Для начала мне хотелось бы привести два высказывания, которые взяты из разных по жанру и стилистике работ, но объединены очень характерным умона­строением авторов.

Первое высказывание принадлежит автору монографии, рекомендуемой сту­дентам и аспирантам политологических специальностей, а также политикам, препо­давателям, научным работникам и всем, кто, как сказано в аннотации, «интересуется реальной политикой и кому небезразлична судьба России» (автору, кстати, принад­лежит также несколько учебных пособий, по которым читаются курсы лекций в ряде ведущих московских вузов). На первых же страницах монографии, опубликованной в 2007 году, автор выражает полное согласие с тезисом Ф.Фукуямы о «конце истории» — некогда громко прозвучавшим, затем полузабытым, но, как постоянно приходится видеть, и поныне сохраняющим для многих политиков и политологов в России свою убедительность.

Подтвердив, вслед за Ф.Фукуямой, уверенность в том, что форми­рование либеральных ценностей завершает идеологическую эволюцию человечест­ва, автор далее пишет: «конец истории» следует рассматривать лишь как некую идеальную перспективу постиндустриального развития цивилизации, суть которой состоит в существенной, но не абсолютной универсализации политических систем, воплощающих в регулировании жизнедеятельности социума базовые либеральные ценности и принципы полиархической демократии и потому способных решить все фундаментальные проблемы человечества"[1].

Второе высказывание взято из научной монографии адресованной, прежде всего, исследовательской аудитории. Анализируя наиболее перспективные тенден­ции современного экономического развития ведущих стран мира, авторы делают та­кой вывод: «В период циклического подъёма 90-х годов XX в. в США впервые про­явились характеристики нового типа экономического развития, который получил популярное название «новая экономика... В течение века с четвертью (до начала 1980-х годов) экономика США находилась в состоянии рецессии 35% времени этого периода; с 1982 до 2000 г. — всего 4%. Можно предположить, что постепенное сгла­живание низших стадий экономического цикла, так же как и особый тип подъёма 1990-х годов, станет постоянной характеристикой ситуации начала текущего века»[2].

Итак, в обеих публикациях, по сути, утверждается, что выработанные совре­менным Западом принципы политической и хозяйственной организации позволяют преодолеть цикличность экономического развития, характерную для нескольких столетий истории индустриального производства, или даже вообще решить «все фун­даментальные проблемы человечества». Вопрос, следовательно, состоит только в способности той или иной страны сформировать у себя институты, позволяющие успешно адаптировать опыт Запада к местным условиям.

Сейчас нет необходимости обсуждать тезис о свойстве «новой экономики», созданной в США, сглаживать низшие стадии экономического цикла, как и о том, есть ли вообще основания говорить о «новой экономике» — с началом нынешнего кризиса об этом прогнозе его авторы, скорее всего, хотели бы поскорее забыть.

Речь идёт о другом — рамки разговора о характере кризиса, задаваемые сей­час в нашей стране на официальном уровне, в точности совпадают с умонастрое­ниями исследователей, выраженными в процитированных работах. То есть в высту­плениях высших должностных лиц России постоянно проводится мысль о кризисе как весьма ординарном для мировой экономике событии, выделяющемся на фоне ранее происходивших кризисов, хорошо известных экономистам и историкам, лишь своими масштабами и, возможно, глубиной спада. Россия, как подчёркивается, за истекшие два десятилетия стала частью мировой экономики, и поэтому кризис не мог обойти её стороной. Соответственно, перспективы восстановления экономиче­ского роста в нашей стране зависят от сроков преодоления мирового кризиса и, в первую очередь, от оживления рынка сырьевых товаров и повышения цен на углеводороды.

