Сколько раз встречаю высказывание о том, что что-то в России не так, что-то делается хуже, чем на Западе (или на Востоке), что тут «место плохое» и т.д., всегда поражаюсь этому. Нет, вовсе не тому, что кто-то испытывает загадочную «русофобию» (про которую вообще неизвестно, что это такое, а единственное применение данного «термина» состоит в наклейке «идеологического ярлыка»). И даже не тому, что огромное количество людей только и делает, как клянет «проклятую Рашку» или «убогий Совок» - как раз причины этого во многих случаях понятны. Более того, если смотреть трезво, то в истории нашей страны, даже если учесть советский период, действительно постоянно присутствуют серьезные проблемы, причем, такие, по сравнению с которыми соседи выглядят намного привлекательнее. И при сравнении среднеевропейской развитой страны и России в большинстве случаев победа будет вовсе не у нас. Все это вполне понятно, и никакой тайны не представляет.

Однако удивительно, как же огромное количество людей вообще не обращает внимание на то, что само это сравнение – Россия vs Запад, является ни чем иным, как признаком необычайной силы нашей Родины. Вот это действительно удивительно. Не замечать того, что само попадание России в одну категорию с самыми развитыми государствами, со странами, ведущими в той или иной отрасли (по автомобилестроению – с Германией или Японией, по вычислительной технике – с США и т.д.) выглядит крайне странно, если учесть условия, в которых она существует. Ведь, если честно, странным выглядит само наличие в подобном месте достаточно развитой культуры. Разумеется, тут основную роль сыграло советской школьное образование, вернее, абсолютно объяснимое стремление его к возвеличивании своей страны и представлении ее в качестве Рая Земного. Подобная особенность не является исключительно русской – напротив, этим «грешит» большинство государств, начиная от США и заканчивая бесконечными африканскими республиками. Но именно в нашей стране этот довольно безобидный момент оказывается источником крайне вредного заблуждения.

Речь идет о том, что всячески подчеркивая богатство российских земель, начиная с «черноземов» и заканчивая нефтяными месторождениями, обыкновенно умалчивается о тех особенностях нашей страны, которые намного перевешивают все эти блага. Речь идет о крайне неблагоприятных климатических условиях, и, что еще более важно, об очень серьезных проблемах с логистикой. А именно они, по сути, и определяли место того или иного общества на мировой арене до самого недавнего времени, когда нефть не стоила ни копейки. Более того, именно они, по сути, определяют данное место до сих пор. В качестве примера можно привести известную карту плотности населения (взята из Вики). Карта эта крайне занимательная. В том смысле, что показывает, что нужно человеку в «географическом смысле» прежде всего. Ведь понятно, что эта самая плотность, естественно, больше там, где наиболее благоприятные условия. Так вот – из всех этих условий – коих множество – можно вывести два наиболее серьезных.

Это, во-первых, климат. Обыкновенно самым привлекательным для жизни homo sapiens считается т.н. «средиземноморский пояс», но, как можно увидеть на карте, на самом деле, допустимы и субтропики с тропиками – в общем, человек может жить везде, но лучше всего ему живется в условиях достаточного количества тепла и осадков (последнее важно в сельском хозяйстве, которое веками было базисом человеческой экономики). Кстати, при внимательном рассмотрении можно увидеть, что подобные районы, как правило, располагаются вблизи крупных водных пространств – морей и океанов. Это понятно – вода представляет собой отличный теплоаккамулятор, выравнивающий неприятные для всего живого годовые колебания температуры. Ну, и конечно, водные пространства – главный источник осадков, позволяющий существовать сельскому хозяйству. Правда, водяные пары, дающие их, могут переноситься далеко от берегов – но чем дальше путь, который надо проделать «дождю», чтобы выпасть, тем больше случайных факторов встает на его пути. А значит, тем более случайным и неупорядоченным становится их выпадение. Именно поэтому человек издавна селился на морских побережьях, именно тут возникали самые большие города и цивилизации – а глубоко континентальные районы всегда были местом «дикости», «варварства», обитание редких кочевых культур.

Но если бы был важен только этот фактор, то вряд ли он смог бы «привлечь» к побережью столько народа сейчас, когда сельское хозяйство отошло на второй план перед промышленностью. Ведь заводу, если честно, все равно, где стоять – в зоне континентального климата с рискованным земледелием или в «средиземноморском Раю» (на самом деле, в «Раю» все же лучше – ведь рабочих тоже надо кормить). Но для индустриальной цивилизации важной оказывается вторая причина, «прижимающая» людей к берегу. Это транспортная или логистическая доступность. Причем, для современной цивилизации она оказывается важнее климата, как такового. Ведь понятно: если в той или иной зоне не родятся те или иные овощи и фрукты, то их можно, в принципе, привести. Даже топливо для отопления можно привести, если уж особенно приспичит. А как лучше всего привести товар, по каким путям?

На самом деле, особой тайны тут нет: со времен древности и до сего дня самый выгодный и удобный вид транспорта – морской. Это очевидно: тоннаж даже древних судов составлял порядка несколько десятков тонн, в Новое время этот показатель составлял уже сотни тонн. А сейчас современные супертанкеры достигают тоннажа в сотни тысяч тонн. Контейнеровозы, конечно, чуть поменьше, хотя и их тоннаж может достигать почти две сотни тысяч. Но даже «малыши» этого мира, с дедвейтом порядка десятков тысяч тонн являются, по сухопутным меркам, монстрами. Скажем, сухогруз класса «река-море» (т.е., однозначный «карлик») типа «Волжский» имеет грузоподъемность 5000 тонн. Это аналогично грузу, перевозимому более чем двумяста (200) «фурами» в максимальной загрузке (24 тонны).
Т.е., «маленький кораблик» заменяет 200 огромных автомобилей (океанский контейнеровоз с дедвейтом в сотню тысяч тонн заменит уже более 4 тысяч). И это при том, что указанный сухогруз не создает нагрузки на дороги и вообще не требует строительства оных.

Поэтому сосредоточение основной массы людей на берегах морей и океанов совершенно логично и естественно и в период господства традиционного общества, и после перехода к модерну. Причем, если еще можно сказать, что сейчас первый фактор постепенно перестает быть определяющим (на самом деле, это не значит, что он оказывается незначительным – это оказывается, что он уже не является суперфактором, на 99% управляющим расселением), то второй фактор с ростом промышленности и разделения труда только усиливается. В итоге, несмотря на все достижения цивилизации, человек так же старается «жаться» к морю, как и в прошлом – и все «новые» страны-лидеры, приходящие на смену «старым», так же относятся к странам «морским». Не важно, менял ли Рим Грецию на этом «поприще», меняла ли Голландия Испанию, Англия Голландию или США Англию – их «прибрежная сущность» оставалась прежней.

И лишь одна страна на планете опровергла указанную закономерность. Это – Россия. Нет, конечно, и она имеет морское побережье, причем весьма значительное – но вот находится эта «прелесть» в основном за полярным кругом. А значит – ни тепла с осадками, столь нужных для сельского хозяйства, ни возможности дешевой торговли. Даже банально рыбу ловить – и то составляет огромные проблемы. Более того, даже речной транспорт – этот паллиативный заменитель транспорта морского, и то оказывается под угрозой: во-первых, реки в нашей стране банально замерзают на добрую половину года. А во-вторых, они протянуты в меридиональном направлении при «развернутости» страны в широтном. Т.е., главную свою задачу, а именно, обеспечение транспортной связности, реки в России выполнять не могут. Казалось бы, судьба данной территории определена – это «сальтус», «дикое место» с минимальным полем деятельности людей. Нечто подобное можно увидеть, скажем, в той же Канаде, население которой «жмется» к своей южной границе, и это при том, что континентальность в этой стране выражена намного ниже, из-за намного более «короткого» в широтном направлении материка. (Сравнение с Северной Европой бессмысленно – из-за Гольфстрима, обеспечивающего аномально высокую температуру данной территории.)

