Британский экономист Грегори Кларк в своей книге «Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира» пишет, что преимущества Англии были в случайностях, связанных с институциональной стабильностью и демографией, в частности, чрезвычайной плодовитостью богатых и экономически успешных граждан. По этим причинам в Англии проникновение буржуазных ценностей в культуру и даже в генетику зашло наиболее далеко.

Поскольку до 1800 года все общества были мальтузианскими, человечество могло поднять уровень жизни лишь двумя способами – либо снижая фертильность, либо повышая уровень смертности. Снижение фертильности в мальтузианской экономике влекло за собой два последствия. Во-первых, оно повышало уровень жизни, а во-вторых, увеличивало ожидаемую продолжительность жизни. Если уровень рождаемости достигал биологического максимума, составляя 60 на 1000, то ожидаемая продолжительность жизни при рождении не превышала жалких 17 лет. Если же уровень рождаемости удавалось снизить до 25 на 1000, то ожидаемая продолжительность жизни возрастала до 40 лет.

Демография северо-западной Европы до 1800 года была предметом интенсивных исследований. Сохранившиеся в церковных приходах Англии и Франции записи о крещениях, похоронах и свадьбах позволяют проследить уровни фертильности и смертности начиная с 1540 года. Уже из самых старых записей видно, что уровень рождаемости в северо-западной Европе сильно недотягивал до биологического максимума. Например, в Англии в 1650-х годах, когда фертильность имела минимальное значение для доиндустриальной эпохи, уровень рождаемости составлял 27 на 1000 – в два с лишним раза меньше биологического максимума. Средняя английская женщина рожала лишь 3,6 ребёнка.

Раньше считалось, что такое серьёзное ограничение фертильности являлось уникальной особенностью северо-западной Европы, позволяя объяснить процветание этого региона по сравнению с другими доиндустриальными экономиками XVII и XVIII веков. Брачные практики северо-западной Европы были неизвестны в других обществах до 1800 года: женщины здесь выходили замуж поздно, а многие так и оставались незамужними.

Сам Мальтус во втором и последующих изданиях своего «Опыта о законе народонаселения» утверждал, что процветание северо-западной Европы основывалось на искусственном сдерживании роста населения посредством соответствующих брачных стратегий. Кроме того, считалось, что низкая фертильность в северо-западной Европе представляла собой одно из проявлений индивидуалистического, рационального общества, в котором и мужчины, и женщины осознавали все отрицательные последствия высокой фертильности и сознательно стремились её избежать. Таким образом, за сотни лет до промышленной революции её предвестьем стал переход Европы к современным брачным практикам и семейной структуре, основанной на личном выборе и самоограничении.

+++

Несмотря на доминирующую роль, которую институты и институциональный анализ играли в экономической науке и экономической истории со времен Адама Смита, в нашем рассказе о промышленной революции и последующем развитии экономики они занимают в лучшем случае второстепенную роль. К 1200 году такие общества, как Англия, уже имели все институциональные предпосылки для экономического роста, о которых сегодня говорят Всемирный банк и Международный валютный фонд.

Общества того времени вообще отличались более высокой мотивированностью, чем нынешние богатые экономики: для средневековых людей работа и инвестиции значили намного больше, чем для наших современников. С точки зрения Смита, загадка заключается не в том, почему в средневековой Англии не было экономического роста, а в том, почему не терпят крах современные североевропейские экономики с их высокими налогами и громадными социальными расходами. Институты, необходимые для экономического роста, существовали задолго до того, как начался этот рост.

Эти институты создавали условия для роста, но лишь косвенно и медленно – в течение столетий, а может быть, и тысячелетий. Древний Вавилон в 2000 году до н.э. имел экономику, внешне обладавшую поразительным сходством с английской экономикой 1800 года. Однако за время, прошедшее между этими датами, культура, а может быть, и гены членов аграрных обществ претерпели глубокие изменения. Именно эти изменения сделали промышленную революцию возможной лишь в 1800 году, но никак не в 2000 году до н.э.

+++

Почему промышленная революция произошла в Англии, а не в Китае, Индии или Японии? Рискнём предположить, что преимущества Англии заключались не в наличии угля, колоний, протестантской реформации или Просвещения, а в случайностях, связанных с институциональной стабильностью и демографией: в частности, речь идёт о поразительной стабильности в Англии по меньшей мере с 1200 года, о медленном росте английского населения в 1300–1760 годах и чрезвычайной плодовитости богатых и экономически успешных граждан. По этим причинам в Англии проникновение буржуазных ценностей в культуру, а возможно даже, и в генетику зашло наиболее далеко.