Чтобы убедиться в корректности такого изложения официальной точки зрения, обратимся, например, к одному из интервью Президента России — его беседе с главным редактором информационной службы НТВ 19 апреля 2009 года. Отвечая на вопрос редактора о состоянии жилищного строительства в стране в условиях кризи­са, Д.А.Медведев говорит: «Было бы самым плохим сценарием, а это, кстати, быва­ло в нашей истории, когда действительно разговорами о реформе политической сис­темы пытались подменить самые фундаментальные, самые главные для человека вещи: возможность заработать нормальные деньги, возможность прокормить себя, семью, спокойствие и безопасность на улицах, просто жизнь человека... Я считаю, что в период кризиса, полноценного финансового кризиса, мы скорее должны зани­маться главными задачами, а именно преодолением последствий этого кризиса, то есть решением насущных экономических проблем от макроэкономических до вполне конкретных, о которых мы с Вами только что говорили, — скажем, проблем жилищ­ных»[3].

Конечно, президент страны не должен в беседах с журналистами делать ка­кие-либо алармистские прогнозы. Но в данном интервью, как и в ходе многих других встреч с журналистами, как представляется, Д.А.Медведев не просто говорит то, что ему «положено по должности» — он отвечает вполне искренне. Президент дейст­вительно убеждён, что важнейшая историческая задача России — обеспечить спо­койствие и комфорт её граждан, живущих по европейским стандартам благосостоя­ния. Благополучная Россия в составе Европы — таким хотел бы видеть будущее страны Д.А.Медведев.

Примерно из такого же сценария исходят и авторы официальных документов, определяющих стратегию развития России на годы и десятилетия вперед. Даже весной 2009 года, через несколько месяцев после официального признания начала экономического спада в России, когда регулярно публикуемые прогнозы состояния дел в экономике еврозоны и США раз от раза ухудшаются, на сайте Министерства экономического развития РФ в прежнем варианте размещалась «Концепция долго­срочного социально-экономического развития Российской Федерации до 2020 года».

В этом документе утверждается: «За последние годы Россия восстановила статус мощной экономической и финансовой державы, подтверждая свое право находиться в группе крупнейших стран — мировых лидеров, как по динамике развития, так и по масштабам экономики». И далее говорится: «Мировой финансовый кризис, начав­шийся летом 2007 года и резко обострившийся во второй половине 2008 г., по всей видимости, серьезно изменит расстановку сил на мировых финансовых рынках, их структуру и принципы функционирования. Его осмысление требует определенного времени. При этом для российской финансовой системы данный кризис является не только источником проблем, но и источником новых возможностей[4].

Следовательно, масштаб максимально глубоких изменений, ожидающих ми­ровую экономику в предстоящее десятилетие, очерчивается экспертами Министер­ства экономического развития пределами новой конфигурации мировых финансовых рынков. Сохранение же самого типа экономической системы ни в коей мере не ста­вится под сомнение. Всё внимание специалистов, разрабатывавших концепцию, бы­ло направлено на анализ сценариев более эффективного встраивания России в сложившуюся систему мирового хозяйства. То есть ведущие аналитики министерст­ва «по умолчанию» приняли идею неизменности выработанных странами Запада хо­зяйственных норм, остающихся на неопределённо долгий срок общими принципами мировой экономики, а также преходящего характера кризиса, безусловно, изменяю­щего для России внешнеэкономическую конъюнктуру, но не грозящего какими-либо фундаментальными экономическими сдвигами.

Такая априорная уверенность руководства страны и многих аналитиков в оценке кризиса как события, неординарного по своим масштабам и последствиям, но не выходящего за пределы логики развития существующей экономической системы, далеко не случайна. Здесь мне хотелось бы сделать небольшое отступление и об­ратиться к совсем недавней истории, связанной с настоящим исследовательским бумом, который начался в нашей стране несколько лет назад вокруг идеи улучшения имиджа России.

