После холодной войны в политической и экспертной среде прочно закрепилось мнение о переходном состоянии системы международных отношений. Многие книги и дискуссии до сих пор начинаются с констатации незавершённости этого перехода. Более того, в последнее время всё громче слышны оценки о хаотизации, размывании правил игры, потере управляемости международными процессами. Эти оценки достаточно громко звучат и в России.

Действительно, в последние четверть века сложилась уникальная ситуация. Она качественно отличалась от расклада предшествующих двух столетий (вплоть до конца 1980-х годов), когда международные отношения имели достаточно чёткую структурную организацию. Подобная организация была выражена устойчивыми коалициями государств. Их смена проходила достаточно быстро. Каждый кризис или крупный конфликт проверял коалиции на прочность. Однако они быстро формировались вновь с учётом меняющихся национальных интересов и баланса сил. Иными словами, система довольно быстро приходила в состояние равновесия.

В практическом плане это означало, что каждый игрок на международной арене должен был делать чёткий выбор между союзниками и соперниками, а также внятно определять свои интересы. Международные отношения оставались анархичной средой, и участие в коалициях было одним из эффективных средств выживания в этой «войне всех против всех».

Совершенно противоположная картина наблюдалась после распада биполярности. С одной стороны, сохранился крупнейший альянс, сложившийся вокруг США. Речь, конечно, о НАТО и системе двусторонних союзов с целым рядом стран Азии. Американцы попробовали утвердить результаты холодной войны в свою пользу, сохранить и упрочить созданные при их активном участии институты.

Но с другой стороны, многие крупные или быстро растущие игроки старались избегать альтернативных коалиций, равно как и заявки на собственную картину мира и международных отношений. КНР, Индия, Бразилия и (до определённого момента) Россия дистанцировались от решительных шагов. Они выступали сторонниками многополярного мира и многовекторной политики. На деле это означало желание взаимодействовать со всеми, сохранять возможность для широкого манёвра. Такая стратегия была вполне успешной на фоне глобализации экономики. Она позволяла концентрировать ресурсы и развиваться, обходя острые углы и затратное соперничество. Устраивало их и то, что США ограниченно или вовсе не покушались на сферы их интересов, хотя и объявляли себя центром однополярного мира. Односторонние действия американцев вызывали критику, но в целом «проглатывались». В эту же систему прекрасно вписывался Европейский союз, не желавший брать на себя самостоятельную политическую роль в области безопасности.

Сложилась уникальная ситуация, когда сразу несколько крупных игроков оказались в свободном плавании. Но сколько ещё продлится такое состояние? Свободные рейдеры постепенно накапливают вес. Их внешнеполитические амбиции растут. А модель их бесконфликтного существования оказывается под растущим давлением.

Конфликт России и Запада — первый серьёзный сигнал. Россия открыто и жёстко бросила вызов постбиполярному порядку, сделав чёткий политический выбор. Можно долго спорить и причинах кризиса 2014 года и последующего расхождения двух сторон. Здесь и самоуверенная увлечённость Запада продвижением своих проектов на постсоветском пространстве, и непропорционально острое восприятие этих намерений в России, и несбалансированная система европейской безопасности, и накопленные Россией ресурсы, и амбиции политических лидеров. Здесь же и локальные противоречия на Украине, ставшие катализатором кризиса.

Гораздо важнее другой вопрос. Является ли конфликт России и Запада частью начавшегося общего процесса формирования новых или изменения старых коалиций, в котором каждому игроку придётся выбирать сторону и делать выбор? Или же эта флуктуация — случайное исторические событие, за которым нет никакой закономерности и которое ни к каким тектоническим изменениям не приведёт?

Судя по всему, Москва разделяет первую точку зрения, исходя из того, что политика США уже, по мнению Кремля, является дестабилизирующей. А значит, нужно придерживаться сходной стратегии, играя на упреждение. Подспудно реалистская логика борьбы за место под солнцем приписывается и другим крупным игрокам. Таким образом, рано или поздно, они начнут активно играть собственную партию.

