA.

Олег Лосев был пионером в области развития полупроводников и диодов, но из-за своего сомнительного социального происхождения (он был из дворян) и частной предпринимательской деятельности в 1920-е годы его возможности по внедрению своих инноваций в экономику были крайне ограниченными.

Инженер-химик Владимир Ипатьев был выдворен из Советского Союза и эмигрировал в США, где для компании Sun Oil Company разработал методы очистки нефти. Был вынужден эмигрировать и выдающийся генетик Теодозиус Добржанский, позднее он стал ведущим ученым Университета Рокфеллера. Этот список можно продолжать очень долго.

Сегодня Россия продолжает страдать от утечки мозгов: ученые и инвесторы уезжают за границу в поисках лучших условий работы. В преподавательский состав многих западноевропейских и американских университетов (особенно их математических и физических факультетов) входят бывшие российские граждане, которые оставили родину по тем или иным причинам.

Советский Союз достиг впечатляющих успехов в индустриализации, но эти достижения были существенно деформированы политическими составляющими. Сталин, например, в приоритетном порядке поддерживал развитие авиации, но при этом желал международной славы гораздо больше, чем эффективности в этой области. К 1938 году Сталин мог заявить о 62 мировых рекордах, установленных его пилотами по дальности, высоте и скорости полетов.

Ради установления этих рекордов летчики и авиаконструкторы шли на многое, создавали специально «заточенные» под рекорды самолеты, которые были экономически неэффективными, неспособными выдержать конкуренцию на мировом рынке. Но Советский Союз в то время пребывал в изоляции, страна не была активным участником мирового торгового рынка, так что вопрос конкурентоспособности создаваемых там самолетов с экономической точки зрения был не столь важным фактором. Но традиции в авиаконструировании, ставшие частью советской авиационной индустрии, поставили ее в очень невыгодное положение, когда Россия вышла на международный рынок.

Процесс индустриализации в СССР был серьезно деформирован политическими соображениями. Под лозунгом «завоевания природы» в отдаленных регионах, в суровых климатических условиях строились огромные города и заводы, неэффективные с точки зрения энергозатрат и транспорта. В результате сегодня Россия стоит перед невероятно сложной задачей: реорганизацией и перемещением значительной части своей промышленной инфраструктуры, если она надеется стать конкурентоспособной на мировых рынках, где определяющим фактором часто является именно экономическая целесообразность.

В постсоветский период российское правительство пытается осуществлять модернизацию более рационально. Оно объявило о приоритете высокотехнологичных проектов, таких как инновационный проект «Сколково», к реализации которого привлечены многие иностранные компании и университеты, в частности MIT. Однако политические проблемы никуда не исчезли.

Например, в ноябре 2012 года Государственная дума приняла, а Владимир Путин подписал, закон, расширяющий диапазон действий, которые могут трактоваться как государственная измена. Он включает в себя предоставление «финансовой, материальной, технической (выделено мной. – Авт.), консультационной или любой другой помощи» иностранным организациям{176}. Никто не знает, как будет интерпретироваться этот закон или насколько выборочно он будет применяться. Тем не менее теперь повод для беспокойства появился у российских ученых и инженеров, совместно работающих с зарубежными коллегами над проектами, имеющими двойное применение. Это беспокойство не содействует развитию свободной исследовательской деятельности и в итоге модернизации в целом.

Глава 13. Социальные барьеры.

Степень инновационных процессов напрямую зависит от социальной и географической мобильности общества, возможности людей жить там, где они хотят, их свободного движения в поисках оптимального расположения и ресурсов для своей технологической и экономической деятельности. Кремниевая долина в Калифорнии, высокотехнологичный кластер Route 128 в Бостоне, аналогичные районы в Израиле, Великобритании, других демократических странах возникли не потому, что правительства этих государств приказали своим гражданам отправляться именно туда.

Талантливые люди сами решили, что это оптимальные места, где они могут заниматься тем, чем им хочется. Конечно, в демократических странах государство стимулирует развитие инноваций в определенных регионах за счет налоговых льгот, других мер поддержки. Более того, обязывает промышленные и оборонные предприятия переводить туда часть своих сотрудников.

Россияне, достигшие возраста 14 лет, должны лично извещать органы Федеральной миграционной службы, если они переезжают в другой регион страны с намерением остаться там на срок больше 90 дней. Российское информационное агентство «Новости», 11 ноября 2010 года

Различия между авторитарными и демократическими странами – это зачастую вопрос о степени влияния государства, и эти различия очень важны. В демократических индустриальных обществах большинство перемещений наиболее активных инноваторов носит добровольный характер.

Со времен Петра I и до настоящего момента российское государство пыталось контролировать мобильность населения, как следствие, ограничивая инновационное развитие. Крепостное право ограничивало независимость тульских оружейников. Попытки покинуть арсеналы зачастую заканчивались суровыми телесными наказаниями, как мы видели на примере тульского рабочего Ивана Силина, которого до смерти засекли розгами за то, что он попытался бежать с завода. Огромная разница в судьбе Джорджа Стефенсона и Мирона Черепанова. Оба были родом из рабочих семей, оба создали действующие модели паровозов, но Стефенсону удалось привлечь частных инвесторов, переехать туда, где он смог найти рабочих, основать собственную компанию, в то время как крепостной Черепанов не мог о таком даже мечтать. Ему не удалось заинтересовать знатных хозяев в дальнейшем развитии своих инновационных идей.

И после отмены крепостного права российские граждане были в гораздо большей степени привязаны к месту проживания и работы, чем граждане западных индустриальных обществ. Контроль за этим осуществлялся как внутренний, так и внешний. Строго регулировались процесс отъезда за границу на учебу, мобильность «нежелательных» групп граждан: диссидентов, евреев, цыган. В разные периоды времени степень жесткости этого контроля варьировалась, а сообразительные люди обходили правила, зачастую благодаря взяткам или обману.

Тем не менее система существовала и работала. Великий русский математик Софья Ковалевская, не имевшая возможности поступить в российский университет, смогла получить высшее образование в Швейцарии благодаря тому, что заключила фиктивный брак с молодым российским ученым (в конце концов фиктивные супруги влюбились друг в друга). Граждане были обязаны регистрироваться по месту своего проживания в полиции, за «подозрительными» организовывалась слежка.

В царской России существовал внутренний паспортный режим. В паспорте указывалось официальное место жительства. Люди были обязаны носить паспорта с собой, полиция могла в любой момент потребовать их для проверки. Если российские подданные хотели отправиться в заграничное путешествие, они должны были известить об этом полицию.