Но на деле все обстоит совершенно иначе. На той же карте можно увидеть, что населенность северных частей страны намного превосходит канадскую. Т.е., население данных мест реально выбрало жизнь в условиях, при которых другие люди могут только существовать. Более того, оно сумело построить государство, которое со многих точек зрения может показаться невозможным – взять, хотя бы, уже указанную логистику, делающее сообщения в широтном направлении крайне затруднительными. Но как раз в указанную сторону и шло расширение российских земель – видимо, для того, чтобы полностью опровергнуть логистов и показать их полную ненужность! Но если серьезно, то само заселение этих земель было связано с достаточно редким сочетанием ряда факторов, позволивших осуществлять земледельческое – т.е., оседлое и преобразующее – хозяйство в условиях потенциально низкой продуктивности земель. Если рассматривать данные условия, то главным из них является возможность синтеза ряда «южных» и «северных» технологий, связанных с довольно высокой включенностью древнерусских земель в мировую экономическую систему – однако все это при высоком уровне давления со стороны окружающих.

Подробно разбирать причины «росиегенеза» надо очень внимательно, поскольку это крайне важная и интересная тема. Однако нам, в плане поставленной цели, наиболее интересно тут то, что формирующаяся структура будущего социума изначально находилась в условиях крайнего дефицита. Дефицита всего – начиная от банальной нехватки продовольствия, вследствие низкой продуктивности данных земель, до страшной нехватки самих людей, не дающих прямо применять многие социальные конструкции, привычные для иных мест. И, в общем-то, основная задача, встающая перед живущим тут человеком, состояла в том, чтобы из имеющихся ресурсов собрать работоспособную систему – хозяйственную или социальную. Тут может возникнуть вопрос: как же такое возможно. Ведь было бы странно, если бы в тех или иных конструкциях существовали лишние элементы? Однако на самом деле, это именно так – большая часть известных сложных систем имеет определенный запас прочности, позволяющий им отслеживать изменение окружающих условий.

Так вот – «открытие» жителей России состояло именно в ликвидации подобной избыточности, в переходе к идее «абсолютно подогнанных» к имеющимся условиям структур. При этом, разумеется, некая вариабельность условий (скажем, погодных) все-таки учитывалась. Однако вот с «переносом» созданных систем в новые места уже возникали проблемы. Те же методы традиционного крестьянского хозяйствования настолько «плотно» подгонялись под имеющиеся возможности, что начать хозяйствование на новом месте становилось очень сложно. Поэтому российские крестьяне, скажем, предпочитали «бегать на Дон» - туда, где природные условия позволяли существовать «неоптимальному хозяйству». Более того, там можно было вообще существовать без хозяйства, как существовали многие «казаки» - за счет «походов за зипуном», т.е. банального грабежа. Реальное же хозяйственное освоение новых земель шло крайне медленно. Вначале на новое место приходили те же казаки -добытчики-охотники, которые собирали сведенья о имеющихся местах, устанавливали «контакт» с проживающими тут жителями, организовывали торговлю и т.д. И только затем, собственно, переходили к земледелию, постепенно формируя особый, подходящий под данную «местность», тип работ.

Именно поэтому в нашей стране вместо уничтожения аборигенов (свойственных, если честно, большинству стран мира) происходило, по сути, взаимопроникновение культур, в котором русские осваивали приемы, присущие для данной местности. Подобная особенность в отношениях русских с другими народами отмечалась давно, но вот объяснения этому обыкновенно искалось в неких «высших» особенностях культуры, в пресловутой «духовности». Хотя на самом деле, речь идет не о «духовности» - те же казаки никакой особой духовностью не обладали, скорее наоборот. Но в отличие, например, от полностью «самодостаточных» пуритан, уничтожавших аборигенов с твердой уверенностью в своем превосходстве, они, попадая на новое место, догадывались о том, что приобретенные в иных зонах навыки тут являются бесполезными. (Впрочем, не догадывающимся все очень быстро становилось ясно после первого серьезного голода.)

Именно поэтому русские показали достаточно низкий «порог входа» в свою «цивилизацию» (тут это слово должно быть в кавычках), поскольку существующий дефицит избыточности просто велел им «хватать» все новое, что была вокруг. Правда, исключительно в одном случае: при переходе к новым условиям. В условиях устоявшихся, понятное дело, новизна оказывалась невозможной – при
дефиците ресурсов она в данном случае становилась недопустимой роскошью.

Это сформировало особый тип даже не характера, а взаимодействия с реальностью, который так поражал иностранцев и постоянно приводил к ошибкам в понимании русских. А именно – жители нашей страны оказывались одновременно страшным консерваторами, и неукротимыми новаторами. Вся разница состояла в условиях. При стабильных условиях мало кто соглашался что-либо менять – потому, что все и так «вылизано» до предела. Но стоило условиям измениться – и русские начинали искать все новое, что помогло бы им выжить в данном случае. Это же правило действовало и в отношении к «чужакам». В любом «новом месте», будь оно географическое или технологическое, «пришелец» всегда желанен, россияне всегда с радостью принимали людей из разных стран. Но только на новом.

Стоило этому «пришельцу» «полезть» куда-либо в устоявшуюся область, как он неизбежно сталкивался с полным отторжением. Что поделаешь, основа выживания народа тут – принцип: «Работает – не трогай!» (Но если не работает – то, разумеется, все меняй.) Поэтому никого в России не удивляет соседство новейших технологий с удивительной архаикой. К этой особенности жителей нашей страны, впрочем, мы еще вернемся. А пока, возвращаясь к характеру заселения земель, следует сказать, что при всех своих преимуществах, данный метод имел и явный недостаток: довольно низкую скорость экспансии. Действительно, прежде чем россиянин вырабатывал свой, особый способ выживания в данной местности, проходили десятилетия и столетия. Поэтому государству приходилось «искусственно» стимулировать освоение новых земель – что, впрочем, являлось таким же примером указанного способа существования, только на более «высоком» уровне.

Ведь, как и сказано выше, для построения «классического» государства (европейского типа) тут просто не хватает людей. Вот и приходится «выкручиваться», выжимая из той или иной формы устройства общества то, для чего оно, в принципе, и не предназначалась. В итоге привычная феодальная форма правления превращается тут в пресловутое «служилое государство», а абсолютизм явился особой формой государственного мобилизационного режима. Разумеется, все это –«ношение воды решетом», попытки использовать имеющиеся типы социальных конструкций в целях, порой противоположных их изначальному назначению. Поэтому не стоит удивляться тому, что данные конструкты испытывают непрерывное стремление к избавлению от несвойственных им функций – к тому, что воспринимается, как деградация, но на деле есть возврат к норме. Так, тягловая система Московского царства постоянно «съезжала» к чистому кормлению и местничеству, а созданная Петром система Российской Империи оказывалась не только довольно «коррупциеемкой», но и непрерывно стремящейся к превращению в чисто паразитическую систему. (Т.е., дворяне все свои силы тратили на борьбу за то, чтобы сделаться из служилых людей чистыми лендлордами-латифундистами – и, в конце концов, преуспели в этой борьбе.

Но все это – абсолютно закономерное свойство подобного государственного устройства, созданного на основе приспособления имеющихся систем государственного устройства к идее выживания в условиях полного дефицита. Вопреки всем заявлениям наших западников, как раз нормой для всего «цивилизованного мира» является помещик-латифундист, а вовсе не помещик-«служака», а превращение бенефиций в лены, и далее, в имения, произошло там за много веков до подписания Екатериной «Жалованной грамоты». Но то, что было нормой для Европы, пускай не до конца еще сытой, но все же имеющей постоянный избыток человеческих ресурсов, для страны вечного дефицита оказалось критичным – и именно поэтому уже с начала XIX века в стране поднимается вопрос о том, что данную систему надо менять. Собственно, понимание необходимости отмены крепостничества стало к этому времени нормой для всех разумных людей в России, начиная с царей – и Александр I, и Николай I, и даже Павел I, по сути, понимали неизбежность и опасность вырождения экономической основы российской экономики.