Все мы хорошо помним, как примерно с 2005 года политологи, культурологи, специалисты по рекламе в один голос начали говорить о необходимости улучшения имиджа России в глазах зарубежной общественности. Тогда же авторы солидных журналов неожиданно обратили внимание на враждебное отношение Запада к Рос­сии и заинтересовались его причинами, а затем в один голос начали давать реко­мендации, как это отношение изменить.

Надо заметить, что об истории многовековой вражды Запада к нашей стране гораздо раньше, ещё в 90-е годы, исчерпывающе высказались авторы, относящие себя к патриотическому направлению, — достаточно назвать, скажем, известную ра­боту К.Г.Мяло «Хождение к варварам, или вечное путешествие маркиза де Кюстина». Но ведь даже в 90-е годы для аналитиков и публицистов, оппонировавших ещё политике «позднего» Горбачёва, а затем и Ельцина, тема восприятия России Запа­дом, какой бы она ни была политически актуальной, в теоретическом отношении не стояла особенно остро.

Ответ на вопрос о том, почему Европа враждебна России, был известен им, по крайней мере, со времён опубликования работы Н.Я.Данилевского «Россия и Европа». В статье «Хождение к варварам» К.Г.Мяло как раз и доказывает, что смена политического строя в нашей стране мало влияет на базовый мифологический образ России на Западе. Как и во времена Н.Я.Данилев­ского, и при СССР, и сейчас Запад продолжает воспринимать Россию в качестве «дурного Востока» — страны-антипода свободного Запада, населённой народом, не­равноценным в антропологическом отношении людям «цивилизованных стран».

Очень характерно, что в публикациях по имиджу начала 2000-х гг. практиче­ски не было упоминаний о статьях К.Г.Мяло. Обойти молчанием работу «Россия и Европа», конечно, было уж совсем неприлично, на неё ссылались и её цитировали, но выбор цитат более чем красноречиво показывал категорическое внутреннее не­согласие авторов с выводами Н.Я.Данилевского. Скажем, охотно приводились слова Н.Я.Данилевского о том, что у русских есть исторические основания считать себя «жертвой непрекращающейся агрессии Запада»[5]. А вот рекомендация Н.Я.Данилевского не брать на себя напрасный труд по просвещению общественного мнения Европы, поскольку Европа «сама без нашей помощи узнает, что захочет, и если захочет узнать», оказывалась неуслышанной.

То есть категорически неприемлемым оказывался, прежде всего, главный вы­вод Н.Я.Данилевского о чужеродности России для Запада, и для такого неприятия, конечно, имелись важнейшие причины ценностного и политического характера. Ведь Н.Я.Данилевский с полной определённость указывал на провиденциальные причины неприятия России Западом. А именно это не только не вписывалось в контекст, оп­ределивший появление в начале 2000-х гг. целой серии материалов по «имиджелогии», теории имиджа и имиджу России, но и прямо ему противоречило.

Можно утверждать, что характер этого контекста определялся появлением чётко сформулированного запроса со стороны политикообразующего класса России, запроса, которого раньше не было или он был выражен с гораздо меньшей настоя­тельностью. По всей вероятности, 2005 г. определил рубеж полного исчерпания того проекта, который последовательно реализовывался в России, по крайней мере, с 1991 г.

Ни политически, ни психологически политикообразующий класс не был готов признать, что для России закрыт путь вхождения в «мировую» — западную — цивили­зацию.

Политически — поскольку ради вхождения в «мировую цивилизацию» был раз­рушен Советский Союз, и в стране начался системный регресс.

Психологически признать тупиковый характер движения в сторону интеграции с Западом также было невозможно: за годы после ликвидации СССР правящая эли­та России потратила огромные средства и усилия на обустройство своего будущего в «нормальных», «цивилизованных» странах, приобретая за рубежом недвижимость, активы и вывозя в эти страны свои семьи.

Но если не было воли и готовности сказать — самим себе в первую очередь, — что места на Западе для России нет, то вполне можно было попытаться поискать паллиативный вариант поведения в ситуации постоянного, более чем определённо­го и многократно выраженного отказа Запада видеть Россию «частью Европы». Так появился запрос на рекомендации по улучшению имиджа России.

