Что творится с западными демократиями? Начиная возвышения Дональда Трампа и разнообразного ассортимента крайне-правых западноевропейских партий и кончая Brexit многие левые чувствуют, что распространяется, словно вирус Зика, нечто отвратительное и опасное – правый популизм. Он поражает избирателя, и тот, по словам обеспокоенных критиков “готов вредить самому себе”, своим собственным кровным интересам – в случае, если новые лидеры повернутся к изоляционизму, который замедлит экономический рост.

Большинство аналитических статей, опубликованных по следам Brexit , фокусируются на экономических факторах и на то или иной версии “брошенных”, согласно которому глобализация увеличивает процветание в мире, с поразительным исключением, которым является рабочий класс западных стран. Эти менее образованные граждане богатейших стран потеряли доступ к относительно хорошо оплачиваемым, но не требующим особых умений работам. Эти работы либо перенесены за море, либо отданы иммигрантам, готовым работать за меньшее. В общинах, где зарплаты стагнируют или снижаются, постоянно растущие изобилие, ренты и самоуверенность Лондона и других супер-городов порождает раздражение.

Меньший набор анализов, большей частью в Соединенных Штатах, фокусируется на характерных чертах авторитаризма с тем, чтобы объяснить, почему популисткие движения враждебны к иммиграции, и почему они зачастую содержат в себе откровенно расистский фринж.

Глобализция и авторитаризм являются необходимыми составляющими этой истории, но в этом эссе я соединяю их вместе по-новому. Я расскажу историю в четырех частях. Она начинается с описания различия между глобалистами и националистами, сформулированное историком Майклом Линдом и другими комментаторами – это хорошее описание двух соперничающих команд в западном мире.

Марин Ле Пен, лидер французского Национального Фронта, указала на ту же разделительную линию в декабре прошлого года, обрисовав битву за Францию в качестве сражения между глобалистами и патриотами. Но вместо того, чтобы фокусироваться на националистах как на людях, для объяснения которых нужны эксперты, я начну свой рассказ с глобалистов. Я покажу, как глобализация и рост процветания изменили поведение урбанистических элит, что в свое очередь подталкивает их говорить и действовать так, что они неразумно активируют авторитарные тенденции. Я продемонстрирую, что иммиграция – центральная тема всех крайне-правых движений.

Это не просто искра, это – динамит, и те, кто отвергает анти-иммигрантские сантименты, считая их неприкрытым расизмом, упускают из виду несколько важных аспектов моральной психологии, относящихся к общечеловеческому стремлению жить в стабильном и логически сцепленном моральном порядке. Если к экономическим объяснениям авторитаризма добавить моральную психологию, становится возможным предложить некоторые советы по снижению интенсивности последней волны конфликтов.

Часть первая. Подъем глобалистов

По мере того, как нации богатеют, их ценности меняются предсказуемым образом. Самый детальный, долгосрочный и внушительный обзор представлен в World Values Survey, в котором отражено мнение людей из десятков стран о их убеждениях и ценностях. WVS собрал к сегодняшнему дню данные о “шести волнах”, с начала 80-х годов. Последний обзор включал в себя 60 государств. Почти все страны сегодня куда более богаты, чем в 80-х, и многие из них перешли от коммунизма к капитализму и от диктатуры к демократии. Как эти монументальные изменения повлияли на их ценности?

Каждая страна следовала своей уникальной траектории, но если мы взглянем на произошедшее достаточно широко, вырисовываются некоторые общие тренды. Как представляется, страны двигались в двух направлениях, и вдоль двух осей: во-первых, по мере индустриализации они отрывались от “традиционных ценностей”, в которых религия, ритуал и подчинение властям были важны, и продвигались в направлении “секуляристских рациональных” ценностей, которые более открыты к прогрессу, изменению и социальному инжинирингу, базирующемуся на рациональных соображениях.

