Ответ на вопрос, как нынче жить подостойнее, у меня не универсальный, а только самому себе. Он у меня один и есть, без выбора, апробирован в прежней жизни: внутренняя эмиграция. Вынужденное и, увы, не самое привлекательное состояние. В нем есть существенный дефект, он насильственно сужает личность, даже сколько-то коверкает ее — как башмачки, которые надевались на ногу китайским девочкам ради изящества ступни и коверкали их кости. Но все другие сценарии участия в общественной жизни, предлагаемые нам властями и привлекательные для большинства, по моим убеждениям, хуже. Не хочется разводить демагогию, что они коверкают душу, совесть, нравственность и пр. Просто знаю, что, даже реши я порушить внутренние представления о том, какие поступки и слова пристойны для уважающих себя людей, какие нет, — ничего у меня не выйдет.

Я жил во внутренней эмиграции до 50 лет. В отрочестве, юности, ранней молодости не отдавал себе в этом отчета. В эти годы просто не думаешь, какой сценарий предпочел, по эгоизму. А когда немного повзрослел и смог посмотреть на себя со стороны, то обнаружил, что я, оказывается, внутренний эмигрант и пространство моей жизни — внутренняя эмиграция. Это не уход от жизни. Напротив, жил полнокровно, полномерно. И вся наша братия пишущих стихи. Другое дело, что мы были аввакумовцы, как называла Ахматова конкретно нашу четверку. То есть не соотносили себя с режимом ни на каком его уровне, ни ради каких поблажек.

О нас с пристрастием расспрашивали вызываемых в Большой дом, и самих тягали, одного ошельмовали, судили, сослали. Но это было выносимо — свинство, и все. И вдруг через десятилетия ты сталкиваешься с предельно наглядным, непонятно как до сих пор не замеченным отсутствием социальной стороны своего сознания. С ее ампутированностью. Политика, интерес к которой ты в себе придушил, для тебя закрытая зона. Экономика, которую воплощал в себе Госплан, — темный лес. История — туда-сюда, петришь на уровне домохозяйки. Остальное некритически повторяешь за кем-то, кто симпатичен, и опровергаешь, слыша от того, кто не по тебе.

Тут появляется свежее поколение, или не свежее, но себе на уме, и начинает всех, кто не они, топтать. Вы такие, вы сякие, прожили свои 50, 60, 70 позорно, забились в норы, забоялись хоть как-то повлиять на власть, вмешаться. Вот Мандельштам ваш не чуял под собой страны и доигрался, а Пастернак мирился с пятилеткой, так Сталин ему звонил. Ты возмущен, ты рассказываешь, как было, ты уверяешь, что они не знают, о чем говорят, у них нет права. При этом в мозгу промельк: а черт его знает, может, и надо было (тебе, тебе, не Пастернаку с Мандельштамом) чуять и мериться, а не презирать внутренне-эмигрантски. И тогда бы сейчас румянец играл на твоих щеках, чего мечтал добиться от своих героев Зощенко. И ты бы не лил слезы, что Россия изолировала себя от Европы, а радовался тому, что прильнула к Китаю.

В жизни повороты такого рода сплошь и рядом происходят, не сообразуясь с твоими действиями. В свет вышла книга одного из самых эрудированных, проницательных, литературно одаренных наших синологов Ильи Смирнова «Китайская поэзия». И вот, наконец, я читаю не филькину грамоту, которую передо мной, как наперсточник, раскидывает отечественный интернет. Рассматриваю не буквы, складывающиеся в рисунок, неотличимый от рубашки шулерских карт. Не казенную дребедень про везущие неизвестно что на Донбасс крытые фуры, называемые словом скорее из скотоводческого или арестанского лексикона — «гумконвой». А прозрачные изящные переводы коротких стихотворений, написанных тысячу лет, и две, и три тому назад, и комментарии, жаль, тоже короткие, но учитывающие главное, что сказано за этот срок о поэтах и поэзии. Срок не перемен, а накапливания. Полеживаю на диване и перечитываю по несколько раз стихотворную пьесу, четырехстрочную или чуть длиннее, и к ней абзац толкования, фактической справки, внутренней иллюминации. Или, если угодно, вслушиваюсь в нее, как в пьесу музыкальную. Или погружаюсь в нее, как в пейзаж, живописный, графический. Медленно, аккуратно переворачиваю страницы. И в какую-то минуту ясно понимаю, что не будет у нас близости с Китаем, не говоря уже дружбы.