Когда была построена первая железная дорога между Санкт-Петербургом и Москвой, вопрос, как регулировать перемещение по ней людей, стал серьезной проблемой для властей. Сначала пассажиры должны были приезжать на железнодорожный вокзал за несколько часов до отхода поезда, чтобы зарегистрировать поездку у полицейских. Позднее правила сделались менее жесткими, но до последних дней существования Российской империи человеку, желавшему покинуть свое постоянное место жительства на срок, превышавший определенное количество дней, требовалось получить разрешение полиции. Этот рычаг использовался государством для стимулирования процесса урбанизации или ускорения модернизации, например при строительстве Транссибирской железнодорожной магистрали.

В период революций 1917 года система прописки была отменена, но затем вновь восстановлена в 1932 году. Ее пережитки сохраняются и в постсоветской России. В эпоху Советского Союза каждый гражданин имел паспорт, в котором делалась отметка о месте его постоянного жительства. Существовали разные виды регистрации (например, «постоянная», «временная», «служебная»), мобильность населения находилась под контролем.

Часто гражданин мог жить в желаемом городе (таком, как Москва или Ленинград) лишь до тех пор, пока продолжал работать в конкретном месте (на определенном заводе или в министерстве). При этом ему зачастую предоставляли служебное жилье. Мысль о том, чтобы оставить работу ради того, чтобы заняться чем-то более инновационным в другом месте, или сменить работодателя, никому не могла прийти в голову. Такой человек потерял бы и жилье, и право проживать в этом городе.

В СССР осуществлялся строгий контроль за перемещениями иностранцев (когда я учился в Москве, я получил внутренний паспорт, в котором было указано мое место проживания, и меня предупредили, что я не имею права удаляться от города на расстояние более 45 км без специального разрешения милиции). Обычные жители не могли устроиться на работу, жениться, поменять жилплощадь, получить медицинскую помощь, государственное образование или пенсию без предъявления паспорта, а зачастую еще и трудовой книжки. Иногда обходить эти меры помогали взятки, обман (тот же фиктивный брак был возможностью переехать в другой город), но, тем не менее, определенные правила действовали всегда.

В условиях этих ограничений талантливый инженер, придумавший инновационную идею, ведущую к созданию нового рыночного продукта, знал, что шанс на ее воплощение появится только в том случае, если удастся убедить работодателя создать образец нового продукта. Если мы посмотрим на историю успешных инноваторов в других странах, негативные последствия подобного регулирования становятся очевидными.

На Западе некоторые из наиболее инновационных продуктов в таких сферах, как электроника, лазеры, программное обеспечение и компьютерные технологии, были созданы сотрудниками крупных корпораций, которые уволились из них, чтобы основать собственные компании. Многие потерпели неудачу, но небольшой процент добился грандиозного успеха, изменившего целые отрасли. Компании Intel и Apple Computer, нынешние гиганты компьютерной индустрии, были созданы именно таким образом (Гордон Мур уволился из компании Fairchild Semiconductor, а Стив Джобс – из Atari).

Советское государство пользовалось инструментом прописки для продвижения нужных ему проектов. Когда в 1950-х годах возникла идея основать новый научный городок в Новосибирске, советское руководство понимало, что убедить переехать туда признанных ученых из Москвы и Ленинграда будет очень непросто. Тогда был предложен необычный стимул, связанный с пропиской: ведущим ученым, которые согласятся помочь создать академгородок в Новосибирске, разрешалось сохранить постоянную прописку в родном городе, так что они могли иметь служебные квартиры и в Москве, и в Новосибирске (фактически у некоторых из них в Новосибирске были даже коттеджи, что в Советском Союзе было большой редкостью).

По всему Советскому Союзу были созданы закрытые научные города, допуск и проживание в которых находились под строгим контролем. Некоторые из них сохранились до сих пор. В советские времена в закрытых городах часто существовали особые системы снабжения и распределения, обеспечивавшие привилегии, недоступные обычным гражданам. Таким образом, система прописки могла быть использована и как кнут, и как пряник. К слову, новый инноград Сколково, который возводится вблизи Москвы, тоже обещает резидентам определенные привилегии.

В постсоветской России система прописки официально была отменена, но фактически сохранилась, хотя и в усеченной версии. Сейчас используется официальный термин «регистрация», но в народе ее по-прежнему называют «пропиской». Граждане России должны зарегистрироваться, если собираются пробыть в каком-то месте дольше 90 дней. Постоянное место жительства все еще указывается во внутреннем паспорте, проживание в частной квартире без регистрации является административным правонарушением. Иностранцы обязаны заполнять карту миграционного контроля и регистрироваться после того, как заселятся в отель.

В современной России система контроля за проживанием граждан не такая суровая, какой она была в советскую эпоху или в царской России. Но мобильность населения здесь по-прежнему гораздо ниже, чем в западных индустриальных странах. Отношение российских чиновников к мобильности населения очень напоминает отношение при советской власти. Людей на улицах все еще может остановить полиция, попросить предъявить паспорт и регистрацию. Особенно если речь идет о представителях групп, к которым относятся с предубеждением и подозрением, например о выходцах с Кавказа.

Большинство обычных российских граждан по-прежнему предпочитают оставаться жить в тех городах, где они родились. Гораздо более вероятно, что человек с высшим образованием родом, скажем, из Томска проведет там же всю свою жизнь, чем то, что образованный человек, например из Канзаса, Лиона или Манчестера, останется там до конца своих дней. Идея создать собственную компанию, найти для этого оптимальное место все еще малопривлекательна в России. На практике это препятствие для развития инноваций.

Глава 14. Правовая система.

Нормативно-правовая база в области изобретательства, которую обычно называют патентным правом, до сих пор привлекает внимание относительно немногого числа историков и социальных аналитиков{177}. Между тем за юридическими тонкостями и туманными казуистическими определениями скрывается тема первостепенной важности для современных государств, поскольку здесь поднимаются очень важные вопросы: насколько эффективно общество стимулирует инновации своих граждан и вознаграждает их, насколько надежно оно защищает права изобретателей? За всю историю Россия никогда не обеспечивала своим передовым гражданам ни адекватного вознаграждения, ни эффективной защиты.

Царская Россия была автократическим государством. Царь-самодержец обладал абсолютной властью, право купца или изобретателя получать доход от своего бизнеса или изобретения рассматривалось здесь как некая привилегия, но не как правовая норма, – это была милость, которая давалась человеку и могла быть легко отобрана. Предприниматель никогда не чувствовал себя в безопасности. Царь и ближайшие советники боялись того, что по-настоящему успешные предприниматели или промышленники обретут реальную власть. Поэтому царское правительство никогда не выдавало патентов в их международном понимании – только «привилегии на изобретение», а Россия никогда не присоединялась к международным конвентам в области патентования.