Во-вторых, по мере того, как страны богатеют, все больше граждан начинает работать в сфере обслуживания, нации уходят от “ценностей выживания”, подчеркивавших экономическую и физическую безопасность в рамках семьи, племени, местечковой группы, в направлении “самовыражения” или “эмансипации”, делают ударение на индивидуальных свободах – и не только для самого себя, но из принципа – для всех и каждого. Вот краткое изложение этих ценностей из введения в книгу Кристиана Вельзеля Freedom Rising:

“Снижение прессинга существования (экзистенциальных вызовов и угроз) открывает разум людей, и позволяют им отдавать приоритет свободе, а не безопасности, автономия занимает место авторитета, разнообразие – единообразия, и креативность – дисциплины. Точно также, непрекращающийся экзистенциальный прессинг держит разум людей закрытым, и в этом случае они выбирают прямо противоположные приоритеты … экзистенциально облегченный тип разума является источником толерантности и солидарности за пределами чьей-то группы: экзистенциально напряженный тип разума является источником дискриминации и враждебности в отношении внешних групп”.

Демократический капитализм – в обществах с верховенством закона и некоррумпированными институтами – генерирует постоянный рост уровня жизни и безопасность жизни – уже в течение многих десятилетий. По мере того, как общества становятся более богатыми и безопасными, они, как правило, становятся более открытыми и толерантными. Вкупе с неограниченным доступом к продуктам, потребительским товарам, фильмам других культур это принесло нам глобализацию и интернет, и такая открытость неизбежно повлекла за собой укрепление космополитического подхода и взгляда на жизнь, наиболее ясно проявляющегося у молодых урбанистических элит.

Местные связи ослабевают, местечковость становится ругательным словом, и люди начинают думать о других как о товарищах – “гражданах мира” (цитата из кандидата в президенты Барака Обамы , 2008 год, Берлин). Слово космополит происходит от греческого “гражданин мира”. Космополиты рады разнообразию и приветствуют иммиграцию, и часто превращают эти темы в лакмусовую бумажку для определения морального благоприличия.

Так, например, в 2007 году тогдашний британский премьер Гордон Браун выступил с речью, в которой прозвучала фраза “Британские рабочие места для британских рабочих”. Это породило волну фурора и осуждения со стороны многих товарищей Брауна по лейбористской партии. Дэвид Гудхарт описывает то, что произошло несколько дней спустя:

“Люди вокруг меня впали в неистовство, выражая свое негодование по поводу слогана Баруна, пока наконец кто-то триумфально не провозгласил: “Это расизм – чистый и простой”. Я подумал, что во всем мире, да и в самой Британии 25 лет назад фраза Гордона Брауна о предпочтении для граждан своего государства звучала бы настолько банально, что ее не стоило бы и произносить. Сегодня язык либерального универсализма выел ее за пределы дозволенного”.

Сдвиг, отмеченный Гудхартом в левой британской элите относится к “эмансипации”, ценностям описанным Вельзелем. Провинциализм – плохо, универсализм – хорошо. Гудхар цитирует Джорджа Мобиота, одного из лидеров британских левых:

“Интернационализм диктует нам, что некто, живущий в Киншасе не менее ценен, чем некто, живущий Кенсингтоне…Патриотизм, если вообще что-то значит, диктует нам, что мы должны отдавать предпочтение интересам британского народа, по сравнению с интересами конголезского народа. Как вы можете примирить это с интернационализмом? Как вы можете отличить это от расизма?”

Утверждение Монбиота о том, что патриотизм не отличается от расизма иллюстрирует универсализм, , который является характеризующим элементом левых во многих запдных странах Джон Леннон написал глобалисткий гимн в 1971 году:

Imagine there’s no countries; it isn’t hard to do
Nothing to kill or die for, and no religion too
Imagine all the people living life in peace.
You may say I’m a dreamer, but I’m not the only one.
I hope some day you’ll join us, and the world will be one.

