«А это Польша, / из лоскуточков ссучена. / Тут тебе сразу вся палитра. / Склей такую! / Потратила пилсудчина / слюны одной тысячу литров. / Чувствуешь — / зацепить бы за лоскуточек вам, / и это / все / разлезется по швам», - писал поэт В.В. Маяковский еще в 1922 году. Автор считает нужным заявить, что не собирается давать политические и моральные оценки действиям советского руководства в предвоенный период. Этот текст представляет собой историческое и текстологическое исследование так называемых «секретных протоколов» к Договору о ненападении между Германией и СССР.

17 сентября 1939 года. 17 день германо-польской войны. После бегства польского правительства Красная Армия получила приказ перейти границу с Польшей и взять под защиту украинское и белорусское население. В ноте правительства СССР польскому послу в Москве от 17 сентября 1939 года, германо-польская война характеризуется как «злополучная», а польские руководители как «неразумные». Не «недальновидные» или «непрофессиональные» и т.д. А именно – неразумные. По мнению наркома иностранных дел В.М. Молотова, у польского правительства имелась возможность поступить разумно и уберечь страну от катастрофы.

Польские руководители не могли не понимать, что германо-советский договор о ненападении означает войну Германии именно против Польши. Единственная возможность – нейтрализовать губительные последствия – это немедленно отправить делегацию в Кремль и умолять Сталина-Молотова о заключении советско-польского договора о дружбе и взаимопомощи на любых условиях. Правительство Речи Посполитой поставило судьбу страны в зависимость от Англии и Франции, которые помогли Польше разбить Германию чуть успешнее, чем годом раньше помогли Чехословакии.

Для чего был заключен межгосударственный договор о ненападении между двумя континентальными державами, не имеющими общей границы? Они не участвуют в войне, и не входят во враждебные военно-политические союзы. Период подготовки договора давно и подробно исследован. Инициатором договора было правительство Германии, которое долго уговаривало советских руководителей поторопиться с его заключением, т.к. заканчивалось лето, а к осенне-зимней наступательной операции Вермахт не был подготовлен. Нельзя ли было обойтись без него?

Полагаю, можно было обойтись. Гитлеру не было свойственно джентльменское отношение к данному слову. Достаточно вспомнить Мюнхенское соглашение, аннулированное им всего через пять с половиной месяцев после подписания. Советское руководство также было известно прагматизмом. Этот договор был не столько гарантией мира, сколько демонстрацией особых отношений. Прекратил свое существование 22 июня 1941 года.

В 1948 году в сборнике Госдепартамента Nazi-Soviet Relations 1939—1941, Washington, 1948, представляющим собой издание «трофейных» документов, было предано гласности, что договор якобы имел приложение в виде секретных протоколов о разделе сфер интересов в Восточной Европе, там же был опубликован текст договора и протоколов на английском языке. Позднее (в 1973) появились явно лживые воспоминания американского дипломата Чарльза Болена, о том, что он якобы получил текст протоколов еще 24 августа 1939 года от германского дипломата Ханса фон Херварта. Советское правительство в ответ на публикацию госдеповской фальшивки выпустило книгу «Фальсификаторы истории» и двухтомник «Документы и материалы кануна Второй Мировой войны», и на протяжении сорока лет категорически отрицало факт подписания каких-либо дополнительных протоколов.

Но в период «перестройки» «триумвират» Горбачева-Шеварднадзе-Яковлева приложил немалые усилия для признания советским руководством подлинности этих протоколов с целью создания «правовой базы» для выхода республик Прибалтики из СССР. На XVIII партконференции была создана комиссия ЦК КПСС по вопросам международной политики во главе с А.Н. Яковлевым, на первом Съезде народных депутатов СССР (июнь 1989 г.) по настоянию прибалтийских националистов, многие из которых действовали в контакте со спецслужбами США и ФРГ, была сформирована комиссия по оценке советско-германских договоров под председательством того же Яковлева. Ее персональный состав описывать не стану. Это интересно, но не будем отвлекаться. Скажу только, что вышеупомянутые прибалтийские националисты получили в ней непропорционально большое представительство.

На втором Съезде 23 декабря 1989 года с докладом о работе комиссии выступил ее председатель. В этом докладе, в частности, говорилось: «Комиссия сформулировала оценки в отношении протокола. Они таковы. Первое. Секретный дополнительный протокол от 23 августа 1939 года существовал, хотя его оригинал не обнаружен ни в советских, ни в зарубежных архивах. Имеющиеся в распоряжении правительств СССР и ФРГ копии могут быть на уровне современных знаний признаны достоверными. Да и сами последующие события развивались точно по протоколу». Председательствовал на этом заседании будущий участник ГКЧП, пламенный советский патриот А.И. Лукьянов.