Вопрос был в другом – на что ее менять? Вопреки всему, европейские методы тут не подходили – как уже сказано выше, они реализовывались в условиях избытка (по крайней мере, демографического), а тут явный дефицит и людей, и земель. Ведь, как указано выше, само крестьянское хозяйство могло существовать лишь в условиях полного приспособления к имеющимся природным условиям. А значит, никаких переселений на новые, никаких изменений социальных ролей – скажем, из крестьян в батраки быстро произойти не могло. Более того, город был просто не готов к принятию миллионов вчерашних крестьян, развитию промышленности мешало катастрофическое отсутствие капитала – все, что было, вкладывалось в минимально необходимый для выживания «набор», включая средства обороны. Именно поэтому, при наличии понимания тупиковости существующей ситуации и необходимости ее изменения, крепостническую систему предпочитали не трогать до тех пор, пока ее существование стало практически невозможным. (Когда стало понятно, что вырождение помещиков в чистых социальных паразитов стало окончательным, а возможностей по совершенствованию имеющей системы больше не осталось.)

Впрочем, подробно разбирать проблемы российской истории надо отдельно. Пока же можно отметить только то, что подавляющее число их связано с указанной нами «изначальной» особенностью данной страны. А именно – с необходимостью выживания в условиях тотальной нехватки всего. Поэтому очень часто то, что кажется нашей слабостью, на деле является лишь следствием нашей силы, наших особенностей и наших достижений. И пусть по сравнению с более «богатыми» соседями Россия очень часто реально выглядит не в самом лучшем свете, на самом деле, ее «КПД», вернее, «КПД» методов, которых россиянам приходится применять очень часто намного выше. Но, к сожалению, для обыденного ума подобное понимание невозможно, для него очевидным является лишь то, что видно на первый взгляд. Однако выход за пределы обыденного является для современного человека жизненной необходимостью – необходимостью, определяющей сам факт его существования на Земле. А значит – пересмотр отношения к России и переход к пониманию реальных, а не мнимых ее особенностей является неизбежностью. И уж тем более неизбежным является этот момент в самой России, особенно сейчас, когда становится понятным гибельность нынешнего курса, основанного как раз на примате обыденного мышления над системным.

Рассматривая историю России, можно попасть под впечатление об «особости», исключительности ее, как особой «цивилизации». Очень часто Россия рисуется, как противостоящая и Западу, и Востоку «крепость», единственный «катехон» Истинной Веры. Подобное стремление выделить свою страну в «особую сущность», собственно понятно – вряд ли существовали народы, которые избежали подобного (некоторые вон вообще заявляют, что собственноручно выкопали Черное море). Но при всей очевидности подобного факта, следует помнить, что подобное стремление «обособить Россию» лишает возможности понимания крайне важных моментов ее истории – о чем и будет сказано ниже.

А пока же стоит отметить, что само появление нашей страны на карте, в общем-то, не является каким-то «курьезом Истории», но напротив, следует из самого хода ее развития. Заселение столь негостеприимных и бедных земель, на которых расположилась Россия, началось именно тогда, когда уровень развития технологий достиг определенного предела, при котором это стало возможным. А именно – с появлением конного плуга (использование быков, привычное для хозяйства более теплых стран, в условиях России оказывалось невозможным), перехода от подсечного земледелия к трехпольному хозяйству, или, к примеру, с изобретением печи. Именно последний «агрегат», особенно после того, как к нему в XV веке догадались приделать дымовую трубу, стал одним из базовых систем, на которых основывалась система жизнеобеспечения русского человека. Именно жизнеобеспечения – поскольку вне ее выжить в данных условиях невозможно. Так за столетия до начала освоения космоса русский человек вступил на путь создания искусственных сред обитания.

Впрочем, как уже было сказано, подобные технологии не являлись исключительно местным изобретением, а выступали результатом интенсивного информационного обмена между самыми разными народами. К примеру, конная упряжь – основа не только транспорта, но и важнейшего сельскохозяйственного орудия, плуга – появилась в Китае, рожь – единственная культура, дающая стабильный урожай в наших условиях (кроме нее, возможно, подобным свойством обладает только овес), имеет ближневосточное происхождение и т.д. Даже банальный кирпич – вспомните об упомянутых выше печах - восходит к Античной цивилизации. Именно поэтому главной особенностью российской культуры (в самом широком смысле) следует считать именно способность к синтезу, основанному на выборке и переработке самых оптимальных технологий и идей со всего доступного мира. Подобной участи не избежало даже Христианство, прошедшее долгий путь «слияния» с исконным, крестьянским (пускай это и звучит как каламбур) пониманием мира, превратившись в особую форму организации жизни в традиционном хозяйстве. (Когда все эти праздники, приметы, обряды и прочие вещи, задававшие ход сельскохозяйственных работ, оказались важнее догматов и философских истин.)

Именно совокупностью подобных синтетических переработок имеющегося человеческого культурного богатства (от технологий до религий) под существующий дефицит ресурсов и стала Россия. Можно даже сказать, что ее роль в Истории состояла в возможности показать способность выживания и развития человека там, где для него, как может показаться, вообще нет места. Удивительным образом этот славянский народ, вырванный давлением извне с относительно благоприятных приднепровских земель и заброшенный в «ледяной Ад», за столетия жизни тут сумел выработать особый тип создания «искусственной реальности», позволяющей выстраивать такие подсистемы, которые изначально могли существовать только в гораздо более благоприятных условиях.

Кстати, «искусственная реальность» - это не только изменения среды, вроде превращения лесов и болот в поля и пруды (в этом плане Россия ничем не отличается от иных стран, более того, тот же Китай продвинулся в данном плане куда дальше), и даже не столько создание указанной выше системы жизнеобеспечения на основе печного отопления. Это, в первую очередь, создание условий для сохранения и развития сложной культурной основы, характерной для развитого и богатого земледельческого общества. Об этой особенности надо говорить отдельно, пока же стоит только отметить, насколько удивителен перенос византийской, южной православной традиции на русскую почву, насколько сложно и стройно вписаны южные обряды и традиции в суровую реальность нашей природы.

Это же относится и к более поздним временам и к более поздним подсистемам, возникающим в российском обществе. Большинство из них, понятное дело, не зародились «изнутри» (а где они вообще зародились?), а были заимствованы извне, и перестроены соответствующим образом, адаптированы к имеющимся бедным условиям. Эта самая способность оказалась крайне важной, став не только условием возможности существования страны, но и ее способности к успешному развития. Обычно принято считать, что русские обладают некоей особой способностью к коллективизму – в противовес «индивидуалистической» Европе. Эта особенность нашего сознания вошла в уже не раз упоминаемый концепт «загадочной русской души», ставший таким же привычным явлением, как английская деловитость или немецкая аккуратность. Но так же как и они, данная обыденная трактовка особенностей русского сознания оказывается ошибочной. На самом деле, загадочный «коллективизм» русских ничем не отличается от «коллективизма» любой традиционной общины. Разница состоит только в том, что при достижении определенного технологического порога, данная община неизбежно «разлагается», как «разлагаются» и все иные проявления традиционного общества (вроде цехов, гильдий и т.д.). Но именно в России данный процесс оказался не остановлен, конечно – но существенно замедлен.