Патентная система добавила топливо интереса в огонь творческой мысли. Авраам Линкольн, 11 февраля 1859 года

Несмотря на то что Россия не имела эффективной патентной системы, аналогичной западной, изобретателям и предпринимателям все же предоставляли определенные уступки. В XVII–XVIII веках существенная часть концессий была предоставлена людям, занятым в торговле: иногда им давалось эксклюзивное право вести определенный вид бизнеса или торговать определенными товарами. Позднее, в XIX веке, привилегиями наделялись люди, которые предлагали новые продукты или виды бизнеса. В 1812{178}, 1833{179}, 1870{180} и 1895{181} годах в нормативно-правовые документы, касавшиеся области привилегий на изобретения, были внесены изменения.

Все они представляли собой, скорее, незначительные модификации общего принципа, согласно которому право на коммерческое производство продукта было связано не с правом собственности, которым обладал отдельный изобретатель, а с особой милостью, дарованной государством и служащей государственным целям. Только государство могло принять решение о том, стоит ли то или иное изобретение продолжения работы над ним. Конечно, в надежде стимулировать развитие инноваций любое государство управляет своей патентной системой. Однако царское правительство было гораздо меньше заинтересовано в продвижении бизнеса, чем в сохранении контроля и власти.

Процесс получения подобной привилегии был удручающе утомительным. Американский изобретатель, обратившийся за получением русского патента («привилегии на изобретение»), очень удивился, когда получил официальный ответ через несколько лет. Он поздравил русских чиновников с тем, что у них «хорошая память», и признался, что давно позабыл о своем изобретении{182}. Как заметил ведущий ученый в области патентного права в царской России, «изобретатель всецело зависел от милости бюрократической машины»{183}.

В итоге очень немногие получали привилегии на изобретение или хотя бы подавали заявки на их получение. В 1872 году в России было выдано всего 74 привилегии на изобретения, в то время как в США – 12 000 патентов{184}. Значительная часть привилегий на изобретения, почти 80 % их общего числа, была выдана иностранцам, которые хотели продавать инновации в России. Российские власти к иностранным предпринимателям относились с недоверием. Некоторые царские чиновники даже оправдывали сложность получения привилегий, называя это способом ограничения иностранного влияния в России{185}.

Продолжительность действия привилегии была короче, чем в других странах. Привилегию могли отозвать, если изобретение «не срабатывало», то есть если продукт не выводился на рынок{186}. Поскольку заручиться поддержкой инвесторов было в России делом очень сложным, срок действия многих привилегий на изобретение истекал, как правило, еще до того, как на свет появлялся новый продукт. Павел Яблочков получил привилегии на свою электрическую свечу в 1878 году; в 1879-м – на новые гальванические батареи, в 1880 году – на систему коммутации электричества. Однако найти финансовую поддержку в России он не смог, и выдающаяся инновационная деятельность Яблочкова не принесла в России никаких коммерческих результатов.

В начале XIX века возникла жесткая необходимость совершенствования механизма привилегий на изобретение. Эта инициатива пришла из текстильной промышленности, точнее, из ее прядильно-ткацкого сегмента, очень важного для российской экономики того времени. В конце XIX века Русское техническое общество, основанное в 1866 году и в котором преобладали промышленники и инженеры, начало лоббировать тему более адекватной защиты инноваций, подобной той, которая существовала в западноевропейских странах. Но царское правительство осталось при своем мнении. В результате между госчиновниками и изобретателями сложилось взаимное недоверие. Как писал один критик, «русский изобретатель сталкивался с практически непреодолимой стеной невежества и безразличия, и финансовые трудности только усугубляли ситуацию»{187}.

У русских изобретателей не было недостатка в блестящих идеях и оригинальных теориях, однако, чтобы претворить эти идеи в практические, действующие модели, им зачастую приходилось уезжать за границу. При этом если они уезжали, а затем пытались получить привилегию на изобретение в России, они сталкивались с дискриминацией. Международные конвенты по патентному праву проводились в 1873 году в Вене и в 1883-м в Париже. И хотя Россия отправляла на них своих представителей, страна отказалась присоединиться к международным конвенциям в данной области, не желая быть связанной никакими международными обязательствами.

Секретарь ученого комитета Министерства финансов А. Н. Гурьев в 1880-е годы открыто выступал за нелегальное копирование лучших западных технологий, причем под государственной протекцией. Подобная практика напрямую противоречила бы международным конвенциям по патентному праву. Но все равно среди заявок на получение привилегий на изобретения в России преобладали поданные иностранцами, а ввезенное из-за границы оборудование и приглашенные иностранные инженеры продолжали играть очень большую роль в российской промышленности. Это продолжалось вплоть до заката царского режима.

В советской России частная собственность была запрещена, и, как следствие, ей была чужда концепция «интеллектуальной собственности», принадлежащей некоему конкретному человеку. В. И. Ленин яростно критиковал западные патентные системы, обвиняя их в том, что они помогают капиталистам эксплуатировать рабочий класс, тормозят технологический прогресс за счет использования «превентивных» патентов (патентов, которые получают не для защиты нового продукта, а для защиты уже существующего, блокируя производство продукта-конкурента){188}.

30 июня 1919 года новое советское правительство издало Декрет об изобретениях, согласно которому все инновации объявлялись собственностью советского государства. Через несколько лет, в условиях нэпа, на свет появился новый закон, с более мягкой формулировкой. Однако еще через некоторое время вновь был введен запрет на интеллектуальную собственность для советских граждан, правда, иностранцам все еще предоставляли некоторые «патентные» права. В последующие годы (1930, 1931, 1941, 1951, 1959, 1961, 1966, 1968 и 1973) советское Положение об изобретениях и открытиях претерпевало изменения, однако его базовые принципы оставались неизменными: изобретения являются собственностью государства; советские граждане не могут иметь право на продажу инноваций или лицензий на них{189}.

Советское правительство настаивало на том, что этот закон более справедливый, чем принятые на Западе, так как «авторские сертификаты» выдавались отдельным изобретателям, а не компаниям, и эти люди получали скромную финансовую премию, если их изобретение признавалось особенно ценным для национальной экономики. При этом советским изобретателям не полагался период монопольного использования своего изобретения, они не могли создать собственный бизнес. Более того, именно государство принимало решение о том, было ли изобретение полезным и заслуживало ли оно премии. Как показывает практика, государство – о какой бы стране ни шла речь – не слишком хороший судья в подобных вопросах.

Поскольку целью советского закона об изобретениях было продвижение государственных интересов, сфера его применения была гораздо шире, чем в большинстве западных стран. Авторские сертификаты могли выдаваться не только за собственно изобретения, но и за «технические усовершенствования», «рационализаторские предложения», «научные открытия». Советский закон об изобретениях создал систему, которую в большинстве других стран назвали бы «ящиком предложений»: любая задумка, которая приходила рабочему в голову по поводу усовершенствования своего станка, любая научная идея могли претендовать на признание и авторский сертификат.