Однако нельзя исключать, что такая оценка ошибочна. Если постбиполярный мир окажется стабильным, России в нём уготовано маргинальное место. И вернуться в него без серьёзных политических уступок не получится. В конечном итоге эта стабильность будет определяться последовательностью стратегических решений крупных игроков по всему миру, решением давно назревших дилемм. Движение маятника будет определяться совокупностью этих решений. Вот лишь некоторые из них.

Дилемма Китая. Она предполагает выбор между встраиванием в американоцентричную систему или же попытку создания собственных региональных, а затем и глобальных проектов. Пока этот выбор актуален, скорее, на уровне экономики и торговли. До последнего времени Китай избегал его политизации. Но вопрос постепенно переходит в политическую плоскость. Американский проект «Транстихоокеанское партнёрство» (ТТП) пока маргинализирует Китай. И это при том, что почти для всех членов ТТП КНР является ключевым торговым партнёром. Проблемы выходят и на уровень безопасности. Региональных игроков беспокоит растущая мощь КНР, всё более заметная активность в мировом океане. А это, в свою очередь, порождает дилеммы уже для союзников США в регионе — стоит ли надеяться на надёжность американских гарантий безопасности? Или нужно накапливать собственные силы? Это ярко проявляется в политике Японии, постепенно отходящей от прежних принципов безопасности.

Конечно, дилемма Китая порождает и стратегическую развилку для самих США. Что делать с Китаем? Воспринимать его как стратегический вызов? Тогда нужно наращивать потенциал сдерживания КНР как в военном, так и в экономическом плане. Но если напряжение зайдёт слишком далеко, то это чревато колоссальными экономическими потерями для США. Парадоксальным образом мировой гегемон оказывается серьёзно связанным в своей политике в отношении КНР. Для США однозначный выбор за или против Китая несёт в себе огромные риски — либо Америка «проспит» появление нового военного гиганта, либо потеряет все те выгоды, которые даёт партнёрство с Китаем. Пекин в этой ситуации обладает стратегической инициативой. Но ситуативные решения Вашингтона и Пекина в пользу сдерживания вполне могут спровоцировать череду ответных действий. И в определённый момент эту спираль остановить будет уже невозможно.

Что это значит для России? Если Вашингтон и Пекин всё-таки сохранят устойчивые точки соприкосновения, Россия окажется в крайне невыгодной ситуации. Собственно, это уже проявляется сегодня, когда, например, китайские банки неохотно работают с Россией, боясь потерять свою долю на американском рынке. Если же противоречия будут нарастать, то Китай будет стремиться расширить и укрепить свои альянсы в регионе. И Россия в этой ситуации получает возможность торга. Двойное сдерживание и России, и Китая — крайне невыгодно США.

Во-вторых, речь идёт о дилемме Европейского союза. Казалось бы, конфликт с Москвой снял вопрос о евроатлантической солидарности. Но сирийский кризис показал, что НАТО не может адекватно гарантировать безопасность Европы от терроризма и беженцев. А у Евросоюза просто нет инструментов, которые бы позволяли эффективно действовать в области безопасности. Если же такие действия предпринимают отдельные страны, то это ставит под угрозу уже основные принципы и преимущества ЕС. В частности, речь идёт о часто звучащих угрозах закрытия границ той или иной страной.

В этих условиях в ЕС будет нарастать запрос на собственные структуры безопасности. По крайней мере, речь может идти об общеевропейской пограничной службе и разведке. Появление таких структур может дать основу для дальнейшей интеграции в области безопасности. Вполне вероятно, что ЕС сможет добиться разделения труда в этой области с НАТО и сгладить неизбежную обеспокоенность Вашингтона. Но политический вес ЕС в этом случае начнёт расти, а значит появится возможность и для более самостоятельной политики. Выход Великобритании из союза, скорее, облегчает, чем усложняет для Брюсселя эту задачу. За пределами ЕС окажется страна, которая традиционно пыталась играть самостоятельную роль и потенциально могла блокировать далеко идущие планы в области безопасности.

Подобное развитие событий, конечно, не означает лёгкой жизни для России. ЕС показал себя жёстким и напористым игроком в экономической и гуманитарной сфере. Безопасность вряд ли будет исключением. Тем более что сам процесс наверняка будет затяжным. Но рано или поздно это может привести к пересмотру самого понятия европейской безопасности.

