В недавно вышедшей монографии впервые подробно исследуется уровень боевой выучки Красной армии накануне репрессий 1937–1938 годов –в эпоху знаменитых маневров 1935–1936-го, связанных с именами М. Н. Тухачевского, И. Э. Якира и других репрессированных впоследствии военачальников. Тех, с чьим отсутствием в армии в 1941 году часто связывают поражения советских войск в начале Великой Отечественной войны. Публикуем фрагменты из главы «Особенности русской ментальности», которая даст читателям возможность оценить полезность и интересность проделанной автором огромной работы.

Приступая к выявлению корней теоретического уклона в обучении командиров «предрепрессионной» РККА тактике, нельзя не обратить внимание на то, что этим уклоном страдала и русская военная школа, да и русская школа вообще. «Умозрительный метод преподавания царит у нас и у латинских народов, – констатировал в 1910 году полковник П. А. Режепо. – Гораздо жизненнее обучение стоит у германцев и англичан: там гонятся за умением самостоятельно работать, развить наблюдательность, умение находить причины и следствия, а не повторять чужие и заученные фразы».

Фактически здесь перечислены навыки, необходимые командиру: навыки самостоятельной оценки обстановки и принятия решения в соответствии с этой последней (а не с каким-нибудь из пяти – десяти заученных по учебнику тактики шаблонов). В России, однако, на выработку таких навыков даже в последние 20–30 лет перед Первой мировой войной не обращала внимания не только общеобразовательная, но и военная школа. «Военные предметы, – подчеркивал, вспоминая о своей учебе в 1890–1892 годах в Киевском пехотном юнкерском училище, генерал-лейтенант А. И. Деникин, – проходились основательно, но слишком теоретично».

Занятия «прикладной тактикой» на старшем курсе военных и юнкерских училищ не погружали обучаемого в реальную боевую обстановку (где надо реагировать на изменения ситуации и распоряжаться) и сводились к разбору примеров из военной истории и решению тактических задач в классе. Результат зафиксировал, в частности, известный военный писатель П. Н. Краснов, заметивший в 1907 году, что «для молодого офицера часто легче решить задачу на плане на наступление целого корпуса, нежели на местности руководить взводом». На местность, в поле обучение юнкеров тактике было вынесено только в последние перед 1914-м годы, а практических навыков командования подразделением в бою они не получали и в годы Первой мировой.

Так, в Алексеевском военном училище, по свидетельству учившегося там в 1915-м Маршала Советского Союза А. М. Василевского, «не только классные, но и полевые занятия носили больше теоретический, чем практический характер». В Тифлисском военном обучать тактике «главным образом в поле» и «показом» стали только в самом конце 1916 года, после того как этого потребовал проинспектировавший училище генерал для поручений при военном министре, талантливый военный педагог генерал-майор Б. В. Адамович. И это в то время, когда в германской армии тактическая подготовка будущих офицеров носила ярко выраженный практический и прикладной характер!

Изучив в команде новобранцев службу рядового бойца, немецкий кандидат в офицеры (фанен-юнкер) направлялся в учебный лагерь, где в течение 6–8 недель в обстановке, приближенной к боевой, на практике учился командовать взводом. После этого, произведенный в фенрихи (прапорщики), он уходил на фронт, приобретал там боевой опыт в качестве командира взвода и только затем направлялся на двухмесячные полевые курсы или в полевое же военное училище (по окончании которых и получал наконец офицерский чин).

Такой же больше теоретический, чем практический характер носило и изучение тактики частей и соединений в Николаевской академии Генерального штаба (с 1909-го – Императорская Николаевская военная академия). Военных игр – вырабатывающих умение принимать решения под воздействием изменяющейся обстановки – там не практиковали, а тренировавшим в принятии решений на местности полевым поездкам (которые к тому же и проводились лишь раз в год) серьезное значение стали придавать только с 1899 года.

Да и после этого они не давали того, что могли бы дать, так как предшествующий этап тактической подготовки слушателя – решение тактических задач в классе – по-прежнему был слишком оторван от боевой действительности. В этих задачах не учитывалась не только инициатива противника, но даже и группировка его сил. На схемах противник обозначался лишь линией со стрелкой или не обозначался вообще!

После Русско-японской войны необходимость приблизить обучение в академии к жизни была признана, но методика тактической и штабной подготовки в ней не менялась еще долго. «Веяния французской высшей военной школы с ее прикладным методом преподавания, – свидетельствовал учившийся в академии в 1907–1910 годах Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников, – с трудом прививались в Академии Генерального штаба и за время моего пребывания в ней широкого распространения не получили».

Метод преподавания в основном был лекционный, а практические занятия на основных курсах, как и раньше, заключались, помимо одной полевой поездки в год, в сугубо академичном решении тактических задач в классе (с составлением необходимой боевой документации на дому) и не включали в себя военные игры (уже практиковавшиеся в германской армии). На дополнительном курсе «по-прежнему расширялся лишь тактический кругозор офицеров», а техника штабной работы стояла на третьем месте после исследований в области военной истории и теории военного искусства.

В итоге, писал Шапошников, в области «практической подготовки к службе в штабах мы получили не очень много». Общую же оценку методики обучения этот академик выпуска 1910 года дал абсолютно ту же самую, что и выпускник 1902-го А. А. Игнатьев: «Академия Генерального штаба готовила больше теоретика, чем практика для службы в войсковых штабах».

Приблизиться к пониманию причин такой живучести теоретического уклона в обучении тактике позволяет, на наш взгляд, наблюдение одного из наиболее талантливых русских полководцев Первой мировой войны генерала от инфантерии В. Е. Флуга. Разбирая в 1926 году недостатки русского генералитета и стремясь выявить их корни, он указал, в частности, на присущее русскому «интеллигентному классу» чрезмерное развитие аналитического мышления в ущерб мышлению синтетическому, умаляющее «способность образованного русского человека к созидательной (умственной. – А.С.) работе и к «смотрению на дело в целом»».