Ни у кого не будет, а у России у первой. То, что могло быть, и было, и выражалось в штанах и плащах китайской фабрики «Дружба», это щепотка лет. По радио гремела песня «Москва—Пекин». «Крепнет единство народов и рас, с песней шагает простой человек» — такие стихи автоматически не попадают ни в одну антологию поэзии, тем более столь строгого отбора, как китайские. В Китае могут быть хунвейбины, танки на Тяньаньмэнь, да мало ли что, но вот эти специфические изборники стихотворений присущи Китаю с той же непреложностью, с какой в них вошли местности, названные автором. С той же, что сам язык. Представить себе, что они исчезнут, можно только в картине общей апокалиптической катастрофы. Лучше сказать, эти стихи и есть Китай.

Внешне они — мгновенные вспышки, высвечивающие главным образом деталь ландшафта, а также (в меньшей степени) исторического времени и личной судьбы. Но это никак не пейзажная лирика. Опала, изгнание, опыт скорби, жизненный крах — центральные узлы сюжетов. Потому они читаются еще и как бюллетени событий современных или совсем недавних. И обжигают душу жаром непосредственного сочувствия. Потому и я не испытал удивления, дочитав в комментарии до не то совета, не то поучения Конфуция: «В царстве, охваченном смутой, не живите. Когда в Поднебесной порядок, будьте на виду. Если нет порядка, скройтесь». Этим словам две с половиной тысячи лет. В книге Смирнова они приложены конкретно к песне XVI века, предлагающей в качестве социального протеста отшельничество. И хотя они говорят о стране, где государственная служба, подчинение властям, включенность в систему общественных отношений доведены, как спущенный с небес закон, до необсуждаемости, я принял их на свой счет. Как одобрение выбора внутренней эмиграции. Никого к ней не призываю. Но уверяю, что издержек в ней меньше, чем преимуществ. И для России вариант органичный, в самые разные времена.

Вторая статья:

Сказать по-старинному, «взяться за перо» побудило меня опубликованное в № 33 «Новой газеты» эссе Анатолия Наймана (выше) о внутренней эмиграции. Но прежде этой темы и отдавая дань светлому празднику Пасхи, припомним, чему учил Воскресший: «Кто скажет брату своему «рака», подлежит синедриону (суду)».

Слово «рака» древние переводчики на греческий почему-то оставили в прежнем виде, а более поздние специалисты толкуют его как «пустой человек». То есть по-нашему: «чмо», «быдло». На том стоим, потому что это и есть самое сердце Европы, это заповедь в том числе и пресловутой «толерантности», называемой по-нашему «терпимостью». И это твердая почва той России, на которой мы себя идентифицируем. Пусть кто-то другой вешает наши фото с клеймом «пятая колонна» на лбу — мы этого не сделаем: не потому, что кишка тонка, а потому, что — см. выше.

Из этой тягостной ситуации как бы бессилия и цугцванга поэт и бывший самиздатчик Найман, обладающий тем, еще советским, опытом, предлагает выход во внутреннюю эмиграцию, то есть уход от действительности, во всяком случае, в ее публичной, политической части. Но сегодня благодаря глобализации и интернету в культурном смысле разница между внутренней и внешней эмиграцией перестала быть столь существенной. Мы все — физически уехавшие и физически остающиеся — действительны в общем пространстве русской культуры и мысли. Но этот же фактор (интернета и социальных сетей) не только объединил, но и разделил прежде общее смысловое пространство, как можно (по новым технологиям) расширить старую коммунальную квартиру и разделить ее на две.

К эмиграции как таковой у меня складывалось (как и у Наймана, вероятно) разное и сложное отношение. В юности мы (в том смысле, что в этом я, конечно, не одинок) пережили ряд болезненных разрывов, связанных с отъездом людей нашего круга. В ту пору я был радикальным противником отъезда под лозунгом, который всем пропагандировал: «Пересидим большевиков». Было время, когда это даже как будто свершилось. Но потом пришли худшие соседи — не в смысле «рака», а в том, что еще сильнее отставшие в образовании, но при этом еще и «самодостаточные».