В европейском контексте для России важна и дилемма Турции. Пойдёт ли страна по пути европейской интеграции и сохранения своей роли в НАТО, либо попытается стать самостоятельным региональным центром силы с фокусом на ближневосточном регионе? Второй вариант чреват большей непредсказуемостью и хаотизацией, что вполне вписывается в российскую гипотезу о будущем миропорядке. Но в этом случае нам придётся готовиться к возможности острого соперничества с Турцией или же искать возможность ситуативных договорённостей.

Наконец, для России, да и для будущего мирового порядка, значима дилемма Индии. Вопрос в том, насколько высока будет обеспокоенность Индии укреплением мощи КНР и как будут складываться военно-политические отношения Индии и США? «Альянс двух демократий» в виде военного союза пока кажется маловероятным. Но его появление, несомненно, будет знаковым событием и окончательным выходом практически всех крупных игроков из режима свободного плавания. Такой альянс для России чреват окончательной утратой масштабных связей с Индией, которые сегодня всё больше остаются в области военно-технического сотрудничества.

Ключевая российская проблема состоит даже не в том, какие именно альтернативы будут выбраны в указанных дилеммах. Гораздо важнее то, что в каждой из этих дилемм у игроков есть время на принятие решений. А вот Россия свой первый ход уже сделала и действовать ей придётся в принципиально иных условиях.

Комментарий:

Читая интересную статью И. Н. Тимофеева о современном мировом порядке, я не мог избавиться от ощущения "дежа вю". Современный мировой порядок с его "свободной игрой" великих держав кажется необычным только на первый взгляд. В действительности он похож на Вестфальский порядок, существовавший в Европе между окончанием Тридцатилетней войны (1648) и окончанием Наполеоновских войн (1815). В обоих случаях центральным сюжетом порядка были попытки одной державы установить свою гегемонию и сопротивление этому процессу со стороны других государств.

Гегемонистский порядок

Итоги Тридцатилетней войны оказались для Европы двойственными. Вестфальский мир 1648 г. установил принцип баланса сил через признание формального равноправия всех суверенных государств. Но Франция вышла из войны страной, превосходящей других по совокупности ресурсов. У Франции была в распоряжении самая крупная и хорошо вооружения армия. Париж прилагал усилия по строительству крупного военного морского флота и развитию в Северной Америке и Индии. Франция одной из первых стала пробовать модель экономического протекционизма: защиты собственного производства от конкуренции с помощью системы заградительных тарифов и пошлин. Результатом стало резкое усиление французского экономического потенциала, что позволяло поддерживать мощный силовой потенциал.

Такая ситуация подталкивала французский двор к проведению политики гегемонизма на континенте. Париж в отличие от испанских Габбсбургов XVI в. не стремился к объединению Европы в "единую католическую монархию", а пытался закрепить свое силовое и дипломатическое превосходство в Европе. Инструментами для достижения этой цели выступали установление контроля Франции над стратегически важными районами и навязывания другим странам неравноправных союзов.

Во-первых, в центре Европы сложилось устойчивое партнерство Франции с немецкими протестантскими князьями. Последние во многом жили на французские субсидии и видели в Париже естественного защитника своих интересов. Версальский двор использовал протестантских князей против католических, закрепляя выгодный ему баланс сил. (Например, подъем Пруссии осуществился на французские субсидии в противовес набиравшей силу Саксонии). Задачей этой политики было гарантировать невозможность восстановления власти австрийских Габсбургов над германскими землями.

Во-вторых, на востоке Европы премьер-министр кардинал Ришелье выстроил систему партнерства Парижа со Швеций, Речью Посполитой и Османской империей, которые можно было использовать против Священной Римской Империи, а в перспективе и против традиционного геополитического партнера Габсбургов - Русского царства. В совокупности мощь этих стран превосходила мощь австрийских Габсбургов.

Болезненным ударом по Франции стал крах "Восточного барьера Ришелье" в ходе Северной войны (1700 - 1721). Но кардинал Флери умело заменил его в начале 1730-х годов "Южным барьером" в составе Испании, Неаполитанского королевства и Османской империи. При необходимости Версаль натравливал их на своих противников - Австрию и Россию.