Флуг выводил отсюда стремление русских генералов критиковать получаемые приказы и неумение выработать единство оперативно-стратегических взглядов. Мы же свяжем «чрезмерное развитие у русского интеллигента духа анализа» с таким хорошо знакомым педагогам и учащимся явлением, как чрезмерное увлечение преподавателя мелочами, частностями своего предмета.

Оно именно мешало «смотреть на дело в целом»: за частностями, за отдельными деревьями переставали видеть лес – то главное, ради постижения которого и нужно изучение частностей (именно эту тенденцию высмеивали в конце XIX века офицеры русского флота, когда говорили, что, с точки зрения создателя теории девиации компаса капитана 1-го ранга И. П. де Колонга, «корабли строятся для того, чтобы было на чем устанавливать компасы и уничтожать их девиацию»). В нашем случае забывали о том, что целью изучения юнкерами и офицерами тактики является подготовка не военного ученого, а командира, не эксперта-аналитика, разбирающего в тиши кабинета тактические этюды, а организатора и руководителя боя.

Если мы примем тезис В. Е. Флуга о перевесе у образованного русского человека аналитического мышления над синтетическим, то нам станут понятны и многие другие труднообъяснимые на первый взгляд реалии отечественной военной истории – реалии, о которых писал в 1930-м генерал-лейтенант Е. Ф. Новицкий: «Бедную русскую армию преследует сквозь века какой-то рок. Куда ни поглядишь, везде какая-то недоделанность, расчет на авось, бедность мысли, отсутствие расчета.

Таковыми были Отечественная война 1812 года, Крымская кампания, Турецкая война (1877–1878), с этим вышли мы на Японскую войну и с тем остались и в Первую мировую, в которой царил хаос бесхозяйственности и бессистемности, свойственной нам вообще и данной эпохе в особенности. Ведь так же обстояло дело и по всем остальным отраслям русской жизни!». Историк, продолжал (фактически солидаризируясь с Флугом) Новицкий, «стоит в изумлении перед нелепым грандиозным событием и в муках старается найти имена виновных», а ведь «корень» такого положения вещей «таится в глубине особенности русского естества».

Нам станет понятно, например, почему русский Генеральный штаб – укомплектованный высокообразованными специалистами, приученными научно мыслить, накануне Первой мировой так и не смог разработать научно обоснованную систему мероприятий по подготовке страны и армии к большой европейской войне и военную доктрину. «...У нас, – писал генерал-лейтенант Н. Н. Головин, – обращалось внимание на тот или другой вопрос, этот вопрос так или иначе разрешался, но того научно обоснованного синтеза, который имелся налицо во Франции или Германии, у нас не было». То же и с доктриной: «Были попытки копировать немцев или французов, но не синтезировать свою. А так как доктрина всецело обуславливается свойствами своей вооруженной силы и местными условиями, это еще более придавало стратегии нашего высшего командного состава и Генерального штаба характер беспочвенности и схоластичности; за нее-то и пришлось платить реками лишней крови в 1914–1916 годах».

Станет понятной и та однобокость, с которой развивался в конце ХIХ – начале XX века русский военно-морской флот, когда для того чтобы построить побольше кораблей, экономили на развитии системы базирования и судоремонта, на боевой подготовке и качестве боеприпасов. Непонимание того факта, что «военно-морской флот – это не только боевые корабли, а сложный многофункциональный комплекс», система, что «просчеты, ошибки, недостаточность в деятельности какого-либо одного из видов обеспечения может привести к тому, что боевые корабли не смогут решить поставленную задачу», также естественно вытекает из склонности к анализу, а не к синтезу, к частностям, а не к увязыванию их в систему, что и отсутствие военной доктрины и системного подхода к подготовке страны к войне.

Станет понятной и бессистемность, с которой формировали в 1880–1890-х годах и собственно корабельный состав русского флота, когда корабли чаще всего «представляли собой совершенно случайные типы, необдуманные в целом ни с тактической, ни с технической стороны», «случайный и недоношенный плод смутных более или менее односторонних идей и впечатлений», когда «Морской технический комитет, состоявший из пяти почти самостоятельных отделов по разным специальностям, весьма плохо согласовывал между собой различные, часто противоречивые требования своих отделов, и... нередко тщательная, почти ювелирная отделка какой-либо второстепенной детали прилаживалась к грубому, топорно выделанному целому», а усовершенствования проекта заключались «в многих частичных изменениях, сделанных под влиянием разнообразных воззрений... без достаточно продуманной связи между этими изменениями» – почему и «не увеличивали существенным образом боевой силы кораблей» (то есть того, ради чего и строятся эти последние. – А.С.).

Только после Цусимского погрома «русские военно-морские специалисты поняли, что кораблестроительные программы должны иметь конечной целью создание оперативных соединений, связанных единым замыслом» (то есть поняли необходимость перейти от увлечения частностями к увязке частностей в единое целое, от анализа к синтезу. – А.С.).

Станет понятным и характерное для того же «доцусимского» периода истории русского флота пренебрежение оперативно-тактической составляющей подготовки морских офицеров – когда из военного моряка готовили техника, знатока частностей (кораблевождения или технических средств), а не тактика, умеющего применять систему оружия, которой является боевой корабль, умеющего так организовать перемещение корабля в пространстве и работу всех его технических средств, так синтезировать все возможности, предоставляемые корабельной техникой, чтобы добиться главного, ради чего существует военный флот, – нанесения ущерба противнику.