И Китай, и Япония в 1600–1800 годах шли в том же направлении, что и Англия: к обществу, взявшему на вооружение такие буржуазные ценности, как трудолюбие, терпение, честность, рационализм, любопытство и образованность. Эти страны тоже знали длительные периоды стабильности и уважения к праву частной собственности. Но всё это происходило там медленнее, чем в Англии. Европейская культура более благоприятствовала экономическому росту.

Китай и Япония не шли по этому пути так же быстро, как Англия, попросту из-за того, что представители их верхних социальных слоев были лишь чуть более плодовитыми, чем основная масса населения. Соответственно, там не наблюдалось такого же, как в Англии, массового нисхождения отпрысков образованных классов по социальной лестнице.

Например, японские самураи в эпоху Токугавы (1603–1868) были представителями бывшего воинского сословия, получавшими обильные наследственные доходы благодаря своему положению в бюрократической иерархии. Несмотря на их богатство, в среднем у них было немногим более одного сына на каждого отца. Поэтому их дети в основном тоже находили себе место в бюрократическом аппарате, несмотря на ограниченное число должностей. В Китае с 1644 по 1911 год у власти находилась династия Цин. Титулы, полагающиеся лицам с соответствующим статусом, также обеспечивали её представителей богатством. У них было больше детей, чем у средних китайцев, но лишь ненамного больше.

Таким образом, подобно тому как случайно возникшие социальные обычаи, восторжествовав над гигиеной, браками и воспроизводством населения, сделали европейцев мальтузианской эры богаче жителей Азии, они же, по-видимому, обеспечили Европе более высокую культурную динамику.

+++

Технические, организационные и политические изменения, вызванные в XIX веке промышленной революцией, несли в себе обещания того, что она вскоре преобразует весь мир так же, как преобразовала Англию, США и северо-западную Европу. Например, к 1900 году такие города, как египетская Александрия, индийский Бомбей и китайский Шанхай, с точки зрения транспортных издержек, рынков капитала и институциональных структур были полностью интегрированы в британскую экономику. Однако большинство стран просто не поспевало за немногими странами, ушедшими в отрыв, что вело к непрерывно увеличивающемуся разрыву в доходах между обществами.

Это расхождение в доходах представляет собой не меньшую интеллектуальную загадку, чем сама промышленная революция. Кроме того, оно служит ещё одним суровым тестом для всех теорий промышленной революции. В состоянии ли эти теории объяснить возрастающее расхождение в мировой экономике?

Подробное изучение хлопчатобумажной отрасли – одной из немногих, существовавших с давних времён и в богатых, и в бедных странах, – показывает, что анатомия великого расхождения носит сложный и неожиданный характер, слабо согласуясь с любимыми объяснениями экономистов – плохими институтами, плохим равновесием, плохими путями развития. На самом же деле рабочие в странах с неэффективной экономикой просто вкладывают в свое дело слишком мало трудовых усилий.

Например, рабочие современных текстильных фабрик в Индии реально трудятся лишь в течение 15 минут из каждого часа, проведённого ими на рабочем месте. Поэтому неравенство в почасовой зарплате между странами в реальности менее велико, чем могло бы показаться при сравнении ставок зарплаты в богатых и бедных странах. В Индии рабочему платят 0,38 доллара в час, однако на самом деле его реальный труд оплачивается намного выше. Угроза уровню жизни неквалифицированных трудящихся в США, создаваемая свободной торговлей с третьим миром, не так остра, как можно было бы посчитать исходя из ставок почасовой зарплаты. Новые технологии промышленной революции можно без труда перенести почти во все страны мира, а сырьё для производства по всему миру стоит дёшево. Однако что не поддается легкому и широкомасштабному воспроизведению, так это социальное окружение, являющееся фундаментом для производственного сотрудничества людей в тех странах, где эти технологии впервые появились на свет.

Одной из причин, препятствующих воспроизведению социального окружения, представляется относительно длительная история различных обществ. Джаред Даймонд в «Ружьях, микробах и стали» предполагает, что судьба стран предопределена их географией, ботаникой и зоологией. Европа и Азия вырвались вперёд в экономическом плане и до сего дня остаются в лидерах благодаря географическим случайностям. В этих странах водились такие животные, которые поддавались одомашниванию, а географическая ориентация евразийской земельной массы облегчала быстрое распространение одомашненных животных и окультуренных растений из одного общества в другое.

Однако в аргументации Даймонда зияет огромная дыра. Почему в современном мире, в котором путь к богатству проходит через индустриализацию, неприручаемые зебры и гиппопотамы оказались преградой к экономическому росту в Африке южнее Сахары? Почему промышленная революция не ликвидировала географическое неравноправие Африки, Новой Гвинеи и Южной Америки, а, напротив, лишь подчеркнула их отсталость? И почему захват англичанами Австралии вывел эту часть света, в которой к 1800 году не существовало оседлого земледелия, в число самых развитых мировых экономик?