Конечно, решение о ценности поступавших предложений принималось руководством государственного предприятия, и предложения, нарушающие привычный ход вещей, обычно игнорировались: самые передовые технологии всегда идут вразрез с традиционными процессами. Это, замечу, одна из причин, почему на Западе они зачастую не получают продвижения внутри крупных компаний, а развиваются как стартап.

Самой интересной чертой советской системы авторских сертификатов было то, что она распространялась и на научные открытия, то есть на открытия в фундаментальных науках, которые, по крайней мере на начальном этапе, могли вообще не иметь практического применения. Джеймс Свонсон, подробно изучавший этот аспект советского положения об изобретениях, называет его «одним из тех исключительно советских институтов, которые имели смысл только в условиях централизованной социалистической экономики». Он полагает, что делалось это из-за «сверхпатриотичной потребности завоевать национальное первенство в науке»{190}.

Необычность ряда положений советского закона об изобретениях и открытиях натолкнула некоторых западных наблюдателей на мысль, что, возможно, он действительно «справедливее» западной патентной системы, которая зачастую была на стороне компаний, а не их сотрудников. (Примером этого может служить история Теодора Меймана и его лазера.) Один из исследователей советского закона об изобретениях Манфред Бальц пришел к выводу, что это закон «не менее справедлив… в своем отношении к творческим личностям». Однако, как продолжал Бальц, «вне сферы этого закона оказалась эффективность советской экономической системы»{191}. А именно в этом и была загвоздка. История наглядно доказала, что он оказался экономически неэффективным. Как отметил экономист Джозеф Берлинер, неспособность продвигать творческие идеи и инновации была фатальной ошибкой советской экономической системы{192}.

Отчаяние советских инженеров, не имевших возможности претворить свои инновационные идеи в жизнь, было, пожалуй, наиболее ярко передано известным писателем Владимиром Дудинцевым в романе «Не хлебом единым», вышедшем в 1956 году. В нем повествуется об инженере, который разработал более совершенный метод выпуска металлических труб и тщетно пытается привлечь к нему внимание своего начальства, других чиновников, которые должны были быть заинтересованы в усовершенствовании производства. Он узнает, что все в первую очередь заинтересованы в наращивании объема производства, потому что получают за это награды, и выступают против любых инноваций, которые подразумевают временную остановку конвейера. Роман Дудинцева затронул настолько больную тему для советских инженеров (а к тому времени это была самая многочисленная группа образованных людей в Советском Союзе), что стал бестселлером.

Только в последние годы, после распада Советского Союза, Россия начала движение в сторону внедрения патентной системы, похожей на ту, что действует в западных странах. В 1992 году в России был принят новый патентный закон, за ним последовала серия законов, указов и нормативных актов, касающихся вопросов интеллектуальной собственности{193}. Впервые в истории России российские граждане получили возможность иметь полноценные патенты на свои инновации, а не «авторские сертификаты» и «привилегии на изобретение». Однако в этой области по-прежнему остаются проблемы, связанные с недостатком правоприменительной практики.

Закон 1992 года был принят до начала приватизации промышленных предприятий. Потому прямые или косвенные права на значительное число изобретений исследовательских институтов, промышленных предприятий, инновационных компаний оказались в собственности государства. Когда позднее во многих промышленных отраслях была проведена приватизация, было очень сложно определить истинных владельцев интеллектуальной собственности.

В отношении военных разработок и технологий двойного назначения позиция государства была гораздо яснее. Согласно законодательству, права на этот вид интеллектуальной собственности, созданной за счет средств госбюджета, всецело принадлежат Российской Федерации{194}.

Однако в 1998 и 1999 годах по новому законодательству определение того, что составляет оборону и национальную безопасность, было расширено. Специальным постановлением правительства от 2 сентября 1999 года утверждалось, что эксклюзивные права на любые результаты научной и технической деятельности, финансируемой за счет средств государственного бюджета, принадлежат Российской Федерации, если только эксклюзивные права не были признаны ранее за кем-то другим.

Можно заметить важную разницу между нормативными актами по интеллектуальной собственности 1992–1993 и 1998–1999 годов. В более раннем случае права на интеллектуальную собственность имели отдельные организации, права же государства не были определены. В законодательстве 1998–1999 годов признание прав государства на интеллектуальную собственность уже стало нормой, исключения составляли случаи, в которых «права были признаны ранее за кем-то другим». Что означала эта формулировка на практике, было по-прежнему неясно.

Поскольку большинство объектов интеллектуальной собственности продолжало создаваться при финансовой поддержке государства, руководство исследовательских организаций пребывало в сомнениях по поводу своих прав на эти объекты. Подвижки в сторону прояснения и нормализации ситуации начали происходить в конце 2001 года, когда правительство Российской Федерации издало новый указ, согласно которому государству принадлежат права на интеллектуальную собственность, созданную за счет средств госбюджета, если эти права «напрямую связны с обороной и национальной безопасностью страны, а также на ту собственность, промышленное применение которой является государственной задачей»{195} (точное значение завершающей фразы было пугающе неясным).

Во всех остальных случаях права государства на результаты исследований и разработок будут передаваться либо организации, разработавшей инновацию, либо другому экономическому агенту.

В последние годы российское правительство не оставляет попыток создать в России нечто напоминающее западную патентную систему, и в этом отношении наблюдается определенный прогресс. В конце 2005 года был предпринят важный шаг по модернизации законодательства в области интеллектуальной собственности, созданной государственными фондами. 17 ноября 2005 года правительство РФ приняло постановление «О порядке распоряжения правами на результаты научно-технической деятельности». Оно усилило права исследовательских организаций на результаты исследований и разработок, финансируемых за счет бюджетных средств.

Еще более важный шаг был сделан 2 августа 2009 года, когда был принят Федеральный закон № 217, разрешающий коммерциализацию результатов исследований, созданных в бюджетных образовательных и исследовательских учреждениях, с сохранением прав на интеллектуальную собственность теми учреждениями, где проводились эти исследования. Это была попытка скопировать американский Акт о внесении поправок в законы о патентах и товарных знаках от 1980 года, который еще принято называть актом Бея – Доула. Согласно ему университеты могли сохранять за собой права на интеллектуальную собственность и на результаты своей исследовательской деятельности. После его принятия во многих американских университетах открылись офисы передачи технологий, стимулирующие коммерциализацию результатов исследований.