Станет гораздо понятнее и склонность русских штабов времен Русско-японской войны к погрязанию в административных мелочах вместо выработки руководящих оперативных или тактических идей («Штабы, – отмечал изучавший состояние тогдашней русской армии преподаватель прусской Военной академии, – не находились на надлежащей высоте, так как занимались мелочами, а не настоящей работой»). Сопоставим с наблюдением В. Е. Флуга свидетельство генерал-квартирмейстера штаба 3-й Маньчжурской армии генерал-майора М. В. Алексеева, отмечавшего весной 1905 года, что у работников штаба главнокомандующего Маньчжурскими армиями «нет общих идей, которыми управлялись бы их действия. Есть какие-то вспышки, обрывки мыслей». Перед нами яркое проявление преобладания аналитического мышления над синтетическим.

Станет хотя бы отчасти понятной и та поразительная неспособность разработать адекватный обстановке и полученным задачам план действий, которую проявили в марте 1916 года, накануне и в ходе Нарочской операции, командиры корпусов и командующие группами 2-й армии Западного фронта (все, как один, окончившие Академию Генерального штаба!) и их штабы. Так, командующий северной группой 2-й армии генерал от кавалерии М. М. Плешков и его штаб:

  • наметив нанести главный удар правым флангом, резерв разместили за левым;
  • атаку наметили на местности, не позволявшей эффективно действовать ни пехоте, ни артиллерии;
  • разместив всю тяжелую артиллерию на участке одного из двух атакующих корпусов, не учли, что условия местности не позволят ей обработать цели на участке другого.

А командующий южной группой генерал от инфантерии П. С. Балуев и его штаб:

  • поставили войскам «нарочито» сложные и запутанные задачи («что таит в себе возможности будущих неудач»);
  • разработали излишне много вариантов действий после прорыва обороны противника (не учитывая, что противник все равно может создать своими действиями обстановку, при которой нельзя будет применить ни один из намеченных вариантов);
  • и наконец, поставили группе задачи, уводящие ее с направления, указанного командующим армией.

Такая неясность и противоречивость плана действий, такие недостатки синтеза самым естественным образом вытекают из чрезмерного увлечения анализом (возможных действий противника, возможностей, которые представятся после прорыва обороны, и др.) – увлечения, заставляющего забыть даже о главной идее, которая должна быть положена в основу синтеза (директиве командарма-2).

То же увлечение просматривается и в принятом в ходе операции командиром 27-го армейского корпуса генералом от инфантерии Д. В. Баланиным решении отойти ввиду отхода соседа справа. Способность к анализу (оголение правого фланга грозит фланговым ударом противника) и здесь явно перевесила способность к синтезу, не позволив Баланину использовать имевшиеся у него в резерве и способные парировать угрозу флангу корпуса четыре полка. (Предположить, что перед нами очередное проявление самого распространенного порока русского генералитета начала XX века – слабодушия, склонности к перестраховке, боязни риска, трудно, так как Баланин был одним из тех военных, которые ясно сознавали необходимость борьбы с этим злом.

«Слабые, угодливые, колеблющиеся, – писал он в 1911 году в своей статье «Подготовка и выбор начальников, – должны уступить свое место сильным, правдивым, решительным: только при этих условиях наступит снова золотой век для нашей доблестной армии».) Накладывавшийся на перевес аналитического мышления над синтетическим солидный теоретический багаж офицера Генерального штаба только убыстрял ту утрату «простоты мышления», ту потерю «способности понимать самые простые истины», которая постигла, например, и «перегруженных тактической подготовкой» австро-венгерских генералов.

Думается, именно поэтому Баланин (бывший академический преподаватель тактики), получив приказ выделить для поддержки наступающих войск одну из двух дивизий своего стоящего в резерве корпуса, выделил не ближайшую к фронту 45-ю пехотную, а стоявшую дальше 76-ю (в ходе предпринятого позднее расследования он так и не смог вразумительно объяснить, почему принял такое решение).

Станет понятным и недостаточное владение командирами и штабами соединений и объединений техникой организации и управления боем (операцией), отличавшее не только «предрепрессионную» РККА, но и русскую армию начала XX в. «Передвижения русских войск, – отмечали в 1913 году в германском генеральном штабе, – совершаются, как и прежде, с чрезвычайной медлительностью. От русских командиров также нельзя ожидать быстрого использования благоприятного оперативного положения, как и быстрого и точного выполнения войсками приказанного маневра. Для этого слишком велики препятствия, возникающие всюду при отдаче, передаче и выполнении приказа».

То же признавал уже в 1940-м и Н. Н. Головин: «Мы хромали в 1914 году в области высшего командования и в технике Службы Генерального штаба». Так, побывав 19 августа (1 сентября) 1914-го в штабе 4-й армии Юго-Западного фронта, командир лейб-гвардии Гродненского гусарского полка полковник Головин был поражен той суетливой примитивностью, с которой происходила оперативная работа: «...Мои ученики, удивленные полным несоответствием того, что им преподавалось с кафедры, с тем, как протекала работа в Штабе армии в действительности, засыпали меня недоуменными вопросами...

Как правило без исключения, приказы из Штаба армии получались с таким запозданием, что выполнять их было нельзя; как правило, нас без толку «дергали», заставляя производить ненужные марши; в критические моменты мы оставались не только без указаний, но даже без ориентировки; это не мешало Штабу армии вмешиваться в подробности выполнения, которые всецело входили в круг обязанностей нашего начальника дивизии». О том же писал в те дни в дневнике старший адъютант штаба 3-й Финляндской стрелковой бригады (входившей в 10-ю армию Северо-Западного фронта) Генерального штаба капитан А. И. Верховский: «...Наше маневрирование, не руководимое из Штаба армии, носило хаотический характер. Никакой связи между частями, никакой ориентировки начальников о том, что происходит, и о целях действий...