Для политических сил, сознательно пошедших на разрушение СССР, проект «вхождения России в Запад» был основным — другого политически и психологически приемлемого проекта у них нет. В такой ситуации усиленный поиск средств улучше­ния имиджа страны стал тактическим ответом её политикообразующего класса на стратегический по характеру вызов — вызов бытию России в современном мире. Пус­тоту на месте стратегического проекта «Россия в XXI веке» попытались заполнить тактическим проектом «имидж России», вместо разговора с обществом о будущем страны было предложено рассмотреть, как воспринимают Россию за рубежом и по­чему большинство материалов о России носит открыто негативный характер. Пси­хологи назвали бы подобный приём вытеснением — болезненная проблема не только не обсуждается, но её существование вообще не признаётся, она вытеснена в глубины психики.

В начале этого десятилетия, как и в 90-е годы, политикообразующий класс России отказался от предъявления обществу внятного масштабного проекта, попы­тавшись заменить стратегическое целеполагание проблематикой образа России в западном информационном пространстве. Нынешние официальные рамки обсужде­ния глобального кризиса, по сути, определяются той же логикой — логикой встраива­ния в западный проект, когда усилия должны направляться лишь на улучшение ус­ловий вхождения в «европейский дом» или «мировой рынок», уже сформированный на универсальных принципах демократии и экономической эффективности. Соот­ветственно, основной линией экономической политики остаётся реагирование на из­менение внешнеэкономической конъюнктуры и выжидание её более или менее ско­рого улучшения.

Какие бы суждения о природе и последствиях кризиса ни высказывались в среде экспертного сообщества, для политиков высокого ранга до сегодняшнего мо­мента остаётся приемлемым только прогноз выхода из кризиса с сохранением преж­него качества системы. Не успел, скажем, руководитель главного финансового ве­домства страны, А.Л.Кудрин в середине апреля заявить в интервью журналистам, что таких благоприятных внешнеэкономических условий, какие были у России в 2000-2004, не ожидается ещё как минимум лет десять, а, возможно, и пятьдесят, как премьер-министр, В.В.Путин тут же объяснил столь мрачный прогноз стрессом, ко­торый испытывал в тот момент министр финансов.

Между тем для многих аналитиков, как в России, так и в странах, ставших эпи­центром нынешнего кризиса, очевидно, что неожиданная откровенность министра финансов России объясняется не столько стрессом, сколько хорошей осведомлён­ностью о состоянии дел в глобальной финансовой системе. И, как следует полагать, на взгляд министра картина такова, что ни о какой заурядности кризиса говорить не приходится. Надо напомнить, что современная экономическая теория считает не­возможным горизонт прогнозирования в пятьдесят лет — такими цифрами оперирует лишь экономическая история. Следовательно, обозначенный в интервью министра финансов временной промежуток может означать только, что речь шла о предстоя­щем в ближайшем будущем длительном процессе глубоких качественных транс­формаций мировой экономики (а также, добавим, политики и социальной сферы).

Собственно, если внимательно посмотреть, в каком ракурсе обсуждают ны­нешние события зарубежные политики и экономисты, а также многие эксперты в России, то окажется, что речь идёт именно о смене эпох. В зависимости от сфер ин­тересов исследователей, прогнозы предстоящих кардинальных изменений прораба­тываются в рамках двух основных сценариев: смена типа финансово-экономической системы и завершение истории самой индустриальной цивилизации.

В качестве примера сценария первого типа можно привести выводы, сделан­ные С.Сассен, профессором социологии Чикагского университета, автором ряда широко признанных работ по глобализации. Выводы тем более характерные, что С.Сассен сделала успешную и весьма типичную академическую карьеру, выражая в своих публикациях взгляды, которые ни в коей мере нельзя назвать радикальными. Так вот, по мнению С.Сассен, «отличие нынешнего кризиса ото всех предшествую­щих состоит... в том, что финансиализированный капитализм достиг пределов своей собственной логики.