Прения по докладу решили не открывать, а сразу перейти к обсуждению Постановления. Выступили ныне несправедливо забытые «прорабы перестройки» М. Вульфсон, А. Казанник, В. Ландсбергис и «историк» Рой Медведев. На голосовании для принятия Постановления не хватило 70 голосов. Нужно было набрать 50% от списочного состава – не набрали. Но тов. Лукьянов не смирился с неудачей, и решил вернуться к этому вопросу на следующий день.

На утреннем заседании тов. А. Яковлев выкладывает еще пять тузов из колоды. Огласил фальшивую «служебную записку» якобы обнаруженную в архиве МИД СССР, датированную апрелем 1946 года. Записка, а точнее расписка в том, что один чиновник МИД якобы сдал, а другой якобы принял оригиналы протоколов. Той же ночью нашлись заверенные (!!! - Е.Л.) машинописные копии. Кем заверенные?! Для предъявления куда заверенные?! Далее тов. Яковлев сообщил, что неназванные эксперты подтвердили подпись В. Молотова, и идентичность пишущей машинки текстов якобы найденных в Германии и в архиве МИД СССР. И наконец – нашлась разграничительная карта с подписями Риббентропа и Сталина.

Вместо того чтобы привлечь тов. Яковлева за подделку документов, а политическое значение их таково, что подделка эта тянула на государственную измену, второй Съезд народных депутатов СССР принял постановление по докладу А.Н. Яковлева. В Постановлении, в частности говорилось: «Съезд народных депутатов СССР осуждает факт подписания «секретного дополнительного протокола» от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией. Съезд признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания...».

И только председатель Полтавского совета ветеранов В.С. Образ попытался внести диссонанс: «Взываю к вашему разуму. Мы принимаем решения по документам, которых не обнаружили. <…> Принимая такое решение, мы становимся на путь развала государства. Если и дальше так пойдет, то скоро мы поставим под сомнение решение Богдана Хмельницкого на Переяславской раде. <…> Я призываю вас к разуму». Но у одних народных избранников не было разума, у других – совести. Голосование – 1307 голосов – «за». Принято. Это хорошо, потому что иначе пришлось бы для следующего переголосования разыскивать «подлинники» никогда не существовавших документов.

В 1992 году генерал Волкогонов, якобы, отыскал подлинники. Но никому не показал. Зачем они нужны их настоящим авторам и их последователям? Ведь и помимо их есть три договора, есть Закон о всеобщей воинской обязанности, по которому формировалась армия военного времени, есть указы 1940 года, фактически переводившие экономку СССР на военные рельсы. Были разные выступления Молотова, была «незнаменитая» зимняя война 1939-1940 гг., было мирное присоединение Прибалтики и Бессарабии. В чем важность именно этих протоколов?

Передо мной две книги «СССР – Германия. 1939», изданная в Вильнюсе в 1989 году и «От пакта Молотова-Риббентропа до договора о базах, изданная в Таллине в 1990 году. Именно в этот период был согласован и утвержден «канонический» текст протоколов». Вот как выглядит преамбула в издании 1989 года: «По случаю подписания Пакта о Ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся представители обеих Сторон обсудили в строго конфиденциальных беседах вопрос о разграничении их сфер влияния в Восточной Европе».

А вот как та же преамбула напечатана в издании 1990 года: «При подписании договора о ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Остальные части текстов разнятся между собой не менее, чем преамбула.

Не буду излагать подробный текстологический анализ «протоколов». Есть замечательное исследование Алексея Кунгурова. Надо сказать, что изготовили их люди, не знавшие не только геополитических, но и географических реалий. Как понимать «северную границу Литвы»? Что представляют собой линии рек Нарева, Вислы и Сана? Авторы протоколов явно имели «неуд» по географии. Приложение к протоколу – карта разграничения сфер взята из учебника для четвертого класса. Одни границы на карте соответствуют 1939 году, другие – 1940-му, третьи – 1941-му. Вильно относится к Литве, Мемель – тоже к Литве (!), Бессарабия – к СССР.

Допустим, протоколы подписаны. Ну, а дальше-то что? А если не будет территориально-политического переустройства? Перед нами Договор о намерениях. Дележка шкуры неубитого медведя. Это сейчас мы знаем ход событий германо-польской войны. А кто тогда мог предвидеть разгром главных польских сил за две недели? Кто мог быть уверенным в том, что западные союзники Польши не воспользуются прекрасной возможностью для сокрушительного удара в тыл Германии?