Все, что мы, молодежь, учили о современной войне, все, что нам казалось азбучным, все было позабыто, все не исполнялось. Мы не знали, куда и зачем идем, откуда гремят артиллерийские выстрелы, кто и почему стреляет. Мы не знали, кто вправо и влево от нас, где нам получать наше продовольствие и снаряды...

Никто не знал, что и как делать. Взялись играть сложную симфонию войны, а знание техники позволяет играть только одну хроматическую гамму.

Но почему же командный состав не учили воевать? Ведь нас, маленьких офицеров Генерального штаба, всему этому в академии обучили. Ведь наши профессора, особенно молодые, говорили нам заранее все, что нужно делать на войне».

Действительно, можно списать недееспособность штаба 10-й армии на то лишь обстоятельство, что его работники оканчивали академию до 1910 года и их в отличие от выпускника 1911-го Верховского и других «маленьких офицеров Генерального штаба» не учили тактике «прикладным» методом Н. Н. Головина и не обучали систематически технике штабной службы. Это, конечно, сказывалось тоже, однако тренировка штабов в ходе полевых поездок и маневров – основательность которой в последние перед 1914-м годы хорошо видна, например, из воспоминаний Б. М. Шапошникова – от описанной выше бестолковщины должна была бы все-таки гарантировать.

(Полковник Б. Н. Сергеевский писал, что «штабная работа мирного времени не давала в этом отношении почти ничего», но он стал офицером Генерального штаба только летом 1914-го и до войны штабной работой почти не занимался.) А вот если мы учтем естественно вытекающее из перевеса аналитического мышления над синтетическим недостаточное умение организовать свою и подчиненных работу (германские генштабисты в 1913-м выделяли, в частности, свойственную русским «полную неспособность правильно определить и использовать время»), то все встанет на свои места. «Мы, русские, в большинстве страдаем вообще недостатком организационных способностей», – признавал и тот же Сергеевский.

Если же вернуться к «предрепрессионной» РККА, то, помимо необычайной живучести теоретического уклона в обучении командиров тактике и неотработанности техники штабной службы, перевесом аналитического мышления над синтетическим можно объяснить и чрезвычайную живучесть стремления рассматривать военную школу как воинскую часть (и уделять поэтому излишне много внимания сколачиванию курсантских подразделений в ущерб индивидуальной подготовке курсанта как командира). И тут частности (необходимость хорошо ознакомить будущего командира со службой рядового бойца, желание блеснуть на смотре) затмевали главное: тот факт, что военные школы предназначаются для подготовки командиров и что соответственно все частности должны быть подчинены достижению этой главной цели.

Такое объяснение представляется тем более обоснованным, что в истории советских вооруженных сил в 1930-е годы немало и других фактов, которые великолепно объясняются при помощи наблюдения В. Е. Флуга. Так, при строительстве ВВС и ВМФ в этот период – точно так же, как и перед Русско-японской войной! – забывали о том, что и флот, и авиация суть системы, высокая эффективность каждой из которых обеспечивается сбалансированным развитием всех ее составляющих, а не опережающим развитием какой-то одной из них.

В авиации приоритет отдавали наращиванию численности самолетного парка (не учитывая, что самолеты тогда быстро устаревали), тогда как «перераспределение финансов в пользу создания перспективных самолетов и более качественную подготовку летчиков дало бы больший эффект, нежели содержание самой большой в мире армады устаревших воздушных машин». Решения же о принятии на вооружение того или иного типа самолета принимали, учитывая «только некоторые показатели, характеризующие отдельно летные и отдельно боевые качества самолетов». И тут забывали о синтезе, о системном подходе, о том, что боевой самолет предназначен для нанесения ущерба противнику и что для достижения этой главной цели необходима сбалансированность летных и боевых характеристик; опять не «смотрели на дело в целом»...

Строя флот, заботились почти исключительно о его ударных силах (подводных лодках, торпедных катерах, морской авиации, а затем еще и об эсминцах, крейсерах и линкорах), забывая, что они не могут эффективно действовать без сил обеспечения – тральщиков, охотников за подводными лодками, транспортов, танкеров, плавучих баз и т. п. «Считалось, что важно в первую очередь построить ударные корабли, оставив все остальное на потом. А «потом» наступала новая пятилетка, и все повторялось вновь: одни классы (кораблей и судов. – А. С.) строились десятками и сотнями, другие – почти не строились вообще».

Корни этой порочной практики цитируемые нами исследователи склонны искать в «неудовлетворительной подготовке кадров» РККВМФ, но проницательно добавляют, что «простого ответа тут не получился». И действительно, из описанной ими ситуации прямо-таки выпирает природная склонность к тому, чтобы «за деревьями не замечать леса», к увлечению частностями в ущерб увязыванию их в единое целое, к анализу, но не к синтезу.

В свою очередь предпочтение анализа синтезу, неумение «смотреть на дело в целом» может быть объяснено такой присущей русскому этносу (и отмечавшейся, в частности, авторитетными исследователями русского национального характера И. А. Ильиным, Н. А. Бердяевым и Н. О. Лосским) чертой, как недисциплинированность мышления.

Особенностями русской ментальности нужно объяснить и обычное для комсостава «предрепрессионной» РККА халатное отношение к боевой подготовке. Ведь оно также встречалось и в русской армии начала XX века.