Таково видение рая для мультикультурных глобалистов. Но это – наивность, святотатство и предательство для националистов.

Часть вторая: глобалисты и националисты отдаляются друг от друга из-за иммиграции.

Националисты считают патриотизм добродетелью, он и полагают, что их страна и их культура уникальны и заслуживают сохранения. Это – реальное моральное обязательство, а не поза, скрывающая расистское лицемерие. Одни националисты верят в то, что их страна лучше любой другой, другие – просто анти-либеральны и настроены откровенно расистски. Но как указывали многие защитники патриотизма, вы любите свою жену, потому что она ваша жена, а не потому, что она лучше других. Националисты чувствуют связь со своей страной и они полагают, что эта связь налагает обязательства на обе стороны: у граждан есть долг любить свою страну и служить ей, и у правительства есть долг защиты своего народа. Правительства должны ставить интересы народа своей страны превыше интересов народов других стран.

В этом оформлении социального договора нет ничего расистского. наличие общих норм, идентичности и истории, как правило, развивает доверие. Их отсутствие ведет к условию, которое социолог Эрик Дюркхаййм описал ка “аномию”, или отсутствие норм. Общества с высоким уровнем доверия. или высоким уровнем социального капитала производят много хорошего для своих членов: меньший уровень преступности, меньшую стоимость трансакций в бизнесе, более высокий уровень благосостояния, и склонность к щедрости – среди прочего. Либеральный националист может доказывать, что дебаты об иммиграционной политике в Европе – не о том, что морально а что подло, но лишь проявление столкновения двух противоречивых восприятий морали, которые попросту несоизмеримы.

В этом случае, трюк в том, как сбалансировать имеющие под собой основания беспокойства о безопасности общины и обязанности помогать чужакам, специфически, чужакам в беде. И как отреагировали глобалисты и националисты на иммиграционный кризис в Европе. На протяжении последних двух лет все мы видели шокирующей имиджи беженцев – живых и мертвых, выброшенных на европейское побережье, бредущих бесконечными колоннами по через юго-восточную Европу, перелезающих через заграждения, заполняющих железнодорожные станции, прячущихся и умирающих в фургонах и тоннелях. Если вы европейский глобалист, то в августе 2015, вы, должно быть, с трепетом восприняли объявление канцлером Ангелой Меркель в августе 2015 года политики открытых дверей для беженцев. Есть миллионы людей в нужде, и, согласно глобалистам, национальные границы случайны и аморальны.

Но глобалисты сконцентрированы в столицах, коммерческих центрах и университетских городах – то есть тех местах, где сконцентрированы крайние значения индексов World Values Survey . График демонстрирует этот географический разрыв в Британии, на основании данных, собранных в 2014 году. Позитивные сантименты относительно мигрантов показаны вдоль оси Y, а стремление к выходу из состава ЕС – вдоль оси X. Жители Внутреннего Лондона экстремально отличаются от жители остальных городов Британии по обеим осям – и даже от жителей Большого Лондона.

Но если вы европейский националист, то просмотр новостей оставит у вас впечатление стремительного распространения чего-то подобного вирусу Зика, продвигающегося из зон хаоса в юго-западной Азии и Северной Африки на север. Только немногие крайне-правые лидеры, такие , как Виктор Орбан в Венгрии пытались остановить эту волну. Глобалисты, казалось, приветствовали этот огромный человеческий прилив в сердце Европы, и после этого потребовали, чтобы каждая страна приняла и расселила большое количество беженцев.

И все эти требования, с эпицентром в Брюсселе, появляются й дебатов, в ходе которых националисты указывали на то, что Европа и так чересчур открыта, и уже приняла слишком много мусульманских иммигрантов, и что культуры и традиции европейских обществ находятся под угрозой. Задолго до прихода сирийских беженцев были предприняты попытки запретить чадры во Франции и минареты в Швейцарии. Были мятежи в арабских пригородах Парижа и Марселя. и атаки против евреев и синагог по всей Европе.