Дело в том, что, как уже было сказано выше, процесс формирования российской культуры представлял собой, во многом, явление синтеза огромного количества «внешних» заимствований. В том числе и тех, которые появлялись в условиях более совершенного (сложного) общества. Так, помимо Православия, была заимствована государственная форма правления – сначала византийская, а затем, в послепетровское время, европейская абсолютистская, заимствовалась наука – и церковная, и светская, искусство – от византийской же иконописи до европейских образцов XVIII века, архитектура – от итальянских мастеров века XV до таких классиков жанра, как Расстрелли или Монферан. Как не удивительно, но шло проникновение и агрикультуры – внедрение того же картофеля, приведшего вначале к «картофельным бунтам», но затем прочно вошедшего в крестьянскую жизнь. Или распространение европейского породистого скота, развитие внутреннего коневодства, давшего нам не только прекрасных орловских рысаков, но и существенно улучшившего имеющийся генофонд. Или то, что огородная культура приезжающих немцев постепенно распространилась вначале на помещичьи усадьбы, а затем – и в крестьянский быт…

Получение всего этого было следствием развития капиталистического, индивидуалистического хозяйства, широко разворачивающейся в Европе борьбы всех против всех. Однако для России этот период еще не наступил, ее общинная основа, конечно, «разлагалась», и классовое (феодальное) общество давно уже утвердилось на нашей территории – но, тем не менее, до конца этот процесс не был пройден. Даже самая что ни на есть верхушка еще сохраняла остатки традиционной «общинности», что приводило к самым странным последствиям – к примеру, русская армия сохраняла черты «народных дружин», в отличие от чисто наемных европейских армий. Это приводило не только к тому, что офицеры и солдаты не имели того откровенного антагонизма, бывшего нормой в Европе, но и к тому, что эта армия имела иную мотивацию действий, кроме желания денег и страха перед наказанием. Что привело к крайне забавному казусу в случае Наполеоновской компании, когда «национальная армия» Франции, легко бившая любых наемников как раз за счет высокой мотивации, столкнулась с «отсталой» Россией – и потерпела поражение.

В этом, кажущемся локальным, факте, мы можем увидеть крайне важный момент, а именно – то, что французский «национальный интерес», выступавший крайней новацией на данный момент, оказывался эквивалентным архаичной российской «Родине», «родной земле», уходящей корнями в века. Этот пример показывает «спиральность» исторического развития – то, что когда-то было архаикой, возрождается на новом витке, как патриотизм в Новейшее время, после веков господства товарно-денежных отношений. Однако данный виток неизбежен – только в указанный период развитие промышленности и военного искусства могло дать возможность создания «армии нового типа», первым примером которого и стала армия Французской Империи. Однако Россия, приняв и переработав имеющиеся европейские знания и технологии, смогла избежать данного витка, сумев применить их среди людей, обладающих «архаичным» сознанием - и получать однозначный «профит».

Эта самая особенность нашей страны и является для нас главной. Действительно, развивая культуру, науку и технику, военное дело и
искусство, России удалось сохранить какие-то остатки прежних, «общинных» представлений – и вот теперь, когда очередной виток стал подходить к своему завершению, они удивительным образом оказались актуальным. Самое удивительное тут то, что смутное представление о подобном стало проявляться уже в первой половине XIX века – среди пресловутого спора славянофилов с западниками. Но, разумеется, перевести эти смутные представления в достаточно четкую модель на том уровне было невозможным. Те же славянофилы, видя некие преимущества русского образа жизни, столь четко проявившиеся в период «наполеоники», тем не менее, не смогли «извлечь» их из существующей сложной ткани реальности. Их наивные попытки объявить таковой существующую крестьянскую общину были, разумеется, неверными – данная община представляла собой конкретный способ жизни в условиях крепостнического хозяйства, не более того. Верно видя в «социализме» результат развития общинных черт, они, тем не менее, не могли представить, как это развитие осуществляется, представляя вместо спирального прямой путь.

Впрочем, то же самое можно сказать и про их оппонентов. Как не удивительно, но совершенно верно «учуяв» важность внешних заимствований, причем, заимствований из наиболее передовых – на тот момент, европейских – стран, «западники» так и не смогли увидеть механизм, через который эти самые заимствования становятся русской историей. Декларируемая ими идея «прямого применения», разумеется, была нежизнеспособной, более того, тот же Герцен, пожив в Европе, довольно быстро понял, что все эти столь заманчиво выглядевшие со стороны институты, на самом деле, крайне далеки от идеала, что уничтожая одни противоречия, капитализм одновременно создает другие.

Впрочем, единственная теория, вернее, теоретический метод, способный дать человеку ключ к пониманию указанной особенности, а именно, диалектический материализм, в то время еще не был разработан. Поэтому и славянофилы, и западники оказались неспособными четко выделить прочувствованную ими особенность России, и закономерно сошли со сцены. Однако, естественно, развитие на этом не остановилось – чем дальше, тем яснее становилось указанная особенность (то, что в своем развитии страна оказалась удивительным образом подготовлена к началу «следующего витка» вместо привычного «разматывания спирали»). Это привело к появлению целого спектра российских революционеров самого разного рода – от тех, кого мы привыкли называть подобным именем (народовольцев, эсеров, социал-демократов), до ученых, инженеров и врачей, стремящихся вывести страны на самую вершину прогресса, невзирая на ее однозначную отсталость в разных областях. Не случайно рассматривая русскую историю XIX века, очень тяжело отделить одних от других – очень многие русские ученые или деятели искусства имели, как тогда говорили, «либеральное» мировоззрение (не имеющее к нынешнему «либерализму» никакого отношения), практически всегда поддерживая именно тех, кто выступал против существующего строя. Консерваторов, а уж тем более, лоялистов среди мыслящих людей России было очень мало.

Поэтому можно сказать, что идея «прокола» спирали развития, вместо ее «неспешного разматывания», скачкообразного перехода на новый уровень, неявным образом оказалась принята определенной частью общества. Этого оказалось достаточным, чтобы, в конце концов, подобный переход состоялся в реальности. Да, конечно, речь идет о Революции 1917 года и о начале строительства первого в мире социалистического государства. Тут нет смысла подробно рассматривать данный процесс, тем более, что этому вопросу посвящено было огромное количество публикаций. Можно отметить только, что необычайно быстрое и поразительно легкое освоение российским пролетариатом (и не только им) достаточно современной и неоднозначной марксистской теории, особенно с учетом того, насколько низким был уровень грамотности тогдашнего населения, показывает то, что оно оказалось удивительно комплиментарным к тогдашнему российскому пониманию. В итоге полуграмотный народ сумел «просечь» то, что с огромным трудом осознавалось просвещенными европейцами – а для сегодняшних «мыслителей» вообще выступает, как китайская грамота.

Сразу хочу сказать, что, рассматривая данный момент, мы вступаем на крайне зыбкую почву «нелинейной социодинамики», инструментарий которой до сих пор разработан крайне плохо. Даже открыватели диалектического материализма не смогли до конца показать тот путь, который проходит общество, переживающее подобные революционные изменения. Впрочем, это не удивительно – ведь очевидно, что переворот, совершенный ими в науке об обществе был настолько велик, что создать к довершению всего еще и абсолютно полную и непротиворечивую теорию (привет Геделю) им просто не хватило времени. Впрочем, В.И. Ленин смог решить часть указанной проблемы, создав свою теорию «слабого звена» (которая, вскоре, блестяще подтвердилась). Согласно ей переход к социализму наиболее вероятен не в «ядре» капиталистической мир-системы, где имеется возможность определенное время блокировать базовое противоречие выстраиванием «системы сдержек и противовесов», а там, где нет ресурсов для этого.