Благодаря финансиализации он чрезвычайно успешно извлекал прибыль из всех экономических секторов. Финансиализация внедрилась в настолько значительную часть каждой национальной экономики (особенно это касается разви­тых стран), что в этих экономиках почти не осталось областей, куда можно было бы двинуться с целью извлечь нефинансовый капитал и тем самым спастись. Оставшаяся часть экономики не могла обеспечить финансовую систему в целом таким ко­личеством капитала, которое бы удержало ее на плаву»[6].

Но если в мире практически не осталось неосвоенных капиталом сфер, то это означает только одно — необходимость перехода к принципиально новой экономиче­ской парадигме. Как полагает С.Сассен, миру предстоит ответить на два вызова: дефинансиализация крупнейших экономик и «необходимость выйти за пределы ны­нешней капиталистической модели». Хотелось бы особо подчеркнуть последнюю фразу — «необходимость выйти за пределы нынешней капиталистической модели». Ведь ровно о том же в начале нынешнего года неоднократно говорили лидеры ве­дущих стран Евросоюза — президент Франции Н.Саркози и канцлер Германии А.Меркель. Существующую модель капитализма они назвали аморальной и подле­жащей замене.

Получается разительный контраст: и академические эксперты, и политики са­мого высокого ранга на Западе задают метафизический масштаб осмысления кризи­са, соглашаясь относительно неизбежности демонтажа нынешней капиталистиче­ской модели, а в России политические руководители страны остаются «прагматика­ми». Всё внимание они отдают переговорам и совещаниям о новых путях транспор­тировки российского газа потребителям Западной Европы, состоянию дел в россий­ской автомобилестроительной промышленности, подготовке к зимней Олимпиаде в Сочи — но только не грядущей смене системы и месте в ней России.

Между тем сценарий глубокого изменения существующей финансово-экономической архитектуры мира отнюдь не является окончательным словом в ана­литике, посвященной грядущим трансформациям. Немало число авторов прогнозов на предстоящие десятилетия идут гораздо дальше и предсказывают неизбежность исчерпания потенциала индустриальной фазы экономики в целом.

Из отечественных аналитиков, как представляется, смысл тектонических сдви­гов, ожидающих мир в предстоящие десятилетия, наиболее адекватно выразил С.Б.Переслегин. Согласно его выводам, феномен глобализации служит лишь прояв­лением действительно всеобъемлющего процесса, который на ближайшие десяти­летия определит мировую политику — процесса глубокого кризиса индустриальной фазы и предстоящего завершения эпохи промышленного развития. «Метафориче­ское содержание этого процесса предельно просто: бегущая волна экономической экспансии отразилась от условных границ земного шара и устремилась обратно, вследствие чего в физическом и смысловом пространствах образовалось что-то вроде «стоячей волны».

Инфинитное движение стало финитным, ... а те силы, кото­рые раньше придавали индустриальной экономике пассионарность, теперь разру­шают эту экономику. Вполне очевиден и физический смысл происходящего. Глоба­лизация есть политика предельного снижения трансакционных издержек во имя во­влечения в индустриальное производство/потребление последних остатков свобод­ного экономического пространства Ойкумены»[7].

Данная точка зрения, раскрывающая смысл процессов глобализации через их соотнесение с кризисом индустриальной фазы и падением потенциала индустри­ального развития, позволяет увидеть и оценить реальный масштаб исторических вызовов современности. В теоретическом плане наступление момента исчерпания свободного эконо­мического пространства стало очевидным ещё в XIX в., когда была доказана принципиально неравновесная природа индустриального производства, невозможность сбалансировать а его рамках процессы производства и потребления.