В последние годы в России с большим энтузиазмом восприняли идею офисов передачи технологий. В некоторых случаях этот энтузиазм даже превосходил американский. Некоторые в США критически воспринимают акт Бея – Доула: они опасаются того, что стремление к коммерциализации скажется на основной образовательной функции университетов. Но в России к подобной критике не прислушиваются{196}. К тому же в России существует ничем не оправданное мнение, что в США вопросы интеллектуальной собственности по-прежнему находятся в центре горячих обсуждений, особенно в таких областях, как цифровые технологии{197}.

Для России характерна тенденция к слепому копированию «завершенных систем» из других стран без понимания того, что эти системы вовсе не идеальные, что они находятся в постоянном развитии и содержат в себе острые противоречия. В своем порыве развивать коммерческое применение результатов научных исследований университетов и других исследовательских учреждений русские часто упускают из виду, что в большинстве западных университетов действуют жесткие правила, не допускающие неправомерного использования этих привилегий, коррупции, которая уже стала основной российской проблемой.

С наглядным примером этого я столкнулся в 2010 году, когда посещал факультет вычислительной техники одного из ведущих российских государственных университетов. Я узнал, что один из профессоров факультета параллельно возглавляет успешную частную компанию по разработке программного обеспечения. Когда я спросил его, где находится офис его компании, он ответил: «Здесь, в университете».

Другими словами, профессор попросту использовал оборудование, коммуникации и студентов государственного вуза в целях собственного бизнеса. Я поинтересовался, не считает ли он, что что-то должен платить университету за пользование его электроэнергией, помещениями, компьютерами, кадрами. На что он ответил: «Я ему ничего не должен. Они должны быть рады, что я у них работаю». Сопровождавший нас американский юрист был поражен и заметил: «По сути, здесь вообще нет никаких правил». Хотя мой родной институт, MIT, – известный коммерциализатор исследовательских результатов, подобное злоупотребление там было бы невозможно.

Таким образом, хотя за последние 20 лет Россия и добилась значительного прогресса в развитии законодательства в области патентного права, интеллектуальной собственности и коммерциализации технологий, ее законодательная система по-прежнему остается очень уязвимой и запутанной. Патентные законы до конца не апробированы, существуют неразрешенные противоречия между ними и остальной правовой системой. Предприниматели, профессура университетов, государственные служащие – все с легкостью нарушают правила игры, поскольку никто не знает точно, каковы они.

Предприниматели не чувствуют себя в безопасности, опасаясь, что если они приобретут слишком много власти и влияния, государственная машина обратится против них, как это произошло с одним из самых богатых и талантливых бизнесменов постсоветской России Михаилом Ходорковским. России еще предстоит проделать длинный путь, прежде чем в ней будет выстроена адекватная правовая система, регулирующая область инноваций и предпринимательской деятельности.

Очевидно, что влияние правовой системы на инновации не ограничивается только патентным правом. Предприниматели должны чувствовать себя защищенными законом во всей своей деятельности, а не только в использовании инноваций. Люди, обвиненные в преступлении, должны чувствовать, что у них есть шанс на оправдательный приговор. Тот факт, что вся российская правовая система подвержена политическому влиянию и что судьи не являются по-настоящему независимыми, поднимает гораздо более масштабные вопросы, чем законодательство в области патентования и интеллектуальной собственности.

Глава 15. Экономические факторы.

Отсутствие адекватной законодательной базы в области патентования является настолько очевидным препятствием к коммерциализации технологий в России, что некоторым может показаться, что это наиболее важная проблема из всех. Недавно один популярный автор назвал патентную систему «самой влиятельной идеей в мире», описывая ее как систему, которая, по словам Авраама Линкольна, «добавила топливо интереса в огонь творческой мысли»{198}.

Между тем возведение патентной системы в статус важнейшего стимула для развития инноваций является явным преувеличением. Правовая защита изобретений – один из многих побудительных моментов, необходимых для технологического прогресса. Поведенческие, социальные, экономические и политические препятствия играют в России настолько же значимую роль, как и отсутствие эффективной патентной системы. Изобретатель, даже с патентом, который не может найти инвесторов, обречен на неудачу.

После тщательного анализа становится очевидным, что причина, по которой Черепанов, Яблочков, Сикорский и Лосев не смогли добиться успеха в России, заключалась вовсе не в отсутствии патентной системы, а в недостатке интереса и поддержки со стороны инвесторов. В царской России инвесторов не существовало как класса, в советской России он был под запретом, а в постсоветской России пока еще очень слаб.

Какой тип экономической системы стимулирует инновации? В последние десятилетия западная экономическая мысль делает акцент на «инновационной экономике» в противовес классической экономической теории Адама Смита и «смешанной» теории Джона Мейнарда Кейнса. В условиях инновационной экономики основой роста являются технологические изменения, приводящие к росту производительности труда. Накопление капитала, которое раньше экономисты часто называли драйвером роста, теперь считается менее важным, чем инновации. Сегодня мы говорим об «экономике знаний».

Экономики стран ОЭСР преимущественно базируются на знаниях и информации. Сегодня знания признаются стимулирующим фактором экономического роста. «Экономика знаний», Организация экономического сотрудничества и развития{199}

В современной России немного действенных стимулов для инвестирования в высокотехнологичные проекты, гораздо менее рискованными являются вложения в отрасли добывающей промышленности, например в добычу нефти, газа, других минеральных ресурсов. Эти отрасли являются столпами, на которых держится современная российская экономика. (Сегодня объем добычи нефти в России равен аналогичному показателю Саудовской Аравии.) Преимущественное положение добывающих отраслей подавляет развитие инновационных проектов, оттягивает на себя доступный капитал. Некоторые экономисты называют этот феномен «ресурсным проклятьем». Чтобы преодолеть это препятствие, требуется коренное изменение экономических стимулов, однако российское правительство сих пор не предприняло в этом направлении активных действий.

По сравнению с другими развитыми странами в России доля финансирования инновационной деятельности со стороны бизнеса очень незначительна, доля же государственного финансирования в области исследований и разработок достаточно высока. В последние годы эта диспропорция не только не сократилась, она только увеличилась. В 2005 году валовые внутренние расходы на инновационную деятельность со стороны бизнеса составили 22,4 %, в то время как доля государственного финансирования была 60,1 %. Пять лет спустя, в 2010 году, доля бизнеса составила 18,3 %, а доля государства – 68,8 %{200}. (Для сравнения, в 2010 году в США доля государственного финансирования равнялась 27,1 %, а доля бизнеса – 67,3 %.) Таким образом, в настоящее время надежда на то, что Россия превратится в высокотехнологичную державу благодаря инвестированию со стороны бизнеса, становится все более призрачной, по крайней мере как следует из этих статистических данных.