Согласно договору о ненападении, СССР объявлял о своем нейтралитете и невмешательстве в будущей войне. А «секретные протоколы» доказывают существование советско-германского союза в готовящейся агрессии против Польши. И вот такой «документ» горбачевский съезд народных депутатов объявил подлинным! Товарищ Сталин расстреливал съезды за гораздо меньшие преступления.

Несомненно, при подписании Договора о ненападении имел место обмен мнениями руководителей СССР и Германии по поводу будущего Восточной Европы. В результате его был достигнут консенсус по различным вопросам, но с какой целью нужно было это документировать? Цели оповещения руководства государств явно не преследовались, на то и «секретный». А в случае нарушения той или иной стороной этих «протоколов», куда можно было с ними обратиться? В международный арбитраж? В Лигу наций? К мировому общественному мнению?

Могут быть возражения: СССР и Германия собирались поделить Восточную Европу и заранее чертили линию разграничения войск.

Именно это и доказывают «секретные протоколы» и карты. Гениальность политики Сталина-Молотова в том, что СССР достиг великолепных политических результатов, не будучи союзником Германии. И пересечение границы17 сентября не было сопряжено с объявлением войны Польше, а было совершено с целью установления контроля над территорией, находящейся фактически уже не под властью польского правительства, которое днем раньше бежало в Румынию.

Приложение:

Глава из книги "Секретные протоколы или кто подделал пакт Молотова-Риббентропа"

Каноническая версия мифа о «секретных протоколах» гласит, что впервые широкая общественность узнала о «дьявольской сделке» Молотова-Риббентропа на Нюрнбергском процессе в 1946 г. Пропагандисты ссылаются не на кого-нибудь, а на участника этой сделки:

«Годы спустя на Нюрнбергском процессе в своем последнем слове Риббентроп заявил: «Когда я приехал в Москву в 1939 году к маршалу Сталину, он обсуждал со мной не возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта в рамках пакта Бриана-Келлога, а дал понять, что если он не получит половины Польши и Прибалтийские страны еще без Литвы с портом Либава, то я могу сразу же вылетать назад. Ведение войны, видимо, не считалось там в 1939 году преступлением против мира…». Кстати, этот абзац не вошел в семитомное русское издание материалов Нюрнбергского процесса».

Михаил Семиряга, «Тайны сталинской дипломатии. 1939-1941»,

http://militera.lib.ru/research/semiryaga1/title.html

Вообще-то, о каких-либо «секретных протоколах» здесь нет ни слова.

Что значат слова «Сталин дал понять»? На конфиденциальных переговорах обычно не говорят туманными намеками, а четко выражают свою позицию. В беседах с высоким гостем, советский вождь, прощупывая позиции Германии, действительно мог «дать понять», что русские желают вернуть свои военно-морские базы, прежде всего незамерзающую Либаву, которую еще при царе планировалось сделать главной базой Балтийского флота. Это, кстати, вовсе не предполагает оккупации Прибалтики. США владеют военной базой Гуантанамо на Кубе, но ведь Куба от этого не становится оккупированной страной.

Вопрос относительно военно-морских баз на Балтике был жизненно важен для СССР. От царской империи нам достался Балтийский флот, который был почти бесполезен – он не мог предотвратить даже прорыв кораблей противника в Финский залив для захвата Ленинграда. Не имея морских баз и береговых батарей, невозможно было закрыть вход в Финский залив посредством минных полей, как это сделал русский флот в 1914 г.

Кстати, и война с Финляндией была спровоцирована отказом финнов предоставить в аренду мыс Ханко для нужд Балтийского флота. Проблемы обороны Советского Союза требовали обсуждения с Риббентропом вопроса о Прибалтике. Германию в свою очередь волновала безопасность коммуникаций со Швецией, откуда она получала стратегическое сырье и потому балтийский вопрос неминуемо должен был обсуждаться на встрече в Кремле.

Семиряга, кстати, приводя высказывание Риббентропа, обращается не к первоисточнику, а ссылается на журнал «Международная жизнь» (№ 9, 1989 г.). Делает он это умышленно, и скоро будет ясно, зачем. Владимир Карпов в двухтомнике «Генералиссимус» словесно испражняется, вообще не утруждая себя указанием источников. Он лишь неопределенно ссылается на «исследования комиссии I Съезда народных депутатов СССР и то, что я разыскал сам (где разыскал? – А. К.) как дополнение к этим исследованиям»:

«При допросе в суде статс-секретаря германского МИД Вайцзеккера защитник Гесса стал задавать ему вопросы о секретном протоколе. Вайцзеккер подтвердил существование такого документа и подробно пересказал его содержание.