Существовали секретные террористические ячейки – те, что атаковали 9/11, те, что атаковали поезда и автобусы в Лондоне и Мадриде, были те, кто устроил бойню в редакции Charlie Hebdo в Париже. К лету 2015 националисты уже были в точке кипения, и кричали: довольно, довольно, перекройте кран!” И именно в этот момент глобалисты провозгласили: “мы открываем шлюзы, мы проявляет жалость, любой, кто против этого – расист”. Разве это не могло не породить ярость даже у самых вменяемых людей? Не это ли сделало их более восприимчивыми к идеям, аргументам и политическим партиям. склоняющимся к нелиберальным сторонам национализма, всему тому. что считалось табу еще пару лет назад?

Часть третья: Мусульманская иммиграция провоцирует авторитарную тревогу

Националисты Европы выступали против массовой иммиграции на протяжении нескольких десятилетий, и потому гигантский приток искателей убежища в 2015 году должен был еще больше усилить их гнев и поддержку крайне-правых партий. Глобалисты склонны объяснять подобную реакции “чистым расизмом”, или местечковым эгоизмом обитателей маленьких городков, опасающихся потерять свою работу из-а чужеземцев.

Расизм очевиден в некоторых выражениях, которые используют националисты во время интервью, в речевках на футбольных матчах, или то что анонимно пишут на интернет-форумах. Но “расизм” – плоский термин, когда его применяют в качестве объяснения. Он предполагает, что есть люди, которые просто не любят всех, кто отличается от них – в особенности тех, у кого темнее цвет кожи. У них нет для этого веского основания для этой нелюбви, они просто не любят само отличие, и это все, что нам необходимо знать для того, чтобы понять природу их ярости.

Но это далеко не все, что нам необходимо знать. При более внимательном рассмотрении, расизм обычно имеет глубокие связи с моральными проблемами (я использую здесь термин “моральный” в исключительно описательном смысле, определяющий для обсуждаемых нами людей добро и зло , я на пытаюсь сказать что расизм фактически хорош или морально корректен).

Люди не ненавидят других только за то, что у них темнее кожа или носы другой формы. Они ненавидят людей за то, что те имеют (или кажется что имеют) ценности, несовместимые с их собственными, или за то, что те ведут себя (как им представляется) отвратительно, или потому что те представляют собой угрозу для того, что им дорого. Эти моральные вопросы могут быть связаны или не связаны с реальностью, и их рутинно раздувают демагоги. Но если мы желаем понять нынешний подъем правых популистких движений, то “расизм” не может быть конечной станцией – но лишь началом расследования.

Среди наиболее важных гидов в таком расследовании – политолог Карен Штеннер. В 2005 году она опубликовала книгу “Авторитарная Динамика” – академическую работу, наполненную графиками, описаниями регрессивного анализа и дискуссиями об ученых спорах о природе авторитаризма ( и поэтому ее мало кто читал). Главная ее находка – авторитаризм не является устойчивой личной характеристикой. Это скорее психологическая предрасположенность, срабатывающая в тот момент, когда человек подвергается определенному типу угроз. Это как если бы у некоторых людей была кнопка на лбу.

В случае нажатия этой кнопки такие люди неожиданно фокусируется на защите собственной группы, выкидывают прочь чужаков и нон-конформистов, и подавляют всякое диссидентство внутри группы. В такие периоды их привлекают сильные лидеры и применение силы. В другие времена, когда они подобной угрозы не видят, они, как правило, не проявляют нетолерантности. И потому ключевой момент – понять, что нажимает кнопку.