Иными слова­ми, было доказано, что капитал не может существовать без постоянной экспансии, без создания, в терминах марксистской теории, «всё расширяющегося круга обра­щения» — в отсутствие свободного пространства для расширения индустриальная экономика вступает в полосу дестабилизации.

Точкой отсчёта в дискуссиях о природе разворачивающегося сейчас кризиса, очевидно, и должно стать это важнейшее противоречие современного этапа соци­ально-экономического и исторического развития. Ведь кризис — если есть необходи­мость повторять известную истину, — это момент разрешения накопившихся проти­воречий. Разрешить противоречие между потребностью индустриальной экономики в постоянной экспансии и конечностью свободного экономического пространства можно только двумя способами: выходом за пределы индустриальной фазы или ос­тановкой развития, сбрасыванием населения большей части стран в состояние на­правленного регресса. Какой бы из двух способов ни был реализован, он будет оз­начать качественное преобразование современного мира — прежние двигатели эко­номического развития больше не могут обеспечивать движение вперёд.

Возможно, как полагают многие аналитики, нынешний кризис, инициирован­ный потрясениями на финансовых рынках, будет развиваться циклично, и экономи­ческий спад в странах, затронутых кризисом, на несколько лет сменится подъёмом основных экономических показателей. Но ведь проблема того, что расширение ин­дустриального производства натолкнулось на конечность мира и потому далее объ­ективно невозможно, — уже заявлена. Она заявлена словами ведущих политиков Ев­росоюза о смене модели капитализма — и надо обсуждать, как будет происходить эта смена, что придёт на место «финансиализированного», если использовать тер­минологию С.Сассен, капитализма, какие кардинальные политические и социаль­ные сдвиги могут происходить в переходный период, возможна ли вообще такая смена одной модели капитализма другой.

Проблема заявлена выводами аналитиков о невозможности дальнейшей экспансии индустриальной экономики и, следователь­но, неизбежности её замены. У сторонников тезиса о постиндустриальном характере экономики западных стран есть аргументы, доказывающие, что постиндустриальное, информационное общество означает выход за рамки индустриального производст­ва, что оно обеспечивает рост производительности труда и капитала, и нынешний кризис действительно может быть прёодолён без изменения принципов системы?

Тогда надо обсуждать эти аргументы. Но в любом случае нельзя вести дискуссию так, как будто не существует самого противоречия между потребностью индустри­ального производства в свободном экономическом пространстве и отсутствием в со­временном мире такого пространства. Нельзя всё сводить к временным сбоям в фи­нансовой системе и способам их преодоления, к выработке более жёстких правил регулирования финансовых рынков и повышения прозрачности глобальных финан­совых потоков.

В нынешнем мире объективно накапливается слишком много болевых точек, чтобы Россия могла надеяться на десятилетия спокойного развития.

Каким будет, скажем, ответ США и Евросоюза на экономический вызов Китая в условиях, когда мир стал слишком тесным даже для одной страны-лидера? Бук­вально на днях появилось сообщение, что по итогам 2008 года Китай стал ведущей машиностроительной державой мира, обойдя США и Германию: доля Китая на ми­ровом рынке машин и оборудования составила 17,2%, в то время как доля немецких компаний — лишь 14,7%, а компаний США — 14,6%. Япония же вообще не попала в лидирующую тройку[8].

Каким в целом может стать ответ западных элит на исчерпание потенциала индустриальной фазы производства?

Несомненно, в аналитических центрах США и других стран Запада просчитано несколько сценариев будущего — на ближайшую и среднесрочную перспективу.

Какое место в этих планах отводится России? Чтобы попытаться предельно коротко, в рамках небольшого объёма текста, ответить на этот вопрос, нет необходимости вес­ти дискуссию о характере нынешнего кризиса — свидетельствует ли он о необходи­мости смены модели капитализма или о гораздо более фундаментальных вызовах современного мира. Так или иначе, возникает вопрос о том, кто будет производить «переформатирование» мира и за счёт каких ресурсов.