Механизмы отбора, о которых шла речь выше, помогают объяснить, каким образом первоначальные – возможно, созданные географией – преимущества, позволившие создать оседлые аграрные общества в Европе, Китае и Японии, в ходе последующей экономической конкуренции обернулись хроническими культурными преимуществами. Общества, не обладающие таким давним опытом оседлого, миролюбивого аграрного существования, не способны моментально перенять институты и технологии у более передовых экономик, потому что ещё не адаптировались к требованиям капиталистического производства.

Но история также учит нас тому, что даже в рамках обществ с одинаковыми традициями и историей могут существовать регионы и периоды, энергичные в экономическом плане, и регионы и периоды, лишенные такой энергии. После Первой мировой войны юг и север Англии в смысле своего экономического положения поменялись местами; Ирландия, в течение двухсот с лишним лет бывшая значительно беднее Англии, стала такой же богатой; южная Германия обогнала северную Германию.

Эти различия в экономической энергии обществ существовали в мальтузианскую эру и существуют по сей день. Однако в мальтузианскую эру влияние этих различий нивелировалось экономической системой, и те определяли главным образом лишь плотность населения. Например, считается, что польские батраки в начале XIX века были более неряшливы, ленивы и склонны к пьянству, чем британские Однако уровень жизни в тогдашней Англии был немногим выше, чем в Польше, зато Польша была намного менее густо населена. С момента промышленной революции такие различия в экономическом окружении влекут за собой разницу в уровне дохода.

Изменения в сущности производственных технологий еще больше увеличили общемировой разрыв в доходах. В то время как польские батраки отличались более низкой производительностью труда по сравнению с сельскохозяйственными работниками в доиндустриальной Англии и США, качество их работы было лишь немногим ниже. Польскую пшеницу после просеивания можно было продавать на британском рынке по самой высокой цене. Пока большинство работ в сельском хозяйстве сводилось к выкапыванию дренажных канав, удобрению полей навозом и молотьбе зерна, отношение работников к своему труду не имело большого значения.

+++

С другой стороны, современные технологии производства, разработанные в богатых странах, рассчитаны на дисциплинированную и добросовестную рабочую силу, заинтересованную в результатах своего труда. В производственном процессе участвует множество рабочих рук, и каждая из них способна лишить конечный продукт большей части его ценности. Для того чтобы такой производственный процесс увенчался успехом, необходимо обеспечить низкий уровень ошибок со стороны каждого отдельного рабочего. Внедрение подобных технологий в Англии XIX века сопровождалось повышенным вниманием к трудовой дисциплине.

Если же рабочие в бедных странах недисциплинированны и не имеют заинтересованности в результатах своего труда, то современные производственные системы будут работоспособны лишь при невысоком уровне требований, предъявляемых к рабочим с тем, чтобы те совершали как можно меньше ошибок. Эта идея помогает объяснить, почему интенсивность труда рабочих на текстильных фабриках в таких бедных странах, как Индия, намного ниже, чем в богатых странах. Бездельничающие рабочие обходятся там значительно дешевле, чем простаивающее оборудование или бракованная продукция.

+++

Чумой объясняется высокий доход многих европейских обществ в средневековый период. Постепенное исчезновение чумы из Европы вследствие того, что передача этой болезни не могла происходить при отсутствии достаточно крупных крысиных популяций, обитающих рядом с человеком, вероятно, было обусловлено повышением гигиенических стандартов в Европе в течение XVII века. В результате во многих европейских обществах, естественно, произошло снижение дохода. Однако доход и в Англии, и в Нидерландах оставался высоким по сравнению с доходом большинства доиндустриальных обществ, особенно в Южной и Восточной Азии. В чём же заключалась причина относительного богатства Англии и Нидерландов в XVIII веке?

Существует мнение, что этим странам удалось вырваться из мальтузианской ловушки – и впервые это сделали Нидерланды около 1600 года. Однако, несмотря на то, что и в Англии, и в Нидерландах производительность экономики в XVII веке возрастала по доиндустриальным стандартам невиданно быстрыми темпами, их всё равно не хватало для того, чтобы повысить доход существенно выше прожиточного минимума, поскольку численность населения по-прежнему была напрямую связана с доходом.