Реально это значило то, что революция в России превращалась из события крайне удаленного – пока еще уровень развития производительных сил «дотянет» ее до европейского уровня – в то, что может реально случиться на протяжении человеческой жизни. И хотя сам Владимир Ильич вряд ли был до конца уверен в данном факте (достаточно вспомнить, как он в 1917 году сказал, что вряд ли он доживет до важнейших классовых битв), тем не менее, он оказался полностью готовым к данному повороту событий. Ну а дальше было известно что…

Правда, до конца создать теорию перехода Ленин не успел – слишком короткой оказалась его жизнь. Однако то, насколько удачно ему удалось провести молодое государство через самые тяжелые проблемы, показывает, что, по крайней мере на «внутреннем уровне» понимание, как это происходит, у Владимира Ильича было. И вполне возможно, что кто-нибудь когда-нибудь, «перелопатив» неподъемное ленинское собрание сочинений, сможет вывести из него сделанное Лениным открытие. Но это уже совершенный отход от поставленной темы. Если же оставаться в ее рамках, то стоит, прежде всего, понять, что победа Революции и появление Советского Союза являются не чем иным, как совершенно закономерным итогом развития России. Не «прерыванием вековых традиций», и даже не столько выходом из страшнейшей Катастрофы, в которой страна оказалась во время Первой Мировой войны – а следствием развития тех самых особенностей, о которых было сказано выше. Впрочем, это не означает, что Катастрофа тут не при чем – напротив, именно в подобных ситуациях и происходит актуализация прежде скрытых качеств. Однако это значит то, что никакой иной вариант разрешения ситуации не смог бы привести к лучшему результату.

Именно в своем «советском варианте» Россия смогла совершить свой самый значительный взлет в истории, то, что совершенно закономерно можно было бы называть «Русским Чудом». На самом деле, это было продолжением того самого образа существования, который сформировался у населения нашей страны в период освоения бедных и бесплодных земель. И именно в этом качестве наша страна смогла, наконец-то, показать свое истинное, всемирно-историческое значение, изменить ход жизни целой планеты. Россия оказалась не загадочным «катехоном», ограниченным от всего мира «ашрамом» истинной веры, но страной, открывшим всему миру путь в будущее.

Собственно, главная задача, исполненная Россией в рамках всемирной истории, состоит в том, что она дала блестящее подтверждение существования развивающегося «дефицитного общества». Ключевое слово тут именно развивающееся, поскольку, в принципе, существовать в условиях нехватки ресурсов «наловчились» многие общества. Но вот запустить в подобном состоянии Спутник удалось только нам. Этот факт, вроде бы довольно отвлеченный, на самом деле меняет очень многое.

Дело в том, что до недавнего времени существовала только одна форма развивающихся социосистем. А именно – общественные системы, существующие в условиях изобилия свободных ресурсов. Это понятно – только в данном случае можно говорить о наличии «избыточной сложности», позволяющей существовать инновационным процессам. Проще говоря, лишь в условиях изобилия человек может заниматься такими вещами, которые не дают прямого и однозначного результата: заниматься наукой, писать книги и или музыку, рисовать картины и т.д. При этом, понятное дело, большая часть данных затрат оказываются бессмысленным – ученые, изобретатели, художники и поэты достигают успеха лишь после многих лет бесплодных усилий (редкие случаи «абсолютной удачи» можем пока упустить). А значит – все это время они должны иметь средства для существования, что, понятное дело, в бедном обществе невозможно.

Все бы было хорошо, да вот беда: еще недавно говорить даже не об избыточности, а о банальном достатке было смешно. А значит, что единственной ситуацией, когда развитие становилось возможным, являлось выделение «усиленного питания» некоторого социума за счет остальных. В частности, подобным образом выделялись т.н. господствующие классы в классовом обществе. И естественно, люди, занимающиеся мало-мальски творческой деятельностью, могут относиться только к «избранным», пускай и не самым богатым. Но только этим требуемая избыточность не добыть. В бедном обществе даже элита, мягко говоря, богатством не блещет, и уж понятно, что не позволит выделять на творческую деятельность сколь-либо достаточных средств. Поэтому и само общество должно иметь достаток, мягко говоря, превышающий среднепланетный.

Именно к подобным типам можно отнести все общественные системы, которые мы считаем «историческими». К примеру, в тот же период Античности такими были те страны, которые смогли получать «халявную» рабочую силу в виде рабов (из других регионов) или, вернее, и, держать в своих руках международную торговлю. Это верно даже для Эллады, где одни полисы, вроде Афин, поднимались за счет окружающих. Что же касается иных обществ, вроде Рима, то, думаю, вопросы тут излишни. Впрочем, и все остальные «очаги развития» иных времен, начиная с той же Византии и заканчивая Европой Нового Времени, так же выстраивались по одной и той же схеме: выделения в общественной системе некоей «привилегированной» части, при наличии достаточного внешнего притока ресурсов (контроль за торговлей, колониализм или банально ограбление окружающих). Иного не дано! Иначе – стагнация и вечное прозябание в состоянии «баланса» с окружающей средой. Без шанса на выход из данного состояния…

И вдруг мы видим общество, которое не вкладывается в данную схему! Которое, как минимум, сумело отказаться от второго фактора - ограбления окружающих. А, если честно, то и от первого, т.е. от разделения социума на элиту и массу. Но если последнее для многих кажется неочевидным, то от первого отказаться сложно – ведь колоний, не важно, к радости или к сожалению, для России не досталось. А значит – существует явная возможность развиваться, иметь совершенную науку и технику, а так же искусство и культуру, основываясь на «средней» или даже бедной «основе». Разумеется, бедной относительно – ведь ясно, что по мере развития даже бедное общество может превзойти по богатству богатое общество прошлого. Но, тем не менее, вплоть до появления СССР, разница между теми, кто имеет богатства всего мира, и теми, кому их не досталось, соблюдалось четко. В том смысле, что единственными реально развивающимися странами были реальные же мировые «гегемоны» - в последние века, это страны Западной Европы и «примкнувшие» к ним в конце XIX века США.

Однако в веке XX на сцену внезапно выходит совершенно неожиданная страна. Которая не только не имела колоний и не контролировала мировую торговлю, но и сама еще недавно находилась в полуколониальной зависимости. И более того – еще несколько десятилетий назад эта страна находилась в состоянии крайнего кризиса, когда речь шла – вернее, заводилась – о том, чтобы разделить ее территорию между ведущими государствами. Речь идет, конечно о России. Точнее, о ее «послереволюционной инкарнации» СССР. Путь от полного хаоса до сверхдержавы, определяющей не только политическую повестку мира, но и само направление его развития, занял у Советского Союза всего четыре десятилетия. Впрочем, на самом деле, тут речь шла о событиях, по сравнению с которым любые геополитические победы имели ничтожное значение. Речь шла о потрясении самых глубинных основ организации человечества, по крайней мере, последних тысяч лет.

Ведь действительно, если существует возможность новационного развития без выделения «свехблагополучной» части, то значит, само это разделение людей и стран на «лучших» и «подлых», не значит больше ничего – вернее, значит лишь торжество несправедливости. Если «лучшие» (не важно, люди или нации) - не самые умные, способные и трудолюбивые, а главное, что не только они нужны для того, чтобы «двигать прогресс», изобретать новые способы улучшения человеческой жизни, то зачем они вообще нужны. «Бремя белого человека» (и в социальном, и в национальном плане) рухнуло – ведь оказалось, что все то, что ранее было доступно лишь господам, теперь делалось «простыми русскими парнями», еще недавно обреченными крутить коровам хвосты…

Каким же образом Россия, еще недавно считавшаяся страной если не полностью отсталой, то, по крайней мере, глубоко вторичной по отношению к Западу, смогла выйти на первый план? (Разумеется, речь идет о Советском Союзе, но в данном контексте это не важно.) На самом деле, тут, как было сказано в предыдущей части, никакой тайны нет. Просто пришло время, когда уровень развития человечества достиг той величины, при котором метод, используемый нашим народом для своего выживания, оказался достаточно эффективным для того, чтобы стать основанием глобального успеха. Подобные события не являются новостью для истории – очень часто то, что ранее существовало лишь в локальном пространстве, внезапно становиться важным в более крупном масштабе. По сути, это тот же принцип избыточности, о котором шла речь выше, но реализованный уже в плане не отдельного общества, а всемирной истории. Тысячелетиями эффективно было одно (господство над окружающими), но вот мир изменился - и прежнее абсолютное преимущество утратило свою силу.