Сформулированный в начале 60-х тезис о том, что одной из важнейших причин поражений Красной армии в 1941-м стали массовые репрессии ее командного состава в 1937–1938 годах, относится к числу наиболее укоренившихся в сознании как широких масс, так и специалистов-историков. Но ни это утверждение, ни то, что накануне репрессий РККА находилась на вершине своего могущества и была превосходно подготовлена, так и остаются недоказанными.

Первые попытки детального исследования уровня боевой выучки РККА накануне репрессий были предприняты автором в 2000–2009 годах. Оказалось, что уровень этот был весьма низким. С этим выводом фактически согласился и Сергей Минаков, изучавший борьбу внутри советской военной элиты накануне 1937 года. Затем новые факты, подкрепляющие наше заключение, привел Сергей Лазарев, а Георгий Скипский выявил факты слабой боевой выучки войск Уральского военного округа в рассматриваемый период.

В работах 2000–2010 годов автор начал анализировать и причины плохой боевой выучки предрепрессионной РККА, вычленив такие из них, как недостаточное общее и военное образование комсостава, неудовлетворительная дисциплина и организованность, нехватка денежных и материальных средств, порочная методика боевой подготовки и «невоенный уклад» жизни армии, не позволявший военнослужащим полностью сосредоточиться на задачах подготовки.

Тем не менее цельной подробной картины состояния боевой выучки РККА накануне репрессий 1937–1938 годов все еще нет. Более детального изучения требует и вопрос о факторах, его обусловивших.

Дефекты оперативно-тактического мышления

О предрепрессионной Красной армии нельзя судить по достижениям советских военных теоретиков начала 30-х годов. У основной массы комсостава отсутствовало современное, соответствующее высокодинамичному характеру боевых действий оперативно-тактическое мышление, тяготеющее к решительному маневру, к действиям во фланг и тыл противника и неразрывно связанное с проявлением разумной инициативы. Hеобходимость выработки такого мышления подчеркивалась на каждом шагу, но на практике командиры в бою не проявляли инициативы. В итоге наступление, как правило, выливалось во фронтальное столкновение – кровопролитное и приводившее не к уничтожению противника, а лишь к его оттеснению, что провоцировало все новые и новые фронтальные столкновения.

В канун репрессий 1937 года основная масса комсостава РККА всех звеньев страдала и куда более серьезным, чем непонимание требований современной войны, пороком – общей слабостью оперативно-тактического мышления.

Только слабым можно назвать профессиональное мышление командиров оперативного и оперативно-тактического звена, которые еще в 1935–1936 годах (по началу 1937-го данных нет) сплошь и рядом планировали операции и ставили задачи подчиненным, не учитывая ни особенностей местности, ни наличия сил и средств, ни необходимого времени на подготовку боевых действий, а также не заботились об организации связи.

Только слабым можно назвать профессиональное мышление командиров тактического звена, которые и в 1935, и в 1936, и в первой половине 1937-го сплошь и рядом не заботились о том, чтобы подготовить и поддержать движение своей пехоты в атаку огнем хотя бы пехотного оружия. В условиях насыщения обороны автоматическим оружием это было равносильно отправлению войск не в бой, а на убой.

Только слабым можно назвать профессиональное мышление командиров всех звеньев, которые и в 1935, и в 1936, и в первой половине 1937-го поголовно и патологически не хотели учитывать в своих решениях данные о противнике, словно принципиально не желая организовывать разведку и вопросы тылового обеспечения.

Значительное число командиров тактического звена предрепрессионной РККА вообще не умели тактически мыслить. Они не только не проявляли инициативы, не стремились навязать противнику свою волю, но и не могли найти новое решение даже тогда, когда к этому вынуждали действия противоборствующей стороны. Не умея действовать в бою иначе как по шаблону, по зазубренной схеме, они зачастую доходили с этим своим неумением думать до полного абсурда, продолжая, например, вести свои подразделения в прежнем направлении даже после того, как те натыкались на изрыгающую ливень свинца огневую точку или попадали под кинжальный пулеметный огонь с фланга. И это, заметим, притом что главным вероятным противником предрепрессионной РККА была германская армия, вся тактика которой основывалась на активности, дерзости, инициативе и внезапности. Частых и быстрых изменений обстановки в борьбе с этой армией следовало ожидать буквально на каждом шагу.

Идеальная мишень

Помимо дефективного оперативно-тактического мышления воплотить в жизнь теорию глубокой операции и концепцию глубокого боя да и просто успешно воевать комсоставу предрепрессионной РККА мешали еще и слабое владение необходимыми командиру умениями и навыками и обусловленное этим фактически неумение управлять войсками.

Командиры пехотных подразделений сплошь и рядом не знали команд, необходимых для управления огнем, способов подведения своих отделений, взводов, рот и батальонов к рубежу атак и порядка движения подразделений в атаку. Их коллеги-танкисты, как правило, не имели необходимых для управления подразделениями навыков наблюдения из танка и работы на радиостанции, штабисты всех (!) уровней плохо представляли себе, как осуществлять те или иные свои конкретные функции на практике, не умели организовать работу на КП и перемещение его без потери связи с войсками, отработать надлежащим образом боевую документацию, довести ее до исполнителей, проконтролировать исполнение и т. д.

Основная масса комсостава предрепрессионной Красной армии плохо ориентировалась на местности, не умела работать с картой, слабо владела штабной графикой, а зачастую и командным языком.

При подобном качестве исполнения любые оперативные замыслы повиснут в воздухе и любая, даже самая передовая военная теория не сможет быть воплощена в жизнь, не даст на практике ожидаемого эффекта.