В начале XVI века Нидерланды, как и вся Европа, вследствие повсеместного роста населения испытали снижение реальной заработной платы. Однако с 1570-х по 1670-е годы голландцы сумели увеличить свои производственные возможности, благодаря чему рост населения сопровождался ростом реальной заработной платы. Тем не менее за периодом повышения экономической эффективности, приходящимся на 1570-1670-е годы, – так называемый золотой век Голландии – последовал период технологической стагнации, характерной для мальтузианских экономик, который продолжался до 1810-х годов. В течение этого 140-летнего застоя, которого более чем хватило для того, чтобы численность населения пришла в соответствие с прожиточным минимумом, реальная заработная плата в Нидерландах оставалась по доиндустриальным стандартам высокой.

Высокий уровень реальной заработной платы в Голландии, по-видимому, был обусловлен плохим состоянием здоровья, воздействие которого проявлялось двояко. Во-первых, с учётом того как в Англии доход был связан с общей фертильностью, фертильность в Голландии оставалась удивительно невысокой, несмотря на высокий уровень заработной платы. Можно было бы ожидать, что следствием хороших заработков будет переизбыток детей у голландцев, но этого не произошло. Несмотря на высокий реальный уровень жизни, уровень фертильности в Голландии был не более высоким, чем в Восточной Азии. Во-вторых, высокий уровень заработной платы в Нидерландах вопреки ожиданиям отнюдь не снижал уровня смертности.

В Англии, где повышение экономической эффективности в 1700-1790-х годах было незначительным или нулевым, сохранение относительно высокого уровня реальной заработной платы опять же было обусловлено необычно низкой фертильностью и высокой смертностью.

Одним из тех факторов, которые в течение XVIII века позволяли сохранять высокий доход в Англии и Нидерландах, была нарастающая урбанизация этих обществ. Но в Европе до 1800 года реальная заработная плата и урбанизация были слабо связаны друг с другом даже на национальном уровне. В северной Италии урбанизация всегда находилась на уровне около 20%, даже несмотря на двукратное изменение уровня реальной заработной платы. В Англии в 1400 году уровень урбанизации составлял менее 5%, несмотря на то что уровень заработной платы был существенно выше, чем в 1800 году, когда уровень урбанизации превышал 25%. Движущей силой урбанизации служили иные факторы, нежели реальная заработная плата.

К 1800 году Нидерланды и Англия были самыми урбанизированными странами Европы. Изучение завещаний и церковно-приходских книг приводит нас к выводу о том, что высокий уровень урбанизации способствовал снижению фертильности и повышал уровень смертности, позволяя сохранить высокий доход. Например, в Англии в конце XVIII века уровень смертности в деревне составлял около 23 человек на 1000 по сравнению с 43 на 1000 в Лондоне. Одно лишь наличие Лондона повышало функцию уровня смертности в Англии примерно на 10%. Таким образом, развитие торговли в 1600-1800-е годы, способствовавшее росту крупных столичных городов в Англии и Нидерландах, вело также к повышению уровня жизни, но лишь за счёт чисто мальтузианских механизмов.

В случае Голландии ещё одним фактором, повышавшим смертность, служили колониальные предприятия. С 1602 по 1795 год голландская Ост-Индская компания наняла около 1 млн. человек, из которых половина умерли на службе. Эта ежегодная убыль населения компенсировалась тем, что в Нидерланды за те же годы прибыло полмиллиона иммигрантов из других стран Европы, привлеченных высокими заработками. В обществе, где мужское население каждый год увеличивалось примерно на 35 тыс. человек, включая иммигрантов, Ост-Индская компания ежегодно забирала около 5 тыс. из их числа. Но поскольку страна таким образом теряла почти исключительно мужчин, это приводило ещё и к тому, что в Нидерландах изменялось соотношение полов.

В Амстердаме в 1795 году соотношение взрослых мужчин и взрослых женщин составляло 1:1,3. В Делфте в 1749 году этот показатель равнялся 1,5. Переизбыток женщин имел своим следствием снижение доли замужних женщин в голландских городах. Так, согласно переписи 1829 года, 24% амстердамских женщин в возрасте 40–55 лет никогда не были замужем.

Таким образом, индустриализация без принятия мер по ограничению рождаемости ведёт в тупик (это позже коснулось отсталых стран, в том числе и России – о «мальтузианской ловушке» в России и СССР Блог Толкователя писал). В итоге к XIX веку Британия и северо-западная Европа оказываются населенной преимущественно инициативными и стремящимися к успеху людьми, так как на протяжении предыдущих двух-трёх столетий там вымирали (или переселялись в колонии) преимущественно беднейшие слои и маргиналы. Последний фактор – это устойчивость институтов – с середины XVII века к моменту промышленной революции Нидерланды и Англия имели более полутора веков стабильности.

http://ttolk.ru/?p=26604