Другими препятствиями к развитию венчурного инвестирования в России являются: дефицит опытных менеджеров, способных управлять венчурным капиталом; неразвитый рынок ценных бумаг; краткосрочный горизонт планирования существующих инвесторов; слабая защита интеллектуальной собственности; нежелание многих новаторов (ученых, инженеров) терять право управления своими инновациями; а также административные и правовые барьеры.

Как следствие всех этих препятствий, те немногочисленные венчурные инвесторы, которые все-таки работают в России, обычно выбирают объекты для инвестирования, руководствуясь родственными или дружескими связями. Кроме того, ненадежность доступных статистических данных часто затрудняет определение прибыльности инвестиций. Неудивительно, что крупные инвестиции получает очень небольшой процент новых компаний, финансы предпочитают направлять в уже действующие компании.

Тем не менее сегодня в России предпринимаются серьезные попытки снизить или совсем исключить эти барьеры для инвестирования в инновации. Государство создало несколько новых институтов и агентств, задача которых – стимулировать переход к «экономики знаний». Об этих усилиях мы поговорим в последней главе книги «Может ли Россия решить свою проблему?»

Глава 16. Коррупция и преступность.

Россия относится к числе государств с самым высоким уровнем коррупции в мире. Согласно Индексу восприятия коррупции, который составляет Transparency International, в 2011 году Россия находилась на 143-м месте из 180 стран{201}. Практика взяточничества здесь не нова: в царской России в определенные периоды коррупция вообще принимала легальные формы, а взятки местным чиновникам зачастую рассматривали как их основной источник дохода. Даже существовал исторический термин для этого способа содержания бюрократии – кормление[42]. Некоторые правители, например Петр Первый и Екатерина Вторая, пытались бороться с этой практикой, но вплоть до последних дней Российской империи коррупция была широко распространена.

Большинство россиян настолько привыкли к определенному уровню повседневного беззакония, что даже считают коррупцию особым путем России. Михаил Фридман, New York Times, 18 августа 2012 года

Советское руководство пыталось искоренить коррупцию, переведя получение взятки в разряд преступлений, которые карались смертной казнью. Но взятки по-прежнему оставались обычным явлением. Коррупция остается широко распространенной в постсоветской России. Согласно данным некоторых опросов, примерно половина взрослого населения России признает, что они хотя бы раз давали взятку. Плата за защиту («крышевание») стала неотъемлемой составляющей молодого частного бизнеса, который расцвел в крупных и малых российских городах после распада Советского Союза. Бандиты, а иногда и сами милиционеры предупреждали предпринимателей, что если они не заплатят им за «защиту», с их бизнесом может произойти неожиданная неприятность в виде разбитых витрин и украденных товаров. Большинство соглашались платить, считая, что так безопаснее.

Мой знакомый, Пол Тейтум, американский менеджер отеля «Рэдиссон-Славянская» в Москве, отказался платить за «крышу»; его застрелили прямо у отеля. Со мной произошел следующий случай: я ехал в автомобиле вместе со своим другом в Москве, когда сотрудник автоинспекции остановил его за какое-то несуществующее нарушение. Мой друг положил на приборную панель автомобиля водительское удостоверение и несколько денежных купюр. Инспектор проверил документы, взял деньги и отпустил нас.

Коррупция – это не только отток средств из российской экономики. Она напрямую влияет на способность страны конкурировать в области высоких технологий, снижая уровень качества, необходимый, чтобы выдерживать конкуренцию на международном уровне. Получение лицензий на запуск предпринимательских венчурных проектов требует разрешения от судебных органов, что зачастую подразумевает дачу взятки.

Договоры очень часто заключаются на условиях отката. Поступление в высшие учебные заведения и получение диплома часто сопровождается взятками. Мы видели печальный пример подобного явления коррупции в главе, посвященной авиации: в 2010 году «Российская газета» и New York Times обнародовали факт, что 70 специалистов известной авиастроительной компании «Сухой» давали взятки руководству технического университета за получение фальшивых дипломов. Репутация компании, которая пыталась вывести на международный рынок новый пассажирский реактивный лайнер, сильно пострадала.

Российские налоговые инспекторы и надзорные органы печально известны своим произволом: их поведение меняется в зависимости от «вознаграждения», которое они получают. Все это говорит о том, что в стране процветают не самые талантливые предприниматели и компании, а зачастую те, кто способен платить взятки, иногда благодаря тому, что они сами вовлечены в преступную деятельность.

Хотя уровень преступности сегодня в России не такой, как это было в начале 1990-х годов, он все еще достаточно высок. Уголовные преступления, такие как кражи и убийства, представляют проблему для многих стран, в том числе и для России, и для США. Однако в России коррупция и преступность влияют на предпринимательскую деятельность, являющуюся темой этой книги, в большей степени, чем во многих других странах. Любой успешный предприниматель становится вероятной мишенью для криминальных групп. В главе 10 мы уже говорили о том, что в 2011 году сын Евгения Касперского, вероятно, ведущего предпринимателя в области разработки программного обеспечения в России, был похищен с целью получения выкупа. Касперский перехитрил преступников, но это редкий пример подобного успеха.

Обвинения в коррупции были выдвинуты и против фонда «Сколково». Подробнее об этом – в главе 19. В феврале 2013 года на главу финансового департамента фонда инноваций «Сколково» Кирилла Луговцева и генерального директора ООО «Таможенно-финансовая компания “Сколково”» Владимира Хохлова было возбуждено уголовное дело по статье «Растрата»{202}. Президент фонда «Сколково» олигарх Виктор Вексельберг был обвинен в размещении средств фонда на личных банковских счетах{203} с целью получения незаконной прибыли[43].

Преступность и коррупция характерны и для самого российского руководства, что подавляет независимую гражданскую активность населения страны. Законодательство в области налоговых и экономических преступлений применяется очень выборочно и произвольно. Излюбленной тактикой правительства Путина при усмирении бунтарей и критиков является обвинение их в экономических преступлениях: наиболее ярким примером этого является история Михаила Ходорковского, но есть и множество других примеров. Осознавая, насколько легко можно пасть жертвой подобных перипетий, инженер или ученый, у которого есть инновационная идея, очень неохотно относится к перспективе создания собственного бизнеса. Очевидно, что подобное отношение является тормозом для инноваций.

Глава 17. Организация образовательного и исследовательского процессов.

Каким должен быть оптимальный формат организации исследовательской деятельности, чтобы достичь промышленных инноваций? Хотя никто не знает единственно верного ответа на этот вопрос, я возьмусь утверждать, что Россия не следует мировым трендам в проблемах организации базы знаний и последующего технологического прогресса. И за это она заплатила высокую цену. Взяв за основу некоторые ошибочные европейские тенденции в начале ХХ века, страна выстроила систему, сильной стороной которой является продвижение теоретической науки, а основной слабостью – внедрение этих знаний в практику.