Был момент (в прошлом году) такого безусловного животного инстинкта, какой гонит зверя прочь от лесного пожара. Но человек — не птица, носящая все свое с собой, ему сниматься из гнезда страшнее, чем «пересидеть». А потом, хотя дома ничего не стало лучше, это вдруг само собой прошло. В терминах великой русской литературы и критики, капитально осмысливших эту именно русскую проблему в позапрошлом еще столетии, я больше не чувствую себя здесь «лишним человеком».

У меня есть свой русский народ, в котором я занимаю отведенное мне место и пользуюсь у него более или менее заслуженным уважением. Я мог бы сделать для него, наверное, и больше, но что-то все же сделал. Я работаю в газете, которую этот народ читает. Она могла бы сделать для него, наверное, и больше, но что-то сделала. Не русские гонят нас отсюда, и вот — заноза извлечена из сердца: мы среди своих.

Власть (даже не конкретная, а в том вполне метафизическом смысле, в каком она всегда понимается в России) совершила поворот раньше «Крыма» — меткой можно считать демонстрацию на Поклонной горе, искусственно организованную против белоленточного движения в феврале 2012 года. Ставка была сделана на раскол и стравливание двух неравновеликих частей тогда еще одного народа (впрочем, такие приемы в России власть использовала и раньше, например, в чудовищном процессе «коллективизации»). «Крым» стал катализатором этого процесса раскола. Результат же превзошел тот, о котором говорит (а скорее вспоминает по брежневским годам) Найман: часть России «внутренне эмигрировала» полностью, она обособилась (как в свое время староверы, но переместившись не в пространстве, а «в интернете»).

Но эта часть совсем не малая и не маргинальная. Если осторожные по определению ответы на опросы социологов показывают около 15 процентов неприятия «Крыма» (как символа), то надо оценивать численность этого народа примерно процентов в 20 от всех говорящих и думающих по-русски. Это примерно 30 миллионов думающих людей, если прибавить еще и тех, кто физически выехал из России, но остался в ее ойкумене.

В политическом смысле мы «как бы» все еще живем в одной стране, а в культурном смысле — уже в разных. У нас разные книжки и разные фильмы, разные сайты, мы ходим в разные церкви, а даже если и не ходим — то тоже в разные. У нас уже совсем разный язык, во всяком случае — его понятийный аппарат. Мы — братья, переставшие быть похожими. Братья, конечно, должны друг друга любить, но — постольку-поскольку. Или так: у нас есть еще и другие братья, из-за отношений с которыми мы в конце концов и перестали друг друга понимать.

Это явление не совершенно новое, но в брежневские, а тем более в стародавние, времена люди образованные и не желающие учиться жили в странах, все же не до такой степени разных. Не столько даже всеобщее образование было лучше (хотя при Советах — лучше), но его ценность признавалась всеми и в обеих «странах», что яро ниспровергается теперь. С другой стороны, глобальная мировая сеть в культурном смысле делает эту выделившуюся без референдума «страну» самодостаточной (тут без кавычек), а у власти нет сил, чтобы устроить ей тотальную культурную блокаду. Тем более что значительная часть молодежи, считая себя культурно русскими, освоила и европейский мир.

Проблема глобализации ставит перед нами (как и перед народами других стран) вопрос: хотим ли мы сохранить идентичность, остаться русскими? Конечно, да, но два русских народа дают два разных ответа на этот вызов. И это не прежний спор между «западниками» и «славянофилами», а универсализм или обскурантизм как будущее России, за право называться которой идет историческое соревнование.

О патриотизме. Патриотизм в обскурантистском обществе — оксюморон, он имеет смысл постольку, поскольку кто-то кому-то хочет доказать его вовне. И «гордиться» тоже можно перед кем-то (на самом деле — учит нас все тот же Воскресший — вообще не надо гордиться). Доказывать «крутость» нежеланием учиться можно «на районе». Во всем мире считают, что наследники и хранители «русского мира» в единственно возможной форме русского языка и великой (исторически) русской культуры — это люди, способные понимать и другие языки. «Пятая колонна» — это и есть патриоты.

В чем же опасность «внутренней эмиграции»? В том, что в ней — хорошо, ничего не надо, в ней в принципе «самодостаточно». Можно читать китайские стихи (как советует Найман), а если и выползать «за границу», то разве что в гастроном за колбасой. И катись оно все конем… Да нет, как же так — жалко! И братьев — жалко, может, даже наверняка, — когда-нибудь возьмутся за ум.