По мнению Штеннер, ответ – то, что она называет “нормативная угроза”, что сводится к угрозе моральному порядку (то, как он понимается в данной группе). Понятие “мы” разваливается на части:

“Опыт переживания или представление о том, что группа переживает неповиновение авторитету группы, или что те, кто управляет группой недостойны уважения, нонконформизм относительно норм группы, отсутствие консенсуса в вопросе о ценностях и верованиях группы, и, обобщая, представление о том, что разнообразность и свободы “взбесились” активируют указанную предрасположенность и увеличивают манифестации этих характеристик и паттернов поведения”.

Итак, поклонники авторитарности не являются эгоистами. Они не пытаются защитить свои кошельки или даже свои семьи. Они пытаются защитить свои группы и свое общество. Некоторые из них полагают, что их раса или кровная линия нуждаются в защите, и из этих людей состоит глубоко расистская субпопуляция правых популистских движений, иногда скатывающуюся в фринж и неонацизм.Эти люди не готовы принять даже тех иммигрантов, которые полностью приняли их культуру. Но в современной Америке и Европе националисты, как правило, просто стремятся сохранить нацию и культуру.

Штеннер определяет в своих трудах наиболее важные ценности которым поклонники авторитаризма учат своих детей – например, “послушание” (в противоположность “независимости” и “толерантности и уважения к другим”). Она также описывает серию исследований , осуществленных ею на кросс-национальных базах данных. В одном эксперименте она попросила американцев прочитать сфабрикованные исследования о том, как меняется их нация. Когда они читали, что американцы становятся все более похожими друг на друга, сторонники авторитарной власти проявляли не более расизма и нетерпимости к чужакам. чем все остальные.

Но в тот момент, когда им давали почитать “новости” о том, что американцы становятся, в моральном отношении, все более и более непохожими, кнопка на лбу нажималась. срабатывал рефлекс “авторитарной динамки” , и они становились более расистскими и нетерпимыми. Так, например, “поддержание порядка в нации” получало больший приоритет, чем “защита свободы речи”, у которой автоматически приоритет становился ниже. Эти люди также становились более критически настроенными в отношении, абортов, гомосексуализма и разводов.

Самое важное открытие Штеннер – сторонники авторитарной власти психологически отличны от “консерваторов статус-кво” -тех кто просто настороженно относится к любому радикальному изменению. Консерваторы статус-кво могут похвастаться длинной и авторитетной родословной – начиная от прозорливых рефлексий Эдмонда Бурке на французскую революцию до недавнего предостерегающего крика Уильяма Бакли в National Review: “Надо встать на пути истории, пошедшей наперекосяк и сказать ей: Стоп!”

Консерваторы статус-кво не являются естественными союзниками сторонников авторитаризма. Те предпочитают радикальное изменение и готовы ради него прибегнуть к неопробованным приемам в политике и пойти на большой риск. Именно поэтому множество республиканцев – даже наиболее консервативных – выступают против Дональда Трампа. Он просто недостаточно консервативен с точки зрения нынешнего темперамента и ценностей. Но консерваторов статус-кво можно подтолкнуть к союзу с подобными людьми, в том случае, если они будут воспринимать происходящее как попытку прогрессистов ниспровергнуть ценности страны и согласятся с необходимостью драматических политических акций (такие как Brexit или полный запрет мусульманской иммиграции в США). Это будет казаться им единственным способом крикнуть “Стоп!” С этой точки зрения, Brexit кажется менее радикальным выбором, нежели абсорбция в “еще более тесный союз с ЕС”.

Поэтому теперь мы можем понять почему иммиграция, специфически, последняя волна мусульманской иммиграции из Сирии вызвала настолько поляризованные реакции в Европе, и даже в Соединенных Штатах, где количество мусульманских иммигрантов сравнительно невелико. Мусульманские ближневосточные иммигранты рассматриваются националистами в качестве иммигрантов, представляющих большую угрозу терроризма, чем иммигранты из любого другого региона или представители любой другой религии. Но Штеннер предлагает нам заглянуть за угрозу безопасности и исследовать нормативную угрозу.