На заседании Никитского клуба С.Б.Чернышев, специалист по проблемам собственности, назвал Россию ледником — крупнейшим запасом природных ресур­сов, который гораздо более доступен для освоения, чем гипотетические месторож­дения Антарктиды. Производя 2,5% мирового ВВП, Россия занимает более 13% по­верхности Земли, при этом эффективность использования природных ресурсов Си­бири сейчас в 340 раз ниже, чем в Германии и в 480 раз ниже, чем в Японии.

По дан­ным Чернышева, «удельный съем добра с квадратного километра территории Большой Сибири уже в 20 раз меньше, чем в среднем по всему земному шару»[9].

Чем более драматичными окажутся предстоящие десятилетия, тем сильнее будет давление на Россию с требованием интернационализации её природных ре­сурсов. Интенсивность акций, призванных обеспечить доступ «мирового сообщест­ва» к жизненно необходимым запасам воды, энергоносителей и других остро дефи­цитных резервов, сконцентрированных на территории России, будет только возрас­тать. И если С.Б.Чернышёв говорил о леднике — России ещё до начала нынешних потрясений в мировой экономике, то в недалеком будущем проекты протектората над территорией России вполне могут обсуждаться в гораздо более жёстком и прак­тическом варианте.

Как это, например, сделал Г.Х.Попов в своей нашумевшей ста­тье в «Московском комсомольце», чётко, по пунктам, сформулировав программные тезисы: «Необходимо изъять из национальной компетенции и передать под между­народный контроль ядерное оружие, ядерную энергетику и всю ракетно-космическую технику. Нужна передача под глобальный контроль всего человечества всех бо­гатств недр нашей планеты. Прежде всего — запасы углеводородного сырья... Миро­вое правительство. Его формирует ООН по согласованию с Мировым парламентом. При нем необходимы и Мировые вооруженные силы, и Мировая полиция»[10].

Утопия? Но в конце 80-х годов такой же, и даже ещё большей утопией выгля­дел и распад СССР. Нынешний кризис, даже если он будет развиваться волнооб­разно и экономическая конъюнктура временно улучшится, — это только начальный этап длительного периода глубокой дестабилизации мировой финансово-экономической системы.

В таких условиях «прагматизм» политикообразующего класса России равнозначен отказу от собственной заявки на продолжение историче­ского существования страны. Если кризис действительно является источником но­вых возможностей, то основная возможность, которую необходимо использовать в рамках аналитического сообщества — это обсуждать и оценивать происходящие сей­час события в масштабе метафизических вызовов, а не прагматических решений.

***

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Нисневич Ю.А. Аудит политической системы посткоммунистической России. — М.: Материк, 2007.

[2] Россия и мир в начале XXI века: новые вызовы и новые возможности. — М., 2007, с. 11.

[3] http://www.kremlin.ru/appears/2009/04/19/1200type63379 215191.shtml

[4] http://www.economy.gov.ru/wps/wcm/myconnect/economylib/mert/resources/0ac08b004cf87440a74de77b6771cb31/proekt_koncep.doc

[5] Галумов Э.А. Имидж против имиджа. — М., 2005, с. 31.

[6] http://www.za-nauku.ru/index.php?option=com content&task=view&id=1682&Itemid=36

[7] Переслегин С.Б. Самоучитель игры на мировой шахматной доске. — М., 2006, с. 491-492.

[8] http://www.comstol.ru/Ak/2009/132.html

[9] Самоидентификация российской элиты http://www.nikitskyclub.ru/article.php?idpublication=4&idissue=36&loc=4

[10] http://forum.kpe.ru/showthread.php?t=5963

Источник: http://rusrand.ru/analytics/globalnyj-krizis-tehnologicheskij-ili-ideologicheskij-podhod