Председатель суда спросил:

— Свидетель, вы видели подлинник этого секретного соглашения?

Вайцзеккер ответил:

— Да, я видел фотокопию этого соглашения, может быть, я видел даже подлинник, но, во всяком случае, фотокопию я держал в руках. Один экземпляр фотокопии был заперт у меня в сейфе.

http://www.libereya.ru/biblus/karpov/gener2.htm

Если судья спрашивает про подлинник, то отвечать надо так: «Нет, подлинника протокола я не видел». А байки про фотокопию, запертую в сейфе, следовало оставить для посиделок в пивной. Что это за «секретный протокол», который чиновники министерства хранят у себя в сейфе в виде фотокопий?! Вообще-то, в случае необходимости изготавливались машинописные заверенные копии, а после завершения работы с ними, они уничтожались. Если же необходимости нет, то секретные документы никогда не копировались, тем более фотографическим способом, и никому на руки для хранения в сейфе не выдавались. Более подробно этот эпизод мы рассматрим в главе «Вайцзеккер».

Помимо Вайцзеккера, о существовании «секретных протоколов» якобы заявил Фридрих Гаусс, бывший заведующий юридическим отделом МИД Германии, сопровождавший Риббентропа во время московской встречи в августе 1939 г. На самом деле это спекуляция. Защитник Гесса Альфред Зайдль представил 25 марта 1946 г. аффидевит (письменные показания под присягой) участника германской делегации на московских переговорах, приближенного к синистру чиновника Гаусса, которые содержали описание хода встречи и пересказ содержимого «секретных протоколов» от 23 августа и 28 сентября 1939 г.

Зайдль в дальнейшем попытался даже огласить текст «секретного протокола» по имеющейся в его распоряжении фотокопии, но судья Лоуренс прервал его, попросив указать источник получения документа. Тот не смог сказать по этому поводу ничего вразумительного, поэтому «…Трибунал запретил оглашать этот документ, как не вызывающий доверия. Но Зайдль не успокаивался и потребовал вызова на процесс в качестве свидетеля бывшего советника германского посла в Москве Хильгера, тоже участвовавшего в советско-германских переговорах, и заместителя Риббентропа Вайцзеккера. Бывший заместитель Риббентропа подтвердил показания Гаусса о секретном протоколе. Тогда Зайдель потребовал в своем выступлении вызвать в качестве свидетеля министра иностранных дел СССР Молотова…и обвинил Советский Союз в совместной с Германией агрессии против Польши. И в связи с этим поставил вопрос о правомерности участия СССР в процессе».

( Вилен Люлечник, Неизвестный Нюрнберг, Русский глобус 2006, №10

http://www.russian-globe.com/N56/Lulechnik.NeizvestnujNjurnberg.htm

Из этого эпизода видно, что демарш с «секретными протоколами» был лишь эпатажной выходкой молодого немецкого адвоката. Он прекрасно понимал, что его попытка исключить представителей СССР из участия в процессе в нарушение устава Трибунала бессмысленна. Не назвав источник получения фотокопии протокола, он осознавал, что такой документ не может быть приобщен к материалам дела. Но даже не смотря на это, Вайцзеккер был допрошен судом (см. главу «Вайцзеккер»), но фактически не подтвердил того, что видел оригинал «секретного протокола», хотя некоторые публицисты пытаются интерпретировать его несуразный лепет о некой фотокопии, как свидетельство в пользу того, что он видел именно оригинал.

Странно, что второй человек в германском МИДе не видел оригинал «секретного протокола», а третьестепенные клерки вроде Гаусса и Хильгера якобы видели. Впрочем, то, что Хильгер был готов свидетельствовать в пользу существования «секретного протокола», не добавляет этому мифу убедительности. Скорее, наоборот, выдает изготовителей фальшивки. После войны Густав Хильгер состоял на службе в Государственном департаменте США в качестве «эксперта по русским делам», а сотрудничать с американской разведкой начал еще до войны, будучи завербованным известным дипломатом и разведчиком Чарльзом Боленом

http://tbrnews.org/Archives/a101.htm

Хильгер и Гаусс так и не были допрошены Трибуналом, хотя аффидевит последнего приобщен к делу. Никаких письменных показаний Хильгера в материалах Трибунала я не обнаружил. Кстати, во время процесса он, как считается, находился в Соединенных Штатах. И уж совсем удивительно, что Хильгер не был использован госдепом после войны для того, чтобы официально засвидетельствовать факт подписания в Москве секретных протоколов – ведь Хильгер был переводчиком Риббентропа и в отличие от Гаусса непосредственно присутствовал на переговорах. Хильгер умер лишь в 1965 г., но в своих мемуарах он отразил ход секретных московских переговоров еще более немногословно, нежели первоглашатай Гаусс и его шеф Риббентроп (подробный анализ см. в главе «Гаусс).