В частности, российский способ выживания в условиях тотального дефицита неожиданно оказался пригодным и для осуществления новационной деятельности. Да, это может показаться странным, и даже жестоким – но именно русские впервые сумели «посадить» ученого или изобретателя на тот самый «минимальный паек», на котором веками «сидел» и русский крестьянин, и – как это не смешно звучит – русское государство. Смысл данного явления был тем же: из человеческой деятельности выбрасывалось все, что не требовалось для конкретной работы. Ученый, инженер, врач или деятель искусства переставал считаться представителем элиты, и требовать для себя элитарного содержания, он становился таким же работником системы общественного труда, что и все остальные – пускай и несколько более оплачиваемым, конечно. Подобный путь оказался крайне эффективным – он позволил не только значительно сократить затраты на содержание данной категории граждан, но и отсекал огромное количество паразитов и жуликов, которые обычно «паразитируют» на новационной деятельности. Именно поэтому во второй половине XX века именно данный путь стал базовым не только для нашей страны, но и для всего мира.

Но одновременно он, конечно, вызвал огромный шквал критики со всех сторон. Особенно сильной она стала в позднесоветское время, когда советская интеллигенция стала сравнивать свое положение, и положение представителей подобных профессий до Революции. (При этом сравнивать численность этих представителей и возможность получения высшего образования, конечно, никто не стал.) Но на самом деле, данный путь придумали вовсе не «проклятые большевики». Как не удивительно, но зародился он еще во времена Российской Империи, когда, согласно позднесоветским/постсоветским представлениям, представители «образованного класса» мягко барствовали в многокомнатных квартирах и обжирались в дорогих ресторанах. Нет, конечно, уровень жизни «образованных сословий» был довольно высок относительно среднего уровня жизни (поскольку численность данных «сословий» была ничтожна от общего числа населения), и получить те же огромные квартиры или дешевую жратву можно было легко. Но вот выйти за пределы этого «житейского счастья», получить средства непосредственно на научную работу было крайне сложно.

Дело в том, что Империя, при всем ее показном лоске, была крайне бедна. Да, ничтожная доля знати могла вести такой образ жизни, что нувориши по всему миру истекали слюной – но большая часть граждан, включая самые «верхи», подобной возможности не имела, и жила более-менее исключительно из-за «внутренней» дешевизны неквалифицированного труда. Проще говоря, крестьяне поставляли продукты почти за бесценок. Но именно это ставило реальные препятствия на пути инновационного развития – там, где требовалось что-то, выходящее за возможности «среднего крестьянина», дефицит становился страшным. К примеру, даже такая вещь, как периодическая научная и техническая печать, была недоступна большей части образованных (!) граждан. Выписывать зарубежные журналы было дорого (а своих почти не было) – несравнимо со стоимостью того же питания, так что единственная возможность что-либо прочесть состояла в посещении библиотек. Но и последних было крайне мало.

То же самое стоит сказать и о научно-технической литературе вообще. Книги в России стоили дорого и были несомненной ценностью. В качестве «бонуса» это давало возможность роскошной жизни литераторов (опять же, из-за дешевизны «обыденных благ» вокруг), но крайне тормозило распространение новаций. Именно поэтому для человека, пожелавшего выбрать путь новатора, именно книги становились основной статьей расходов. Но это было только начало. Если человек желал перейти от теории к практике, то он должен был понимать, насколько тяжело получить средства на любое научное оборудование. Ради этого приходилось годами оббивать пороги «высоких кабинетов», просить и упрашивать любого человека, у которого есть деньги. Что поделаешь – капиталов в стране хронически не хватало, что значило блокировку любой венчурной деятельности.

В итоге русские ученые и инженеры неявно выработали свой, особый стиль жизни, который можно было определить одной фразой: работа – это все! Т.е., если ты решил стать новатором, выйти за пределы сытой обыденной жизни, то должен понимать – ни для чего, кроме забот о новациях, сил не будет. Что поделаешь – если один микроскоп стоит, как десятки килограммов зернистой черной икры или средняя лошадь! Но покупка оборудования – это только начало. Если для организации новаций требовалась какая-нибудь серьезная организационная деятельность, то это превращала жизнь новатора в ад. Проблема состояла в том, что, как сказано выше, образованных хоть как-то людей в стране было мало, а значит, получить их в «свое распоряжение» было практически невозможно. Более того, перманентная нехватка свободного капитала в стране приводила к тому, что на новатора смотрели крайне косо – как на конкурента в борьбе за средства. Какая тут венчурная деятельность - нам бы мост, который уже десять лет как обрушился, построить.

В этих условиях думать о какой-то особой своей выгоде новатору было просто смешно. Напротив, российский новатор стремился вкладывать в указанное дело все свои личные средства, если не хватало других. Тут мы подходим к чрезвычайно важному и сложному процессу о мотивации данной деятельности: ведь выглядит странным, если человек тратит больше сил на то, чтобы иметь меньше благ? Но на самом деле, несмотря на сложность вопроса – его надо рассматривать в отдельном месте – ответ на него есть. А именно – новационная, творческая деятельность представляет собой имманентное свойство человеческого мозга, имеющее собственную ценность. (Творчество в этом смысле можно сравнить с любовью.) На самом деле, понятно, что это не исключительно русское явление – ученые или поэты, живущие впроголодь, не редкость в истории. Более того, и истории не является редкостью и то, что человек способен отдать свою жизнь за право заниматься творчеством. Так что тут мы можем сказать, что в России произошла актуализация общемирового явления – то, что еще недавно «маскировалось» под разного рода коммерческие или религиозные интересы, теперь стало явным.

Именно поэтому указанные новаторы, в большинстве своем, приняли Революцию – когда стало ясно, что она означает не нашествие Хаоса, а начало нового мира, в котором создание нового становится самостоятельной ценностью. Именно поэтому раннесоветский период стал периодом колоссального всплеска новационной деятельности во всех областях – от педагогики до палеонтологии. Создавались фантастические проекты строительства новых городов и перестройки старых, решались задачи организации межпланетных сообщений и разрабатывались новые формы искусства, должные превзойти все, что было раньше. Пускай был голод и холод, пускай не хватало самого необходимого для обыденной жизни – но на новые проекты, вроде авиастроения, радио или микробиологии, ресурсы выделялись.

Можно сказать, что в данный период СССР зримо воплощал в жизнь давнюю мечту российских новаторов – жизнь, построенную на созидании, на создании нового, на творении. То, что в период Империи скрывалось под спудом чрезмерно разросшегося паразитического слоя (в том числе, и научно-технического, видящего своей целью именно получение чинов, орденов, многокомнатных квартир т.п., а вовсе не служение науке), теперь получало самое явное признание.

Разумеется, слишком долго эта идиллия продолжаться не могла. Дело в том, что указанный новационный взлет, который совершил Советский Союз в начале своего пути, рано или поздно, но обязан был привести к тому, что богатство общества стало резко расти. А значит – самым парадоксальным образом – начал расти и накапливаться пресловутый «паразитический слой». Что поделаешь: «накопление паразитов» это естественное свойство сложных общественных систем. Если в них, конечно, не «встроены» особые механизмы антипаразитической борьбы – аналоги иммунной системы живых организмов. Однако только этим проблемы, связанные с новационностью, в СССР не исчерпывались: понятно, что столкнувшись с немыслимой ранее ситуацией, нельзя было использовать все известные ранее стратегии.

Резюмируя описанное в предыдущих частях, можно сказать, что суть России, как всемирно-исторического явления состоит в открытии возможности развития в условиях дефицита ресурсов. Если учесть, что «дефицитной», по сути, является вся человеческая цивилизация – т.е., ресурсов на удовлетворение всех потребностей для всех людей в мире однозначно не хватает, то нетрудно понять, насколько важным является данный факт. Ведь именно после него становится возможным отказ от идеи обязательного «изобилия» для узкой группы лиц, (якобы) необходимого для получения избыточного разнообразия, в свою очередь, требуемого для творческой, новационной деятельности. Теперь же стало понятным, что есть и иная возможность – и указанное «изобилие» «лучших людей» значит лишь то, что они потребляют много выше среднего.