И это возвращает нас с «внутренне» эмигрантских небес на грешную нашу землю, в политику, которая в ее нормальном понимании — инструмент мира. Существует ли политическая альтернатива пока что холодной гражданской войне между двумя населяющими Россию народами? Да, есть такой давно изобретенный велосипед. Он называется «парламентское представительство». И более того: парламент (Дума) без представительства меньшинства — это пустое.

У нас в крови есть советский опыт коммуналок, полезный, кстати. Надо договариваться. Все же крыша над головой у братьев одна. Как и более сложные системы жизнеобеспечения, включая и замки, но и ключи от них. И толстый брат без тонкого с ними не справится, о чем, собственно, я тут и написал. Не погибать же обоим, это ненужная жертва — и кому?

Комментарий:

Анатолий Найман в “Новой” предлагает снова уйти во внутреннюю эмиграцию. Помимо чтения китайской поэзии, пропагандируемого Найманом, трудно устоять перед искушением и не добавить:

“глотать свой бром, не выходить наружу, и в зеркало глядеться как фонарь в глядится в высыхающую лужу”.

http://www.reshetoria.ru/biblioteka/kamerton/glossary625.php

Другой автор всё той же “Новой” полагает, что у него “есть свой русский народ, в котором я (в смысле он – автор статьи Леонид Никитинский) занимаю отведенное мне место и пользуюсь у него более или менее заслуженным уважением. Я мог бы сделать для него, наверное, и больше, но что-то все же сделал. Я работаю в газете, которую этот народ читает. Она могла бы сделать для него, наверное, и больше, но что-то сделала.”

Далее Никитинский приходит к предположению, что есть как бы два русских народа: в одном 85-86% “затокрымнашных” россиян, в другом – оставшиеся 15% (возможно, даже все 20%, если добавить струсивших). Далее он предполагает, что “два русских народа дают два разных ответа на этот вызов. И это не прежний спор между «западниками» и «славянофилами», а универсализм или обскурантизм как будущее России, за право называться которой идет историческое соревнование.”

Мне из-за океана судить сложно, но я не замечаю по газетным публикациям и интернет-комментариям, что есть принципиальные культурные различия между двумя группами. Да, цели диаметрально противоположны, но культурная база одинакова: одни фильмы, спектакли, песни, книги… И ни малейшей тенденции изменить эту самую базу. Если культура одинакова, то говорить о двух народах не приходится (в отличие от крестьян и героев тургеневских “Отцов и детей” или персонажей в бунинских “Окаянных днях).

Более того, я не замечаю у прогрессивной части россиян желания узнать нечто новое, начать смотреть на мир иначе: политики и доступа к информации с избытком, но дискурс не меняется. Несмотря на то, что и переводов хороших западных книг много, и отдельные ученые российского происхождения пытаются западные подходы привнести в российскую оппозиционную прессу. Хуже того, вместо анализа вниманием тех самых 15% завладели дурные, тупые и пустые политические комментарии в Фейсбуке.

Положительно: война не лучшее время для интеллектуального развития, т.к. преобладают эмоции, напрочь забивающие желание учиться или логически мыслить.

Против внутренней эмиграции есть множество возражений. Самое неприятное – с моей точки зрения, – то что она ретроспективна, т.е. вглядывается в прошлое, ищет в былом источник для дум и чувств, боится посмотреть в окно, что лишает человека интеллектуальной смелости, также известной под именем любопытства.

Когда Иосиф Александрович в 1960-ые демонстративно жил в мире античности, это было не самым худшим вариантом, т.к. сравнительно с интеллектуальной серостью социализма классические образцы предлагали более глубокие философские и художественные примеры и образцы. Но спустя пол-века сравнивать античность с поразительным научным прогрессом в гуманитарных областях, в ходе которых и психология, и экономика стали настоящими науками, да и в эволюционной и поведенческой психологии произошли серьезные прорывы, как и в генетике, технике, и даже в философии, в которую тоже вошли пусть и умозрительные, но эксперименты – значит тоже, что в 19 веке уходить к сохе и лучине от электричества, телеграфа и паровоза.