Зайдль, однако, не прекратил свои выходки. То, что он сделал далее, вообще выходит за рамки здравого смысла. Он отправился в начале апреля в советское представительство и потребовал официально заверить аутентичность фотокопии, полученной от неизвестного лица, сославшись на то, что ее достоверность уже подтверждена представителями западных союзников. Это было, разумеется, ложью, хотя в распоряжении англичан и американцев находились захваченные в горах Гарца и Баварии архивы Германии. Зайдь, что называется, брал на понт. Принявший адвоката заместитель советского обвинителя Руденко генерал-майор Николай Дмитриевич Зоря заявил, что разговор об этом не имеет смысла. Тогда Зайдль отправился заверить фотокопию к… Фридриху Гауссу, который, будто бы сделал это (Гаусс в это времяпредположительно находился в США), однако его показания отчего-то «затерялись».

21 мая в суд был вызван Вайцзеккер, которому Зайдль попытался предъявить фотокопию «секретного протокола», дабы, как он выразился, освежить память свидетеля. Однако председательствующий в суде лорд Лоуренс не позволил ему это сделать, поскольку данный документ был отвергнут судом, как сомнительный. Советский обвинитель Руденко заявил протест, сказав, что задача Трибунала состоит в том, чтобы разобраться с конкретными преступлениями обвиняемых лиц, а не дискутировать о внешней политике союзных государств. Томас Додд, помощник американского обвинителя, поддержал протест советской стороны.

На этом нюрнбергская эпопея «секретных протоколов» закончилась. Через пару дней произошло два заслуживающих нашего внимания события: в американской провинциальной газете «St. Louis Post-Dispatch» («Сент Луис пост диспетч») были опубликованы тексты скандального «секретного протокола» (публикация не имела никакого резонанса) и при невыясненных обстоятельствах погиб Николай Зоря, который по официальной версии случайно застрелился при чистке пистолета. Ну конечно, как же советский генерал пойдет на заседание Трибунала с нечищеным пистолетом – вдруг придется воспользоваться прямо в зале суда?

Пропагандисты геббельсовско-яковлевского замеса вовсю вопят, что Зорю якобы убрало НКВД в отместку за то, что он допустил утечку компромата о сделке Молотова с Риббентропом, или, что он застрелился сам, опасаясь мести со стороны жуткого сталинского режима. Версия эта совершенно глупа. Если бы органам надо было покарать Зорю за некую провинность (тогда уж в первую очередь Руденко, а не его заместителя), то того просто отозвали бы в Москву, допустим для доклада о ходе процесса, отстранили от должности, а потом убрали тихо и без шума, не провоцируя громкий скандал.

Скорее всего, смерть Зори вызвана тем, что он должен был поддерживать обвинение со стороны СССР в массовом убийстве немцами польских военнопленных под Катынью. Обвинителем была советская сторона, поскольку преступление было совершено на территории Советского Союза и жертвы преступления в тот момент находились под советской юрисдикцией. Лондонские поляки, враждебно настроенные против СССР, через англичан попытались подсунуть сфабрикованный ими «Отчет о кровавом убийстве польских офицеров в Катынском лесу: факты и документы», якобы изобличающий в убийстве НКВД.

Однако советская сторона при содействии польских официальных органов собрала неопровержимые доказательства того, что убийство было совершено немцами в 1941 г. В частности, польский прокурор специального уголовного суда в Кракове профессор Роман Мартини собрал свидетельства живших тогда в Польше свидетелей – польских офицеров, не ставших дожидаться в июле 1941 г. прихода немцев и разбежавшихся из лагеря после ухода охраны. Так вот, этот самый Мартини, ответственный за поиск очевидцев, был застрелен у себя дома боевиками подпольной группировки, контролируемой Лондоном.

Следом в Нюрнберге был убит Зоря. Quid prodest? – кому выгодно? Именно такой вопрос советовали выяснять в данном случае древнеримские законники. Единственный реальный мотив в убийстве советского обвинителя был у лондонских поляков и англичан, которые финансировали их террористическую деятельность в Польше. Им совершенно невыгодно было, чтобы катынское дело официально расследовалось Трибуналом, поскольку от запущенной в оборот Геббельсом в 1943 г. версии об убийстве поляков большевистскими евреями не осталось бы камня на камне.