А значит, теперь вполне возможно эту самую разницу в потреблении ликвидировать – что само по себе есть огромное благо. А если учесть, что в условиях указанного разделения все остальное общество, по сути, обслуживает интересы элиты, выстраивая свою структуру соответствующим образом – что на порядки превышает затраты на прямое потребление «лучших» - то становится понятным важность указанного примера. Он открывает реальный путь в безэлитарное общество – а значит, в тот мир, в котором устранены базовые противоречия иерархической системы.

Однако при всем этом данная система имела один крайне серьезный недостаток. А именно – она выстраивалась на основании исключительно маргинальных моделей, долгое время существовавших вне «основного потока» человеческой культуры. Да, России в определенном смысле повезло, как это не смешно звучит – она оказалась в таких условиях, где имелась возможность распространить локальные до того практики на огромную территорию и охватить ими значительное количество людей. Это позволило ей реализовать пресловутую «теневую реакцию» на возрастающий напор Запада (использование западных знаний и технологий в своих целях), что позволило сохранить независимость. Последнее же, в свою очередь, не позволило нашей стране стать «кормовой базой» западных «лучших людей», сохранить минимальную структурность и дожить до того момента, когда стало возможным развивать указанную модель дальше – вплоть до превращения в сверхдержаву.

Однако при всем этом создать собственное смысловое поле, сравнимое с полем, созданным за тысячи лет господства иерархических систем, разумеется, не удалось. На самом деле это крайне неприятная, хотя и абсолютно объяснимая ситуация – когда для работы с одним общественным устройством приходится пользоваться смысловым аппаратом, созданным для другого. Но ничего не поделаешь. Правда, начиная с конца XVIII века в стране начала осознаваться необходимость создания данного явления, и даже началось складываться некое подобие данного поля. Этим подобием была, конечно, великая русская литература – явление крайне сложное и по своей значимости превосходившее, собственно, литературу в ее классическом понимании. Именно литература стала выражением того самого «русского духа», той самой «загадочной русской души», которая на самом деле означала всего лишь модели поведения, соответствующие «дефицитному обществу».

Однако, как легко можно понять, даже наличие целой плеяды талантливых литераторов не могло автоматически привести к построению конструкта, аналогично тому, который выстраивался в течении тысячелетий. Более того, сами писатели и поэты вряд ли представляли, чем они на деле занимаются, очень часто находясь в уверенности, что делают то же самое, что и их западные коллеги – а именно, выражают какие-либо мысли (идеи, эмоции) в рамках господствующего смыслового поля (а не создают это самое поле). В результате чего, конечно, часть моделей поведения была описана, но большая ее часть осталась в неявном виде.

В итоге получилось так, что общество, построенное на совершенно иных принципах, нежели все то, что было ранее, стали описывать через единственное имеющуюся систему смыслов – а именно, систему иерархического общества, причем общества западного. Правда, пока общество было достаточно стационарным, то единственной проблемой было чувство непонимания мира, в котором живешь. Вещь, конечно, неприятная (не даром чуть ли не половина той же русской литературы посвящено именно «поискам русской души»), но не фатальная. Но после того, как в результате суперкризиса 1917 года общество перешло в нестационарное состояние, это самое непонимание стало критическим. Собственно говоря, все попытки вначале царского, а затем и Временного правительств разрешить данный кризис представляли собой «бой с пустотой», поскольку неожиданно оказалось, что все имеющиеся механизмы для подобных действий представляют собой чистую фикцию. (Т.к. заимствовались, понятное дело, в Европе, поскольку в самой России проблемами нестационарных состояний, понятное дело, до этого времени никто не занимался.)

В конечном итоге, правда, все кончилось хорошо – использование самого передового на тот момент диалектического инструментария, который применили большевики под руководством Ленина, плюс существовавшие среди русской интеллигенции локусы указанного уже «дефицитного развития», которые смогли «развернуться» в уже на порядок многочисленном русском пролетариате – и уже оттуда были «оттранслированы» на всю страну. В итоге удалось пройти через Суперкризис, имея те крупицы знания – очень часто даже не вербализованного – которые к этому времени удалось получить. Но если для крайне упростившегося общества времен Суперкризиса этого было достаточным, то начавшийся после него рост снова поднял эту проблему наверх. Дело в том, что неявное знание имеет один существенный недостаток – оно крайне тяжело масштабируется «наверх». Это книгу с описанием физической теории или инженерной технологии можно отпечатать огромными тиражами – и учить по ней новых ученых и инженеров по всей стране. Но вот получить таким образом людей, способных к созданию социальных систем невозможно – по причине отсутствия четко сформулированной теории данного действа.

Правда, существует определенный путь, позволяющий сделать это, так сказать, неявным же образом – а именно, через «вегетативное распространение», т.е. через личное общение с носителями указанного неявного знания. Именно так оно распространялось в период Суперкризиса – большевики передали его наиболее сознательным рабочим, а те, рассеясь по стране, несли его в массы. Вначале через Красную Армию, а затем – через периодическую отправку рабочих представителей (все эти «двадцатипятитысячники» и т.д.) в «отсталую» часть страны. Но данный путь имел и явные ограничения: во-первых, количество носителей данного знания было ограничено – отсылать значительную часть сознательных рабочих «комиссарами» было невозможно, кто-то должен заниматься и промышленностью, как таковой.

А, во-вторых, понятно, что в данном случае неизбежно происходила деградация знания «на этапах передачи» -т.е., тот, кто узнавал его «через третьи руки», неизбежно получал и «ошибки передачи».
Все это приводило к тому, что по мере развития «советского проекта», уровень понимания его парадоксальным образом падал. А значит – падала та самая возможность сознательного выстраивания подсистем, которая и выступает базовой основой для существования сложного «дефицитного общества». В результате все чаще основой для разворачивания новых структур становилось совершенно не адекватное имеющейся ситуации «культурное поле» иерархического, «сытого» общества, о котором сказано выше. Получался парадоксальный результат, когда намного более совершенная система выстраивалась по образу менее совершенной. Результат был, конечно, не сказать, чтобы замечательный: выстраиваемые системы оказывались подвержены множеству дефектов, которые в одних случаях «устранялись по факту» (с дополнительными затратами), в других же – не устранялись вообще.

В частности, это привело к появлению уже указанной не раз проблемы «паразитизма». На самом деле, «паразитизм», разумеется, встречается практически во всех социумах, включая иерархические. Однако там она компенсируется уже указанной «изобильностью», существующей для элиты - и отсутствием значительных ресурсов во всех иных слоях. Нет, конечно, можно сказать, что те же воры, к примеру, отнимают часть общественных благ у «низших слоев», но критичным это потребление не является, т.к. много ниже благ, отнимаемых «высшими слоями». Что же касается самих правящих классов, то для них те же коррупционные преступления веками были вариантом нормы – трудно найти время и место, в котором сановники не пытались бы «облегчить» государственную казну в свою пользу. В любом случае, все отрицательные последствия данного явления устранялись за счет народа. А если не устранялись – то значит, общество гибло, обрекая на смерть и своих «паразитов».

Но вот для социума, построенного на распределении достаточно скудных ресурсов, данный фактор оказывался критичным. Это стало заметно еще до Революции, когда для многих становилось понятным, что коррупция не только приводит к нарушению справедливости, но и имеет опасность для самого существования государства. Именно поэтому любое проявление коррупции воспринимались в России очень тяжело – поскольку они значили лишение средств для самых необходимых проектов. Что же касается послереволюционного времени, то для него любое проявление паразитизма в той или иной форме являлось критичным. Правда, до определенного времени – пока система активно развивалась, и все ресурсы уходили на создание ее новых подсистем, паразитам просто нечего было «есть». Нет, конечно, они существовали – начиная от тех же воров и заканчивая всевозможными «подпольными миллионерами Корейко». Но их число было незначительным, и погоды они не делали. Большая же часть людей вовлекалась во вновь создаваемые общественные структуры, вроде промышленности или науки, где для возникновения паразитических структур просто не было времени. Более того, если они и возникали, то очень быстро «выпиливались» естественным образом, по банальному отсутствию результата. (Состояние учреждений раннесоветского времени напоминало «кипящий котел», в котором возникали самые причудливые вещи – и так же легко исчезали. Причина этому очевидна: средств было минимум, в результате чего возникающие организации оказывались крайне «дешевыми», из-за чего и на их создание, и на ликвидацию требовались незначительные средства.)