Ислам требует от своих приверженцев следовать таким традициям, которые делают их ассимиляцию в светские западные общества более трудной, по сравнению с другими группами (то же самое может быть сказано об ультра-ортодоксальных евреях , и авторитарная динамика Штеннер поможет объяснить возрождение крайне-правого антисемитизма в Соединенных Штатах). Мусульмане не следуют обрядам и традициям других в своей повседневной жизни – они требуют и получают поблажки и изменения в законах и политике принимающих государств, специфически во всем, что относится к гендерному вопросу.

В последние десятилетия наиболее жесткие политические схватки во Франции и в других европейских странах разворачивались из-за вопроса о никабах, чадрах, всему, что связано с сферой частной жизни и сегрегацией полов. Так, например, некоторые бассейны в Швеции начали предлагать часы плавания “только для женщин”. Это прямо противоречит сильнейшим шведским ценностям – гендерному равенству и и отказу от разделения полов.

И потому, будь вы консерватор статус-кво, обеспокоенный стремительным изменением, или поклонник авторитаризма, проявляющий сверхчувствительность при возникновении нормативной угрозы, высокий уровень мусульманской иммиграции в Европу угрожает вашим основополагающим моральным убеждениям. Но как только вы начинаете говорить об этих убеждениях и о своей озабоченности, глобалисты начинают клеймить вас как расиста и бирюка. Когда глобалисты, даже те, что сидят в правоцентристских партиях, атакуют вас таким образом – к кому вы пойдете? Ответ очевиден – к крайне-правым националистическим партиям в Европе и Дональду Трампу, которому только что удалось осуществить враждебный захват республиканской партии в США.

“Авторитарная Динамика” был опубликована в 2005 году, и слово “мусульманин” упоминается в ней 6 раз (по контрасту с словом “чернокожий” которое упоминается более ста). Но книга Штеннер предлагает некое подобие Розетского камня для интерпретации подъема крайне-правого популизма и его фокуса на мусульманах в 2016 году. Штеннер отмечает, что ее теория “объясняет тот вид нетерпимости, который появляется “ниоткуда”, который может распространиться и в толерантных, и в нетолерантных культурах, приводить к неожиданным изменениям в поведении, которые невозможно объяснить медленно изменяющимися культурными традициями”.

Она не говорит, каких теоретиков она имеет ввиду, но но Везель и его сотрудники по World Values Survey, вместе с тезисом Фрэнсиа Фукуямы о “конце истории” – наиболее вероятные кандидаты. Штеннер не разделяет оптимизма этих теоретиков о будущем либеральных демократий Запада. Она признает общие тенденции к толерантности, но предрекает, что сами эти тренды создают условия для мощного ответного удара. она предлагает пророчество:

“То, что эти культуры позволяют все больше вольностей генерируют те самые условия, которые побудят латентных сторонников авторитаризма к неожиданным и интенсивным, возможно насильственным, и, уж точно непредсказуемым проявлениям нетерпимости. Точно также, в случае если нетерпимость – скорее продукт индивидуальной психологии нежели культурных норм, мы получаем отличающееся от привычного видение культуры, отличающееся от привычного понимание того, чьей это проблемой будет – нежели в случае того, когда нетолерантность рассматривается чуть ли не в качестве случайного побочного продукта привязанности к культуре.

Тот тип нетолерантности, который развивается из девиантной индивидуальной психологии, радикально отличается от незаинтересованного впитывания превалирующих культурных норм. Он неизбежно будет более необузданным и иррациональным, менее предсказуемым, менее склонным к убеждению, и более отягчающим чем реакции, воспитанные культурным продвижением толерантности”.

В 2004 году Штеннер написала: “Нетерпимость – не что-то, оставшееся в прошлом, это то, что ждет нас в будущем”.

Когда и почему национализм побеждает глобализм

Когда и почему национализм побеждает глобализм II