Великобритания, поддерживающая лондонскую шляхту, попадала в этом случае в очень неудобное положение. Таким образом, единственная возможность избежать скандала заключалась в срыве процесса. Это и было достигнуто убийствами ключевых фигур обвинения от Польши и СССР. Как известно, Трибунал так и не рассматривал по существу катынский вопрос и не признал никого виновным в массовом убийстве польских пленных. Именно это было выгодно Западу в условиях разворачивающейся Холодной войны.

Но давайте вернемся к Риббентропу и выясним, было ли в его интересах вообще заикаться о «преступном сговоре» со Сталиным. Обвинялся он в заговоре с целью развязывания агрессивной войны. А как можно было интерпретировать сговор, выраженный в «секретных протоколах»? Выходит, что Иоахим фон Риббентроп будто бы сам сознался в совершении преступления, но он свою вину отрицал полностью. Между тем, мотивы напустить туману в дело у Риббентропа были. Послевоенное обострение отношений между СССР и Западом давало обвиняемым надежду на использование этих противоречий, и они со своей стороны всеми силами провоцировали раскол в стане союзников.

После Фултонской речи Черчилля, и ответных обвинений Сталина в адрес бывшего союзника в фашизме возникла угроза раскола между СССР и Западом.

Утопающий склонен хвататься и за соломинку, поэтому подсудимые воспряли духом, надеясь, что ссора между союзниками поставит крест на процессе, и они смогут уйти от наказания. Обвиняемые нацисты начали изо всех сил тянуть время и даже пытались обвинять союзников в совершении многочисленных военных преступлений. Особенно в этом преуспел Геринг. Риббентроп со своей пространной демагогией следовал тем же руслом. Достигнуть желаемой цели они, конечно, не смогли, но откровенно провокационная тактика Зайдля прекрасно вписывалась в новую стратегию защиты.

В своей речи на суде 25 июля 1946 г. Зайдль заявил, что существование «секретных протоколов» доказано помимо прочего еще и допросом генерала Йодля, но это утверждение, что называется, за уши притянуто. Альфред Йодль ни слова не произнес о секретных договоренностях между Молотовым и Риббентропом, а лишь сказал о том, что во время польской компании отдал приказ немецким войскам отойти на позиции, предусмотренные советско-германским соглашением о демаркационной линии между Вермахтом и Красной Армией. Не совсем понятно, почему именно Альфред Зайдль так активно пытался ворошить дело с «секретными протоколами», ведь к его подзащитным Рудольфу Гессу и Гансу Франку это не имело ни малейшего отношения.

Дэвид Ирвинг в книге «Нюрнберг. Последняя битва» пишет: «Лишь годы спустя Зайдль пришел к заключению, что этот документ (фотокопия «секретного протокола» – А. К.) целенаправленно был «вложен» в его руки государственным департаментом США, и именно придание им его широкой огласке тогда в Нюрнберге явилось, по сути, первым крупнокалиберным выстрелом в холодной войне».

Гипотеза не лишена убедительности. 5 марта в Фултоне посетивший США по приглашению госдепа Черчилль объявляет холодную войну СССР. Через десять дней в Нюрнберге Зайдль делает «крупнокалиберный выстрел» снарядом, вложенным в его руки госдепартаментом. Платный сотрудник этого ведомства с 1939 г. Ганс Хильгер готов свидетельствовать о том, что «секретный протокол» существует. Наконец, в 1948 г. тот же самый государственный департамент США выпускает скандальный сборник документов. А кто передает ФРГ в 1958 г. микрофильмы, с которых отпечатаны фотокопии, врученные Зайдлю? Верно, американский госдеп.

Надо полагать, и публикация 22 мая 1946 г. в «St. Louis Post-Dispatch» была инициирована государственным департаментом. Вадим Роговин в книге «Мировая революция и мировая война» утверждает, что публикация была организована Зайдлем, который находился тогда в Германии, но никаких подтверждений или ссылок на источник информации не приводит. Впрочем, последнее было возможно, учитывая, что в Нюрнберге был аккредитован корреспондент этой газеты Ричард Стоукс. Последний, опять же, не раскрыл тайны получения материалов для публикации.

Так или иначе, но утверждения некоторых пропагандистов о том, что на Нюрбергском процессе был установлен факт подписания Молотовым и Риббентропом «секретных протоколов» ничем не обоснованы. Международный Трибунал официально отверг все свидетельства в пользу существования «секретных протоколов», как сомнительные. Об этом более чем определенно свидетельствует следующее обращение четырех главных обвинителей к Трибуналу от 1 июня 1946 года:

«..заявление защитника подсудимого Гесса адвоката Зайдля от 22, 23 и 24 мая1946 года о приобщении к материалам процесса «копий» так называемых «секретных дополнительных протоколов» к договорам от 23. VIII.39 г. и 28.IX.39 г. являются повторением попыток вернуть суд к рассмотрению уже решенных вопросов.