Организационные причины этого еще не до конца понимаются и в самой России, и за ее пределами. Чтобы лучше их понять, необходимо взглянуть на мировые тренды в области продвижения технологического прогресса. Мы увидим, что некоторые проблемы, которые испытывает современная Россия, присутствуют и в других странах, а потому анализ возможностей их смягчения имеет общее значение{204}.

Если XVIII век был веком академий, а XIX – веком университетов, то XX век становится веком исследовательских институтов. С. Ф. Ольденбург, секретарь Академии наук СССР, в отчете советскому правительству в 1927 году{205}

В XVIII веке академии часто считались лучшим местом для работы ученых. В XIX веке сначала в Германии, а затем и в других странах все большее значение начали приобретать исследовательские университеты. Постепенно они потеснили академии в качестве места исследовательской деятельности в большинстве стран. Россия в этом процессе отставала. В ХХ веке в развитых странах получила развитие идея, что преподавание в университетах создает дополнительную нагрузку на талантливых ученых, мешает всецело посвятить себя исследовательской деятельности. Стала набирать популярность концепция исследовательского института без преподавания.

Во Франции одним из первых примеров учреждения нового типа стал Институт Пастера (1887); в Германии выдающимся примером стал Институт Роберта Коха (1891). В США ответом на запрос ведущих ученых на беспрепятственное проведение исследовательских работ стали частные фонды и отдельные богатые благотворители. Основные попечители науки в то время не отдавали себе отчета в том, что предоставление ученым всего, о чем они просили, не всегда идет на пользу государству.

В Нью-Йорке Джон Рокфеллер в 1901 году основал Рокфеллеровский институт, в котором, как он заявил, ученые будут «работать абсолютно свободно». Там не будет студентов, преподавательской нагрузки, заседаний разных комитетов, никаких внешних обязательств. После этого в США возникли еще несколько подобных институтов, включая Институт науки Карнеги в Вашингтоне, основанный на год позже Рокфеллеровского института, позднее, в 1930 году, появился Институт перспективных исследований в Принстоне.

Моделью для этих учреждений послужили новые европейские исследовательские институты, в частности в Германии и Франции. В случае с Рокфеллеровским институтом его попечители взяли в качестве примера Институт Р. Коха и Институт Пастера{206}. В Германии развитие институтов как мест для проведения исследовательской деятельности получило импульс с основанием в 1911 году Общества кайзера Вильгельма[44], предшественника современного Общества Макса Планка.{207}

В молодом советском государстве в 1920-е годы идея проведения плановых исследований под контролем государства была особенно перспективной, а исследовательские институты, не ведущие образовательной деятельности, казались наиболее удачным форматом для этой цели. После возвращения из деловой поездки по научно-исследовательским институтам Германии, Франции и Великобритании в 1926 году С. Ф. Ольденбург, непременный секретарь Академии наук СССР, подготовил отчет партийному руководству, в котором писал: «Если XVIII век был веком академий, а XIX – веком университетов, то XX век становится веком исследовательских институтов»{208}.

Планировалось, что Академия наук СССР, в состав которой должны были войти сначала десятки, а потом сотни подобных институтов, будет отличаться от научных обществ XVIII века и университетов XIX столетия. Она будет представлять собой своего рода «министерство науки», ядром которого станут научно-исследовательские институты, где ученые не будут обременены преподавательскими обязанностями, а всецело посвятят себя прогрессу научной мысли.

Некоторое время казалось, что создание сетей научно-исследовательских институтов было мировым трендом. Во Франции в 1936 году к власти пришло левое правительство, в котором преобладали социалисты и коммунисты. Оно было настолько впечатлено новым форматом ведения научной деятельности в Советском Союзе, что создало у себя в стране научно-исследовательскую организацию, частично скопированную с того, что было в СССР. Речь идет о Национальном центре научных исследований Франции (CNRS), который существует по сей день и представляет собой сеть институтов, не осуществляющих учебной деятельности и финансируемых за счет госудраства{209}.

Однако шло время, и привлекательность необразовательных институтов на Западе, в первую очередь в США, начала постепенно снижаться. Руководители академических структур начали осознавать, что преподавание, наоборот, стимулировало исследовательскую деятельность. У старших исследователей не было необходимости защищать свои идеи перед студентами, которые часто задавали очень неудобные вопросы, они зачастую погружались в интеллектуальный застой, бесконечно крутились вокруг одной и той же идеи. Научно-исследовательские институты в США, такие как Рокфеллеровский, Институт перспективных исследований и Институт науки Карнеги, постепенно становились исключениями из общего правила. Они определенно не являлись воплощением великой мечты некоторых из их основателей о новой модели ведения научной деятельности по всей стране.

В США исследовательские университеты не пришли в упадок, как предсказывали некоторые в Советском Союзе, а наоборот, превратились в самые мощные двигатели знаний, которые когда-либо существовали. Огромную роль в этом процессе сыграло федеральное финансирование, которое началось во время Второй мировой войны и продолжилось после нее. Союз университетов и федерального правительства в США оказался удивительно успешным в плане продвижения науки{210}. Конкурентный процесс на основе коллегиальной экспертизы и рецензирования, являющийся неотъемлемой составляющей при получении университетскими исследователями федерального грантового финансирования, представлял собой механизм гарантии качества проводимых научно-исследовательских работ.

Директору традиционного исследовательского института сложно уменьшить объем государственного финансирования, выделяемого кому-то из ветеранов своей исследовательской команды, даже если этот ученый уже очевидно не так успешен, как раньше. А вот Национальный научный фонд легко может отклонить заявку университетского исследователя, если независимые эксперты оценят ее отрицательно. Система финансирования исследований, сформировавшаяся в США после Второй мировой войны, просто эффективнее других систем.

Символическая демонстрация изменения отношения к необразовательным исследовательским институтам и исследовательским университетам произошла в 1953 году, когда попечительский совет принял решение о преобразовании Рокфеллеровского института в Нью-Йорке в университет, обучающий студентов{211}. Попечители провели анализ работы Рокфеллеровского института и пришли к заключению, что его потенциал не реализуется в полной мере. Довольно интересно взглянуть на комментарии, которые были приведены в отчетах того времени, и сравнить их с недавней критикой в адрес институтов Российской академии наук, которые были (и до сих пор остаются) преимущественно научно-исследовательскими структурами, не ведущими преподавательской деятельности (Российская академия наук остается ведущим центром фундаментальных исследования в России){212}:

«Исследовательские группы в институте были обособленными и изолированными».

«Люди постоянно занимаются одними и теми же идеями».

«Атмосфере в научных лабораториях не хватает той свежести, которую привносит молодой энтузиазм студентов».