В-третьих, политическое влияние дополнялось мощным идеологическим и культурным влиянием. Французская модель абсолютной монархии казалась привлекательной для других монархов Европы. Еще более привлекательной для европейской аристократии казалась французская культура с ее сложным придворным этикетом, символом которой стала грандиозная королевская резиденция - Версаль. В ее архитектурной концепции большую роль играли аллюзии на древнегреческую мифологию - названия залов и фонтанов по именам античных богов. Это должно было символизировать роль Версаля как "Нового Олимпа" - "обители богов", которые вершат судьбы "простых смертных" (остальной Европы).

По упрощенной модели Версаля были построены дворцовые ансамбли Сан-Суси (Потсдам), Цвингер (Дрезден), Шенбрунн (Вена) и Петергоф (Санкт-Петербург). В этом смысле именно Франция была создателем концепции "мягкой силы". Популярная философия Просвещения пропагандировала идею, что французская культура выступает носителем "цивилизации" против "варварства".

В-четвертых, французская гегемония строилась на системе династического баланса. В европейских странах появлялись династии, которые ориентировались на партнерство с Францией даже вопреки объективным интересам своего государства (как, например, династия Стюартов в Англии). В дальнейшем французская дипломатия освоила механизм организации "дворцовых переворотов" в определенных странах - Османской империи, Речи Посполитой, России. Сегодня журналисты шутят, что "в США нет переворота потому, что там нет американского посольства". Но в XVIII в. таким же трюизмом были слова, что там, где появляется французский посол, происходит дворцовый переворот.

Противниками Франции были страны, обладавшие независимыми военными потенциалами: Великобритания, Австрия, а затем и Россия. История Вестфальского порядка была по сути историей трех попыток Франции установить свою гегемонию в Европе: при Людовике XIV (1643- 1715), Людовике XV (1715 - 1774) и Наполеоне Бонапарте (1799 - 1815). В ходе каждой из этих попыток Франция пыталась сломать или подчинить себе эти три державы. Поэтому следующий, Венский, порядок в отличие от Вестфальского был задуман так, чтобы никакой державе (прежде всего Франции) не дать слишком много ресурсов. Крах Венского порядка в начале ХХ в. был связан не с гегемонизмом, а скорее, с саморазложением системы баланса сил.

Войны гегемонистского порядка

Система французской гегемонии породила новые типы войн. Повторять тотальную Тридцатилетнюю войну с Францией другие державы опасались и не хотели. Зато выросла система ограниченных войн, направленных на принуждение оппонента к локальному компромиссу. Для Франции это были войны за установление гегемонии через достижение локальных целей. Для ее оппонентов - войнами за корректировку баланса с целью выправить жесткую диспропорцию в пользу Версаля.

Первым типом стали "войны за наследства". Их центром становились страны, испытывавшие жесткий кризис своей государственности. Такие страны становились объектом соперничества со стороны Франции и ее оппонентов. Постепенно они превращались в локальный театр военных действий. Современная американская концепция "несостоявшихся государств" (failed state) выступает почти копией "войн за наследство" Вестфальского порядка.

Вторым типом стало широкое использование нетрадиционных типов войн в виде каперства и использования нерегулярных отрядов. В случае необходимости противники могли легко откреститься от своих квази-союзников.

Третьим типом стало использование "войн по доверенности". Речь шла о наделении Францией права вести войну кого-то из своих региональных союзников: Швеции, Османской империи, Испании, до определенного периода Пруссии. Аналогично поступали и противники Франции - Великобритания и Австрия. Отсюда возник особый тип войн между союзниками. Конфликты в парах "Саксония - Пруссия", "Россия - Османская империя", "Неаполь - Сардиния" были опосредованными войнами Франции за слом своих конкурентов.

Современный порядок

Нынешний порядок, выступающий модификацией Ялтинско-Потсдамского, напоминает Вестфальский порядок второй половины XVII - XVIII веков. Можно много размышлять о биполярной конфронтации СССР и США и "однополярном мире". В действительности Ялтинско-Потсдамский порядок создавался в середине 1940-х как отцентированный под США. В известном смысле он был предопределен под американское преобладание.