Реализации теории глубокой операции и концепции глубокого боя в 1935 – первой половине 1937 года мешала и слабая подготовленность комсостава тех родов войск, которые обеспечивали действия пехоты и танков – артиллерии и войск связи. Командиры-артиллеристы тогдашней РККА не могли наладить надежное поражение целей в часто встречающихся на войне условиях недостаточной видимости (ночью, в тумане, в лесистой местности и т. п.) и вообще были в состоянии решать только типовые, шаблонные огневые задачи. Комсостав батальонной и полковой артиллерии не только откровенно плохо знал правила стрельбы, но и не мог самостоятельно действовать на поле боя, где ему надлежало вовремя поддерживать огнем пехотные подразделения. А командиры и штабы артиллерийских дивизионов и групп и в 1935, и в 1936, и в первой половине 1937-го не умели массировать огонь артиллерии. А ведь только мощный артиллерийский кулак мог надежно подавить огонь обороны и проложить путь пехоте и танкам.

Командиры-связисты не владели техникой войск связи и не были в состоянии ею маневрировать, то есть организовывать своевременное обеспечение дерущихся войск в условиях часто и быстро меняющейся обстановки. В принципе уже одного этого вполне достаточно для того, чтобы захлебнулись и глубокий бой, и глубокая операция...

Реализовать теорию глубокой операции и концепцию глубокого боя на практике мешала также слабая выучка войск. Неудовлетворительная подготовка одиночного бойца (в сочетании с плохим умением командиров управлять войсками) обусловила и низкую готовность подразделений и частей Красной армии.

Подразделения советской пехоты и в 1935, и в 1936, и даже в первой половине 1937-го не только далеко не всегда могли взаимодействовать с танками и артиллерией, но и вообще производили впечатление необученных. Их боевые порядки в ходе атаки постоянно расстраивались и превращались в густую толпу, то есть в идеальную мишень для противника. Танковые подразделения и части в штатном составе и в реальных полевых условиях действовать также не умели. Практически небоеспособной оказалась батальонная, полковая и танковая артиллерия. Подразделения пехоты при Михаиле Тухачевском, Ионе Якире и Иерониме Уборевиче должны были драться фактически без непосредственной артиллерийской поддержки.

Сверхспособности германской армии

Таким образом, распространенные по сей день представления о прекрасной подготовленности Красной армии накануне репрессий 1937 года являются ошибочными. Она не только не была в состоянии успешно воплотить в жизнь разработанные ее военными теоретиками концепцию глубокого боя и теорию глубокой операции, но и с трудом могла вести успешные боевые действия вообще.

Соответственно опровержением анекдотичных утверждений о том, что «до 1937 года Красная армия превосходила вермахт (рейхсвер) в количественном и качественном отношении», не стоило бы и утруждаться. Однако процитированное высказывание принадлежит хотя и в высшей степени конъюнктурному, но все-таки известному исследователю Виктору Анфилову. Кроме того, краткое сравнение выучки предрепрессионной РККА и ее вероятных противников – германской, японской и польской армий чрезвычайно полезно само по себе.

Конечно, в количественном отношении ни рейхсвер, ни выросший из него после 1935 года вермахт Красную армию не превосходили никогда. Что же касается качества, то...

Характеризуя 13 июля 1932 года выучку немецкого офицерского корпуса, советский военный атташе в Германии Яков Яковенко (Зюзь-Яковенко) отметил некоторое ее снижение по сравнению с 20-ми годами прошлого века, когда в рейхсвере не только полками, но и батальонами командовали лица, служившие на этих должностях еще в годы Первой мировой и обладавшие колоссальным опытом. И тем не менее в отношении вопросов управления в бою у обновившегося офицерского состава немцев существенных недостатков он не обнаружил. В вопросах тылового обеспечения, указывал Яковенко, в том числе и молодые немецкие офицерские кадры «намного впереди нас, так как у нас этой работой в войсках почти никто не занимается».

Советский же комсостав и в 1935–1937 годах стабильно демонстрировал слабые навыки управления войсками. Командиры рот не считали нужным пользоваться в бою услугами связных, не говоря уже о радиосвязи, начисто игнорировали вопросы тылового обеспечения.

«Поражают исключительная подготовленность, организованность и слаженность работы, исключающие элементы спешки, дергания, путаницы и т. п. и способствующие высокой положительной результативности работы», – таковы были впечатления командира корпуса военно-учебных заведений Московского военного округа Бориса Горбачева от работы 24 немецких капитанов и майоров Генерального штаба в ходе полевой поездки в Силезию летом 1931 года. «Замечательны, – пишет Горбачев, – также четкость, выразительность и краткость изложения принятых решений в форме приказа или директив». «Вышколенные офицеры, в совершенстве владеющие: 1) методом оперативно-тактического расчета; 2) методом сбора, обработки и подготовки материала для решения; 3) умением обеспечить передачу решения и поверку его исполнения», – так охарактеризовали выпускника немецкой военной академии ознакомившиеся с ней в 1933 году известные представители высшего комсостава РККА Иван Дубовой и Семен Урицкий.

Также в докладе Дубового и Урицкого Клименту Ворошилову от 23 ноября 1933 года отмечались доведенные до совершенства одиночная подготовка и подготовка мелких подразделений, а также знания обязанностей бойца в бою, его способность к ориентированию в обстановке, инициативность. «Взаимодействие между отдельными бойцами и подразделениями стоит очень высоко, – отмечается в этом докладе. – Во всяком случае нам в этой области еще нужно много работать, чтобы достигнуть такой отшлифовки бойцов и младших командиров».