В свое время Трибунал уже отклонил ходатайство адвоката о приобщении к делу этих заведомо «дефектных» документов, являющихся «копиями» неизвестно где находящихся фотокопий и удостоверенных no памяти» одним из участников в преступлениях подсудимого Риббентропа Гаусcом.

Однако очередное заявление адвоката Зайдля по этому же вопросу подлежит отклонению не только ввиду дефектности представленных им документов.

Это ходатайство должно быть отклонено также и потому, что оно является одним из резких проявлений принятой защитником тактики, направленной на то, чтобы отвлечь внимание Трибунала от выяснения личной вины подсудимых и сделать объектом исследований действия государств, создавших Трибунал для суда над главными военными преступниками.

Все заявления Зейдля, как и сами документы, о приобщении которых ходатайствует Зейдль, не имеют никакого доказательственного значения ни для Франка, ни для дела Гесса.

Явно провокационный характер носит указание на источник происхождения этих документов — получение от «неизвестного американского военнослужащего», при малопонятных обстоятельствах вручающего Зайдлю «копии с фотокопий».

Излишне указывать, насколько противоречило бы статусу Трибунала и вредило объективному судебному исследованию подобное искажение судебной процедуры в случае хотя бы частичного успеха защиты.

В силу изложенного мы возражаем против удовлетворения ходатайства адвоката Зейдля от 22. 23 и 24 мая 1946 года и просим Трибунал их отклонить».

(цит. по: Юрий Зоря, Наталья Лебедева, «1939 год в нюрнбергских досье», «Международная жизнь» , 1989 г,№9).

Данное заявление выражало консолидированную позицию СССР, США, Великобритании и Франции. Трибунал счел оценку поведения Зайдля верной, возражение Комитета обвинителей уместным, удовлетворив его.

«Историки», убеждающие нас в существовании «секретных протоколов», в один голос утверждают, что в Нюрнберге обвинители США, Великобритании и СССР заранее составили список вопросов, обсуждение которых на процессе недопустимо. В число запретных тем для обсуждения по настоянию Советской стороны был внесен вопрос о советско-германском Договоре о ненападении и сопутствующих ему соглашениях. Это они объясняют желанием Москвы не допустить придания огласке содержания тайного сговора с Германией.

Вот что сообщает журнал «Международная жизнь»:

«В соответствии с указаниями комиссии Вышинский в конце ноября 1945 года выехал в Нюрнберг, где под его руководством был составлен первый перечень вопросов, который обсуждался в Нюрнберге на совещании советской делегации. Совещание постановило:

«1. Утвердить представленный т. Вышинским перечень вопросов, которые являются недопустимыми для обсуждения на суде (перечень прилагается).

2. Обязать т. Руденко договориться с другими обвинителями не касаться ряда вопросов, чтобы СССР, США, Англия, Франция и другие Объединенные Нации не стали предметом критики со стороны подсудимых».

На заседании было также решено:

«Обязать т. Руденко и т. Никитченко предварительно просматривать все поступающие от других делегаций для предъявления суду документы и требовать, чтобы эти документы утверждались на комитете обвинителей.

По каждому документу т. Руденко и т. Никитченко обязаны давать заключение о его приемлемости или неприемлемости е точки зрения интересов СССР, в случае надобности не допускать передачи и оглашения на суде нежелательных документов».

Приложением к этому подписанному Вышинским протоколу служил следующий документ: «Перечень вопросов.

1. Отношение СССР к Версальскому миру.

2. Советско-германский пакт о ненападении 1939 года и все вопросы, имеющие к нему какое-либо отношение.

3. Посещение Молотовым Берлина, посещение Риббентропом Москвы.

4. Вопросы, связанные с общественно-политическим строем СССР.

5. Советские прибалтийские республики.

6. Советско-германское соглашение об обмене немецкого населения Литвы, Латвии и Эстонии с Германией.

7. Внешняя политика Советском» Союза и, в частности «вопрос о проливах» о, якобы, территориальных притязаниях СССР.

8. Балканский вопрос.

9. Советско-польские отношения (вопросы Западной Украины и Западной Белоруссии)».