Проблема паразитов стала актуальной, когда советское общество немного «обросло жирком», и получило минимальную устойчивость. Теперь для ловкого дельца уже не требовалась возможность «получить миллион и скрыться» раньше, нежели рухнет ограбленная им структура. Появилась возможность «сосать» подолгу, «маскируя» свое истинное состояние изображением «честного работника». Поэтому, если ранее паразитизм можно было устранять, так сказать, «хирургически» - «вырезая» «пораженную подсистему», причем очень часто крайне жестко, целиком, не делая различий между здоровыми членами и, собственно, паразитами – то теперь подобное действие стало затруднительным. Просто из-за затруднительности определения подобного места – если в раннесоветское время даже один паразит на должности руководителя гарантированно доводил свою организацию «до ручки», то в более позднем СССР подобный тип мог прекрасно существовать, и даже почти не мешать нормальной работе – учреждение работало «за счет своей структуры».

Подобное состояние лишало общество даже тех механизмов борьбы, которые еще работали. Причем, самое главное, не юридических, а моральных – тех, которые позволяют бороться даже не с паразитами, как таковыми, а с самим моментом их появления. Ведь очевидно, что ранее человек, поставивший своей целью жить ради своего блага за счет всех остальных, подвергался однозначному порицанию, даже в том случае, если он только вступал на этот путь. Почему – понятно: ведь разрушение социосистемы значило, по крайней мере, серьезные проблемы у всех ее членов. Но когда эта опасность миновала, то естественным образом подобная мораль оказалась не у дел: ведь если паразит не нес опасности окружающим, то его стали воспринимать, как абсолютно безобидного человека. Вплоть до того, что «тащи с работы каждый гвоздь» стало нормой – а чего там, ведь сколько этих гвоздей не утащи, завод все равно будет работать (по обывательским представлениям, конечно). То же самое можно сказать и про другие формы паразитизма – от алкоголизма до «нецелевого использования средств». Ну, построил директор за счет завода себе дачу – рабочим от этого не тепло, и не холодно.

Даже пресловутые «цеховики», по сути, не встречали осуждения, хотя было понятно, что делают они все свои состояния исключительно за госсчет, используя государственным материалы и сырье, а зачастую, и государственное оборудование. Но данное положение особенно «не парило» обывателя – ведь устойчивость его общественного положения наличие данных цеховиков нисколько не уменьшало, и привести к последующему голоду и нищете не могло. То же самое можно сказать и про всех остальных, к примеру, торговых работников, продающих дефицитный товар «из-под прилавка» или представителей дипмиссий, занимающихся спекуляцией «импортом». Т.е., официально, конечно, все это осуждалось, но на практике и обыватели, и представители соответствующих органов – а в них работали все те же обыватели – смотрели на это сквозь пальцы. А в чем проблемы – люди стараются жить красиво, причем ни у кого не воруя, так почему же это должно являться однозначным злом?

Подобное положение выразилось в непрерывном возрастании паразитических структур в недрах советского общества, при этом осознания особой опасности данного процесса не существовало. О ней вспомнили лишь тогда, когда эти самые паразиты давно уже перешли все допустимые пороги, и стали определять жизнь общества. Когда бывший комсомольский деятель, еще недавно занимавшийся ввозом компьютеров под эгидой НТТМ, неожиданно становился владельцем завода и выбрасывал оттуда тысячи людей, люди начали понимать, что что-то тут не так. А до этого – все было прекрасно, человек работал, старался, вот компьютеризацию страны увеличивал…

Собственно, тут мы можем увидеть основную проблему советского общества – а именно, то, что отсутствие адекватной системы описания и понимания своего устройства привело к игнорированию важнейших проблем на раннем этапе их возникновения – тогда, когда для решения потребовались бы небольшие усилия. (А тогда, когда все стало ясно – любое действие оказывалось уже бессмысленным. Что поделаешь – таково свойство ловушек.) Это крайне важный аспект, показывающий жизненную необходимость знания и его колоссальную роль в человеческой деятельности, приводящей к той самой «мысли, которая не являясь энергией, производит действия, ей соответствующие», и, в конечном итоге, к победе над самым главным человеческим врагом – временем. Однако в рамках данной тему нам важно то, что советское общество, все более и более теряя «неявное знание» периода Революции и даже дореволюционное знание «прогрессивной интеллигенции», восполняя указанные «пробелы» в своем культурном поле уже указанной культурой иерархического общества (разумеется, западного, как наиболее развитого и доступного), гарантированно теряло все свои преимущества, связанные с указанным в самом начале «русским путем». И это при том, что вся «материальная культура», вся система производства СССР выстраивалась как раз с учетом последнего. В общем, катастрофа оказалась неизбежной…

Итог ее оказался фатальным – постсоветский мир утратил практически все свои преимущества, которые он имел ранее, причем «откат» произошел даже не к дореволюционным временам, а вообще, на уровень, недопустимый для выживания в наших условиях. Для постсоветского человека даже представления дореволюционной интеллигенции, с ее народолюбием или представления дореволюционных «служак» с их стремлением к честной службе являются почти недосягаемой вершиной. Лишь с 2000 годов начинаются робкие попытки «реабилитации» «честной жизни», пока еще малозаметные на фоне торжества «утилизаторских идей». Но следует понимать, что по сравнению с тем, что было сто лет назад это очень мало, а сравнивать с мощным потоком «созидательной этики», охватывавшей в свое время советских людей нынешнее состояние вообще смешно. Однако тенденция, все-таки, существует: «утилизаторы» выжирают все ресурсы, необходимые для их существования, и их «падение» неизбежно. Время «сытости» и «стабильности», которое, по сути, и привело к нынешнему торжеству паразитизма, заканчивается.

А значит, рано или поздно, но наступит состояние, в котором снова станет выгодно «откопать» из нашего сознания те самые черты «российскости», которые оказались столь спасительными сто лет назад. Когда переход от пониманий, идей и моделей «сытого общества» и пониманиям, идеям и моделям общества дефицитного станет вопросом прямого выживания страны. Все это неизбежно заставит отбросить казавшийся еще недавно столь ценным опыт (и опыт жизни в «утилизаторском» мире постСССР, и опыт жизни в период «квазистационарного состояния» позднего СССР), и обратиться к тому, что в данный момент является маргинальным и вызывает смех. Да, мир, построенный нашими предками, оказался намного более прочным, нежели можно представить – и он до сих пор позволяет поддерживать нам то состояние, которое «запрещено» всеми остальными условиями. Мы можем позволить себе сытое и здоровое житье даже через четверть века правления «утилизаторов». Но это не значит, что подобное может продолжаться вечно.

То есть, наша страна снова должна будет стать Россией – или уйти с мировой арены. Последнее, впрочем, маловероятно – Россия слишком велика для того, чтобы просто так исчезнуть. (Да и вообще, подобное разрешение Суперкризиса слишком тривиально для того, чтобы о нем имело смысл писать.) А значит – необходимость анализа «русского пути» и выработки его ясного и четкого понимания является жизненной необходимостью. Это – неизбежный этап в человеческом развитии, позволяющий устраивать жизнь намного более эффективно, нежели до сих пор. И не только для населения нынешней РФ или даже постсоветского пространства, а для всего мира...

http://anlazz.livejournal.com/113147.html

http://anlazz.livejournal.com/113810.html

http://anlazz.livejournal.com/114022.html

http://anlazz.livejournal.com/114576.html