Конечно, выучка бойцов армии, комплектуемой на основе всеобщей воинской обязанности, никогда не сможет достичь уровня тщательно отобранных профессионалов-контрактников, из которых состоял рядовой и унтер-офицерский состав германского рейхсвера 1919–1935 годов. И в сменившем рейхсвер в 1935-м вермахте, комплектовавшемся, как и РККА, на основе всеобщей воинской повинности, выучка одиночного бойца и подразделений неминуемо должна была понизиться. Однако ненамного: ведь инструкторы – офицеры и унтер-офицеры остались прежними, рейхсверовскими. Маленькая германская армия, как отмечали еще в октябре 1925 года ознакомившиеся с рейхсвером советские командиры, способна принять в свои ряды и переварить крупное пополнение. Система развертывания рейхсвера, подтверждал в июле 1932 года Яковенко, полностью обеспечена «людьми соответствующего качества».

Строгие японцы, беспомощные поляки

В отличие от советского комсостава японский в 1935 – начале 1937 года не только на словах, но и на деле следовал современным оперативно-тактическим принципам: постоянно стремился к широкому применению охватов и обходов, умел проявлять инициативу и действовать решительно, быстро и внезапно. «Нужно сказать, что японцы в этом отношении особенно строги, – подчеркивал в декабре 1935-го заместитель наркома обороны СССР Маршал Советского Союза Тухачевский. – Они мало увлекаются методикой боя, подчиняя все смелости и инициативе».

Высокий уровень стрелковой подготовки японской армии в РККА отмечали еще в 1934 году. Советские наблюдатели говорили о важнейшем преимуществе выучки японского бойца-танкиста. Механики-водители японских танков умели хорошо водить машину в условиях, близких к боевой обстановке, и были прекрасно подготовлены тактически.

Несколько сложнее сравнить выучку предрепрессионной РККА с выучкой польской армии, которая в 30-е годы заметно эволюционировала.

По советским данным, оперативно-тактическое мышление польского офицерства к 1934 году было столь же несовременным, что и у советского комсостава. Его отличали (особенно у генералитета) то же отсутствие инициативы в бою и стремление действовать по шаблону. Демонстрировали польские офицеры и недостатки в управлении войсками. Польские источники подтверждают, что еще в 1929–1931 годах все обстояло именно так. Например, начальник польского Генштаба генерал дивизии Тадеуш Пискор в своих «Общих выводах о состоянии подготовки армии в 1929 и 1930 годах» отмечал:

  • командиры бригад и дивизий не стремятся к дерзости и внезапности действий, что и они, и старшие офицеры (то есть командиры полков и батальонов. – А.С.) не концентрируют силы на направлении главного удара, распыляют их, желая быть «сильными везде», и не организуют взаимодействие пехоты с артиллерией;
  • у генералов и офицеров «чрезвычайно часто наблюдается недостаток решительности и настойчивости в проведении принятого решения» в жизнь;
  • командиры недооценивают разведку и часто ведут свои войска в наступление вслепую, а штабы «забывают», организуя бой, вопросы тылового обеспечения;
  • командиры бригад и дивизий не умеют опираться в управлении войсками на свой штаб, а штабисты в свою очередь не только работают неорганизованно (шумно и нервно) и запаздывают с подготовкой приказов, но и не умеют подготовить данные для принятия командиром решения;
  • младшие офицеры пехоты вообще «легко выпускают из рук управление подчиненными им подразделениями», «мало внимания уделяют организации своего огня» и «не всегда рационально» решают проблему взаимодействия огня и движения;
  • унтер-офицеры срочной службы вообще не умеют делать ничего из того, что требуется от командира в бою: «не чувствуют себя командирами и к этой роли не подготовлены, плохо разбираются в тактической обстановке, постоянно оглядываются на начальников-офицеров, ожидая от них приказаний, проявляют нерешительность, недостаток инициативы, склонны к принятию шаблонных решений, не умеют отдавать простые и ясные распоряжения, а равно писать толковые донесения»;
  • осуществленная в 1931 году виленским армейским инспекторатом проверка офицеров 3 и 10-го корпусных округов (то есть войск, дислоцированных в Виленской области и Западной Белоруссии) выявила «беспомощность тактического мышления большинства офицеров», показала, что «большинство офицеров – от полковника до поручика обнаруживают полное незнание» основ тактического мышления, «не желают и не умеют тактически грамотно рассуждать», что тактики не знают 50 процентов командиров батарей (капитанов и поручиков), 50 процентов командиров артиллерийских дивизионов (майоров), 60 процентов командиров рот (капитанов и поручиков) и 70 процентов командиров батальонов (майоров);
  • к управлению войсками в бою из 355 проверенных офицеров «очень хорошо» подготовлены лишь около трех процентов (10 человек), «хорошо» – лишь 12 процентов, «вполне удовлетворительно» – лишь 10 процентов, «удовлетворительно» – 23 процента, «слабо» – 33 процента, а «неудовлетворительно» – 21 процент.

Стремительный прогресс Войска польского

Картина, как видим, не лучшая, чем в Красной армии. Однако не зря в СССР в 1934 году признавали, что польская армия обладает отличной системой усовершенствования офицерского состава. Выучка польского офицерства в 30-е годы быстро прогрессировала. На маневрах, проведенных поляками в сентябре 1932-го на Волыни, в районе Ровно, советский военный атташе Эдуард Лепин уже не смог не заметить, что «офицерский состав воспитывается на принципах проявления инициативы и смелости».

Зафиксировал он и другой важный сдвиг в оперативно-тактическом мышлении польских командиров: «Идея сосредоточения сил на направлении главного удара обычно четко проявлялась в решениях обеих сторон» (пока, правда, еще скорее механически: для главного удара во всех случаях выделяли «шаблонные» две трети сил). Выдвижение офицера вперед для личной разведки и наблюдения, констатировал атташе, стало обычным делом. Наконец, на маневрах, по его словам, «чувствовалось», что польский «офицерский состав получил солидную тренировку в области техники отдачи распоряжений» (той самой техники, которая советскому комсоставу не давалась еще и в 1935–1937 годах. – А.С.).