(Юрий Зоря, Наталья Лебедева, «1939 год в нюрнбергских досье», «Международная жизнь» , 1989 г,№9)

Вполне допускаю, что тема о нежелательности некоторых вопросах поднималась союзниками, но инициатива исходила от Великобритании, а СССР не проявил интереса к данному предложению. Цитирую тот же источник:

«8 марта 1946 года Джексон обратился к главным обвинителям от СССР и Франции с предложением представить перечни вопросов, как это сделала британская делегация в декабре 1945 года. В его письме, адресованном главным обвинителям от этих стран, говорилось:

«На совещании главных обвинителей 9 ноября 1945 года мы обсуждала возможность политических выпадов со стороны защиты по адресу представителей наших стран, особенно по вопросам политики Англии, России и Франции в связи с обвинением в ведении агрессивной войны.

На том же совещании было принято решение о том, что все мы будем противостоять этим выпадам, как не имеющим отношения к делу, и что так как США вступили в войну поздно и находились далеко от непосредственной операции, то, очевидно, выпадов против США будет меньше, а, следовательно, в этом отношении положение представителей этой страны несколько удобнее для того, чтобы препятствовать политическим дискуссиям.

Кроме того, договорились о том, чтобы каждая делегация составила меморандум... От советской и французской делегаций до сих пор нет никакой информации…».

Далее Зоря и Лебедева цитируют ответное письмо Руденко:

«Ознакомившись с Вашим любезным письмом от 8 марта сего года, я рад сообщить о полном согласии с Вашими предложениями. Разделяя Ваше мнение, я также считаю, что Комитету обвинителей в соответствии со ст. 18 Устава Международного Военного Трибунала необходимо солидарно примять меры к решительному устранению всех попыток со стороны обвиняемых и их защитников использовать настоящий судебный процесс для рассмотрения вопросов, не имеющих прямого отношения к делу.

Хочу с признательностью отметить своевременность Вашего письма. В настоящей стадии рассмотрения дела некоторые обвиняемые и их защитники уже обнаруживают попытки поставить на обсуждение вопросы, не относящиеся к делу, и извратить значение отдельных актов правительств союзных стран при помощи лживой информации, опровержение которой было бы связано с потерей времени и, следовательно, с необоснованной затяжкой процесса.

Согласно высказанному в Вашем письме пожеланию, сообщаю примерный перечень вопросов, которые по указанным мотивам должны быть устранены от обсуждения:

1. Вопросы, связанные с общественно-политическим строем СССР.

2. Внешняя политика Советского Союза:

а) советско-германский пакт о ненападении 1939 года и вопрос, имеющие к нему отношение (торговый договор, установление границ, переговоры и т. д.); б) посещение Риббентропом Москвы и переговоры в ноябре 1940 г. в Берлине; в) Балканский вопрос; г) советско-польские отношения.

3. Советские прибалтийские республики.

С искренним уважением

Р. РУДЕНКО генерал-лейтенант

Нюрнберг, 11 марта 1946 г».

Как видим, список нежелательных вопросов весьма сократился. При этом следует учитывать, что советская сторона желала не полностью исключить эти вопросы из обсуждения на суде, а лишь не хотела вдаваться в дискуссии по ним, как не имеющим отношения к делу. Причем проявила она это желание лишь тогда, когда столкнулась с явными попытками со стороны подсудимых и из защитников затянуть процесс. Западные союзники со своей стороны представили свои списки нежелательных тем, в частности, по вопросам, связанным с Мюнхенскими соглашениями. При этом сами обвиняемые свободно затрагивали этот вопрос, и их высказывания были малоприятны для Великобритании и Франции. Однако ни американская, ни советская сторона не использовали эту возможность, чтобы представить своих союзников в невыгодном свете.

Что же касается советско-германского Договора о ненападении, то Руденко вовсе не собирался придать его забвению. Нацистские руководители обвинялись как раз в вероломном нарушении международных договоров, в том числе нарушении Договора о ненападении между Германией и СССР. Сам договор был официально представлен обвинением от Советского Союза в качестве доказательства вины подсудимых. То есть, советская сторона не могла при этом объявить вопрос о договоре в принципе нежелательным для обсуждения.

Таким образом, можно констатировать, что байка о «черном списке запретных вопросов» не имеет под собой серьезных оснований. Если б «секретные протоколы» действительно существовали, скрыть этот факт не представлялось возможным, поскольку и Риббентроп, и свидетели допрашивались всеми союзниками во время следствия. Но за все эти месяцы о «секретных протоколах» никто даже не заикнулся. Если мы обратимся к стенограмме судебных заседаний, то увидим, что «запретный» вопрос о «секретных протоколах» затрагивался неоднократно. Более того, западные представители не особо препятствуют обсуждению этой темы, даже когда она явно неуместна.

Книга полностью: http://www.e-reading.co.uk/book.php?book=141951

http://www.геополитика.рф/news/aktualn_ja_istorija/2014-01-15-770

http://kungurov.livejournal.com/1101.html