«У студентов в основном нелепые идеи, но из сотни таких идей одна или две оказываются фундаментально важными».

В результате этой переоценки попечительский совет принял решение о преобразовании Рокфеллеровского института в Рокфеллеровский университет с ведением преподавательской деятельности. Достаточно большое число работников выразили несогласие с этим решением и отказались брать студентов. Однако в течение пяти лет стало очевидно, что они проигрывают в получении грантов своим коллегам, у которых в лабораториях были студенты. Это стало настоящим открытием, так как не преподававшие старшие исследователи поначалу считали коллег-преподавателей менее способными учеными. Однако они оказались успешнее в получении грантов, они открывали новые лаборатории, публиковали интересные статьи и научные работы. Как только эта разница стала очевидной, трансформация Рокфеллеровского института в Рокфеллеровский университет была окончательно завершена{213}.

В последние десятилетия в США явное предпочтение отдается исследовательским университетам как местам и для обучения, и для научной деятельности. Когда всемирно известному ученому-физику Ричарду Фейнману в Институте перспективных исследований в Принстоне предложили занять должность, свободную от преподавания, он отказался и заявил:

«Я вижу, что произошло с теми великими умами в Институте перспективных исследований, которых выбрали за их потрясающие интеллектуальные способности и которым дали возможность сидеть в этом замечательном здании около леса без необходимости преподавать, без каких-либо обязательств. Эти бедолаги сейчас могут сидеть и думать в полном одиночестве, верно?.. И ничего не происходит. У них нет ни одной идеи. Потому что нет настоящей деятельности и вызова… Студенты часто становятся источником нового исследования… Преподавание и студенты заставляют жизнь двигаться вперед. И я бы никогда не согласился занять позицию, которую кто-то постарался сделать удобной для меня и где мне нет необходимости преподавать. Никогда»{214}.

Еще одним подтверждением правоты такого подхода могут служить слова Роальда Хофмана, нобелевского лауреата, профессора химии Корнельского университета (а также иностранного члена Российской академии наук), который в 1996 году писал о преподавании и научной деятельности: «Они не только неотделимы друг от друга, но преподавание способствует улучшению качества научной работы… Я уверен, что стал лучше как исследователь, как теоретический химик, потому что я учу студентов»{215}.

Основанная на практике поддержка сочетания преподавания и исследовательской деятельности получила более веское подтверждение в 2011 году, когда в престижном журнале Science была опубликована статья, в которой приводилось сравнение двух групп аспирантов: тех, которые должны были преподавать и заниматься наукой, и тех, которые занимались только исследованиями. Авторы статьи делают вывод о том, что преподавание приводит к значительному улучшению исследовательских навыков. Аспиранты, которые и преподавали, и занимались исследованиями, демонстрировали «повышенную возможность выдвигать проверяемые гипотезы и проводить ценные эксперименты»{216}.

В России еще не пришли к пониманию всей значимости изменений в области научно-исследовательской деятельности. Необразовательные исследовательские институты Академии наук по-прежнему считаются более престижными и обладают бóльшими привилегиями, чем государственные университеты, которые традиционно изначально являются образовательными, а не исследовательскими учреждениями. В России нет выдающихся «исследовательских университетов». Даже Московский и Санкт-Петербургский государственные университеты, которые традиционно считаются лучшими в стране, занимают довольно низкие позиции в рейтингах продуктивности научно-исследовательской деятельности{217}.

Таким образом, аналогично тому, как Россия страдает от промышленной системы, унаследованной с советских времен и отличающейся крайней неэффективностью, точно так же она связана по рукам и ногам своей научно-исследовательской структурой, не соответствующей лучшим зарубежным практикам, которая не дает той отдачи, которая должна была быть. Научно-исследовательские институты, входящие в систему Академии наук, – это институты с низким «фактором влияния», согласно рейтингам, приводимым в мировой научной литературе.

В результате анализа развития технологий в России, которому посвящена эта книга, были неожиданно выявлены некоторые особенности западных технологий, с которыми здесь часто приводится сравнение. В России общественные ограничения (поведенческие, политические, социальные, экономические, правовые и организационные) часто становились причиной того, что многообещающие технологические идеи так и не получали своего дальнейшего развития. На Западе общество оказывало иное влияние, также не всегда положительное.

С одной стороны, акцент в западном обществе на конкуренцию, патенты, предпринимательство и экономический успех являлся драйвером развития технологий. С другой стороны, те же самые факторы были причиной бесконечной борьбы за первенство, продолжительных и очень дорогостоящих судебных разбирательств по поводу патентных прав, вражды между исследователями, которые в некоторых случаях раньше даже были близкими друзьями.

Острый конфликт, который получил название «войны токов», возник между Джорджем Вестингаузом и Томасом Эдисоном в США. Эдисон распространил дезинформацию об электрической сети переменного тока Вестингауза и заявил, что казнь на электрическом стуле была «вестингаузирована»{218}.

После изобретения транзистора в США трое ученых, которым обычно приписывается это открытие, – Уильям Шокли, Уолтер Хаузер Браттейн и Джон Бардин – вскоре серьезно поссорились, потому что Шокли присвоил себе львиную долю всех заслуг. Когда ученые встретились в Стокгольме для получения совместной Нобелевской премии, это был первый случай за очень долгий период, когда они разговаривали друг с другом.

После изобретения лазера у ученых, которым наиболее часто приписывается эта научная заслуга, – Чарльза Таунса, Артура Шавлова, Теодора Меймана и Гордона Гулда – возник похожий спор. Каждый настаивал на первенстве в изобретении лазера и пытался преуменьшить вклад остальных. Мейман писал:

«В реальной науке жесткая конкуренция за признание, почет и бюджет связаны воедино. Возможно, поэтому неудивительно, что реакция неудачливых соперников зачастую больше похожа на политическую игру, чем на науку, – грязные трюки и все прочее. Вероятно, большинство из нас меньше всего ожидает увидеть интриги в науке, но такова действительность»{219}.

Конечно, не обходилось без интриг и в России. Но поскольку система вознаграждений была там абсолютно другой, эти интриги носили иной характер. Так как у ученых не было возможности разбогатеть благодаря своим изобретениям, самыми желанными наградами были академический статус и политические связи. Два советских лауреата Нобелевской премии за изобретение лазера Александр Прохоров и Николай Басов не смогли работать вместе в Физическом институте им. П. Н. Лебедева, где они сделали свое открытие, так что в конце концов каждый стал директором собственного института. Таким образом каждый из них смог получить ту полноту власти, которой добивался.

http://ur-consul.ru/Smozhet-li-Rossiya-konkurirovatj-Istoriya-innovatsijj-v-tsarskojj-sovetskojj-i-sovremennojj-Rossii.html