«Упорная работа по подготовке и сколачиванию офицерского корпуса дала свои результаты, – подводил Лепин в своем докладе Ворошилову от 12 сентября 1932 года итог четырехмесячному изучению им Войска польского, – польская армия имеет значительные офицерские кадры вполне прилично подготовленные». «Конечно, – оговаривал он, – в этой подготовке имеется масса недостатков, конечно, офицеры молодой польской армии по подготовке своей гораздо ниже стоят немецкого офицерства». Что же касается несостоятельности как командиров польских унтер-офицеров срочной службы (по советским сведениям, они и к весне 1933-го все еще стояли немногим выше рядовой массы), то это не имело большого значения, поскольку подавляющее большинство унтер-офицерского состава Войска польского составляли сверхсрочники (в начале 1933 года на 6700 унтер-офицеров срочной службы приходилось 37 000 сверхсрочников). А их выучка, как отмечала в апреле 1933-го советская сторона, находилась на высоком уровне.

С учетом хорошей подготовки подавляющего большинства унтер-офицеров польской армии и обозначившегося в 1931–1932 годах быстрого прогресса в обучении ее офицеров, благодаря которому эта последняя уже в 1932-м оценивалась советским наблюдателем как вполне приличная, можно уверенно полагать, что в 1935-м и тем более в первой половине 1937-го польские общевойсковые и пехотные командиры оказались готовы к войне лучше советских.

А стрелково-артиллерийская выучка польских командиров-артиллеристов была выше, чем советских, еще и в 1929–1931 годах. Оценивая состояние Войска польского в 1929–1930-м, генерал Пискор, беспощадно раскритиковавший общевойсковых и пехотных командиров, отметил высокую техническую подготовку (имея в виду технику стрельбы. – А.С.) артиллеристов. В отчете виленского армейского инспектората об итогах проверки в 1931 году офицеров 3 и 10-го корпусных округов наряду с провалами в тактической подготовке комсостава пехоты и артиллерии констатировались значительные достижения, продемонстрированные в искусстве артиллерийской стрельбы командирами батарей.

Об артиллерийских же подпоручиках (командирах огневых взводов) говорилось так: «Стреляют вообще все хорошо, некоторые даже очень». Согласно опубликованному в апреле 1935 года отчету английского офицера, стажировавшегося в 5-й конно-артиллерийской батарее 3-го конно-артиллерийского дивизиона Войска польского, полевая артиллерия поляков поражает мастерством стрельбы, при этом хороших практических результатов достигла и конная.

В том же отчете от 12 февраля 1932 года признавалось, что если половина командиров батарей и дивизионов тактики не знает, то командиры артиллерийских полков не только очень хорошие стрелки, но и превосходные тактики. А значит, польская артиллерия должна была лучше, чем советская (которая плохо умела делать это еще в 1935 – первой половине 1937 года), массировать огонь. Ведь главную роль здесь играют как командиры дивизионов, так и командиры артполков, на основе которых создаются артиллерийские группы.

Выучка одиночного бойца и подразделений у поляков также была тогда выше, чем в РККА. «Мелкие подразделения пeхоты подготовлены вполне удовлетворительно», – докладывал 12 сентября 1932-го Ворошилову о впечатлениях, вынесенных с польских маневров под Ровно, советский военный атташе Лепин. Из этой оценки следует, что никак не менее чем «вполне удовлетворительной» оценивалась тогда у поляков и выучка одиночного бойца-пехотинца. «Польский солдат в военном отношении прилично подготовлен», – пишет Лепин, основываясь на впечатлениях не только от ровенских маневров, но и от всего его четырехмесячного знакомства с польской армией.

А весной 1934 года в СССР уже констатировали, что выучка одиночного бойца и подразделений у поляков стоит на высоком уровне и вполне соответствует требованиям современной войны, а подразделения польской пехоты хорошо маневрируют на поле боя, натренированы для совершения форсированных маршей, атаки их отличаются стремительностью и натиском, огневая выучка, находившаяся на низком уровне, быстро прогрессирует.

К пехоте Красной армии слова о «высоком уровне» были, как мы видели, неприменимы даже и в период 1935 – первой половине 1937 года.

Хорошая выучка, которой еще в 1931–1932 годах обладали у поляков рядовые артиллеристы, однозначно выявляется уже двумя оказавшимися в нашем распоряжении документами польской армии тех лет: выборка случайна, а свидетельства документов совершенно одинаковы. Специальная подготовка рядовых артиллерии, отмечал после осуществленной им в 1931 году проверки войск 3 и 10-го корпусных округов виленский армейский инспекторат, хорошая. В 6 и в 13-м конно-артиллерийских дивизионах, констатирует, проверив зимой 1932–1933 годов ряд своих частей, командир 6-й артиллерийской группы полковник Новак, подготовка орудийного расчета хорошая; знание матчасти в 6-м дивизионе хорошее, а в 13-м – вполне удовлетворительное. Ни одна случайная выборка материалов проверок тогдашних частей Красной армии не дает такого одинаково высокого результата.

Предполагать, что с 1933–1934 годов выучка бойцов и подразделений в польской армии с ее хорошим унтер-офицерским и быстро прогрессирующим офицерским составом (инструкторская квалификация которого была к тому же на высоте еще в 1929–1930 годах) снизилась, у нас нет никаких оснований.

Таким образом, выучка предрепрессионной Красной армии была не просто низка, она была ниже, чем у ее вероятных противников – немцев, японцев и поляков.

http://vpk-news.ru/print/articles/25171

http://vpk-news.ru/print/articles/25471