Во-первых, Соединенные Штаты после Второй мировой войны долгое время имели почти монопольное положение в области океанской и воздушной мощи. Советский Союз мог блокировать американскую мощь посредством самой сильной в мире континентальной армии. Но он не обладал средствами для ее развертывания вблизи от территории США, в то время как Вашингтон омогли проецировать свою мощь вблизи от границ СССР. Попытка Кремля изменить баланс в 1970-х годах закончилась, несмотря на временные успехи, неудачей.

Во-вторых, Соединенные Штаты по итогам Второй мировой войны получили ведущую роль в мировой финансовой системе. Совершенная мировая финансовая система - это только модифицированный вариант Бреттон-Вудских соглашений 1944 года.

В-третьих, США построили выгодную им систему региональных блоков. В Европе ее опорой выступает НАТО, в осное которой лежит сохраняющееся ограничение суверенитета Германии. В Азии США создали союзы с Японией, Филиппинами, Австралией и Новой Зеландией. На Ближнем Востоке - система военно-политической опеки США над монархиями Персидского залива, зафиксированная "доктриной Картера" 1980 г. Советский Союз, несмотря на успехи в третьем мире, не смог создать критическую массу, опрокидывающую американские блоки.

В-четвертых, США сумели параллельно ООН выстроить собственную неформальную ветвь управления в виде механизма "группы семи". Его силой выступает его завязка на военный механизм НАТО, что позволяет подкреплять необходимые решения.

В-пятых, американская дипломатия стала естественным лидером малых и средних стран. Вашингтон сумел позиционировать себя как их естественного защитника от "посягательств империй", что дало ему дополнительный ресурс.

В-шестых, американцы сумели выстроить политику "мягкой силы". Подобно французской она строится на распространении представлений о своей культуре как квинтэссенции прогресса, ее массовой популяризации и воспитании элит как союзников, так и оппонентов.

Распад СССР, несмотря на ослабление нашей страны, не сильно изменил глобальное соотношение сил. Противниками США остаются страны с крупными военными и экономическими потенциалами, прежде всего Россия и КНР. Элиты этих стран могут учится в США, иметь недвижимость на Западе, любить американскую культуру. Но объективно они остаются противниками Вашингтона коль скоро их потенциалы по-прежнему блокируют американскую гегемонию. Становление полноценного американского лидерства невозможно без ликвидации Совета Безопасности ООН в его нынешнем качестве, ликвидации российского стратегического потенциала и получения реального контроля над китайской экономической политикой. (Подобно тому, как в рамках Вестфальского порядка гегемония Франции была невозможна без ликвидации потенциалов Великобритании и Австрии и отбрасывания России из Европы).

Противники американской гегемонии действуют почти также, как действовали противники французской гегемонии в XVII - XVIII веках. У России и Китая нет общих военно-политических союзов, но у них есть взаимные политические обязательства в рамках "Декларации о многополярном мире" (1997) и двустороннего "большого договора" (2001), а также в ШОС. Ситуативно он привлекают к своей политики даже наиболее самостоятельных американских союзников вроде Германии и Франции. Любители истории вспомнят многочисленные лиги времен французской гегемонии. Их участники не всегда обещали помогать друг другу на случай внешней агрессии: они ограничивались обязательствами проводить общую политику - при том, что все прекрасно понимали, против кого будет направлена эта политика. Американцы понимают это сейчас также хорошо, как французы времен Людовика XV: не случайно российско-китайский "большой договор" они называют "антигегемонистским пактом".

Современный тип войн больше похож на "войны за наследства", чем на тотальную Вторую мировую войну. Задача современной американской политики - выстраивание "фронтиров сдерживания" у границ России и КНР из числа малых и средних стран. Москва и Пекин, уклоняясь на словах от глобальной конфронтации с Вашингтоном, пытаются сломать соответствующие "фронтиры". Поэтому военные конфликты будут видимо вести к ограниченному столкновению великих держав на территории третьих стран, переживающих кризис своей государственности. Примеры каждый охотно найдет сам.

http://russiancouncil.ru/inner/?id_4=7856

http://russiancouncil.ru/blogs/alexei-fenenko/?id_4=2570