Можно-ли замкнувшись во внутренней эмиграции читать все научные статьи и книги, доступные в интернете? Теоретически да, но для развития нам нужны внешние стимулы, нужны толчки и наводки на новые, интересные или перспективные материалы, идеи, гипотезы, теории. Внутренняя эмиграция в версии Наймана предполагает уход от общения со всеми теми, кто заводит и раздражает, заставляет обращать внимание на происходящее вокруг, включая политику. К сожалению, это будет означать и уход от всех других будоражащих тем, невозможность обсудить противоречивые соображения, заметить их недостатки во время общения с другими людьми, узнать чужое мнение о собственных замыслах и концепциях… Это путь к мании величия и шизофрении… Или к сну наяву, когда читаешь только то, что нравится, что тешит самолюбие или позволяет заснуть, что ведет к упрощенной картине мира и постоянному наслоению ошибок подтверждения друг на друга…

Предыдущие периоды внутренней эмиграции в России/СССР приводили к тому, что в каждом маленьком кружке кукушки говорили петухам: “Ты гений, брат!”, на что, как отзыв звучало: “Да, я знаю! Но и ты, друг, тоже гений!”. Это путь в никуда, в никчемность, в интеллектуальную импотенцию!

Вклад россиян (шире – всех советских людей) в гуманитарные науки за последний век ничтожен: павловский рефлекс (открыт в 19 веке), эффект Зейгарник и кое-какие работы Выгодского, Бахтина и Лотмана (причем двух последних, ну, совсем микроскопический). За это надо сказать спасибо коммунистической идеологии, подавлявшей все не-марксистские течения мысли, а потом и интеллектуальному кокону, в коем по сути жили советские люди. Да, доступ к некоторым западным научным журналам и книгам был, что-то и до массового читателя доходило, но воспринималось скорее как курьез, т.к. не становилось частью дискурса, не могло проникнуть в культуру.

Если Васю Петя уже называет гением, то на кой ляд Васе стараться больше, развиваться, двигаться вперед? А если у васиной публики и других критериев нет, то так и останется Вася там, где был. Это ему кажется, что он на уровне лучших в мире, но на самом деле он только первый парень на деревне, где не видели никого лучше, вообще мало чего видели…

С другой стороны, безнадежность внутренней эмиграции не означает, что участие в политическом процессе или попытках создания гражданского общества имеет хоть какие-то перспективы.

Когда эволюционные биологи и экономисты говорят о перспективах кооперации и альтруизма, они ссылаются на математические модели, демонстрирующие преимущества альтруизма для данной группы. Но им надо решить проблему любителей халявы, т.е. как их наказать, чтобы лентяи не пользовались плодами общего труда, ничего не вкладывая в общий котел.

Если мы говорим об обществе, где 86% готовы украсть то, что им понравилось, или оправдать такое воровство на государственном уровне, то шансов на построение гражданского общества нет. Ни малейших. Полагающие, что государство/правительство/общество им должно дать/обеспечить/предоставить, не желающие брать на себя хоть какую-то ответственность ни за что, живущие по принципам “умри ты сегодня, а я завтра” или “если не украду я сейчас, то украдет кто-то другой завтра”, поглотят все благие начинания с потрохами. И не поперхнутся. И ничего не останется тем, кто на самом деле работал, старался… И сколько бы 15% не пахали на благо общества, 85% всегда смогут съесть больше, чем 15% произведут…

Таким образом обе предлагаемые модели ни к чему хорошему не приведут. Великая русская культура умерла в 1975 вместе с Дмитрием Дмитровичем Шостаковичем или в 1996 с Бродским. Но величие ее отнюдь не гарантировано в будущем: если развитие мировой культуры пойдет не в том направлении, что указывали Чехов, Достоевский, Толстой, Чайковский, Рахманинов и Шостакович, то ценность русской культуры в исторической перспективе будет мала – еще один курьез, эдакая тупиковая ветвь, когда-то популярная, но увы, сейчас совсем никому не интересная…

Если российская демократическая оппозиция (те самые 15%) сумеет создать альтернативную культуру, – причем еще и повезет с парой-тройкой гениев, – которая опять вольется в мировую культуру, то в происходящем сегодня будет смысл, если же ничего создать не получится, то самое рациональное (отдаю себе отчет, что мы, люди, на рациональное поведение редко и недолго способны) будет для наиболее деятельным представителям упомянутой оппозиции заняться устройством собственной жизни – эмигрировать в любую демократическую страну, предоставив событиям в РФ возможность развиваться естественным для этой страны образом.

Вот только как можно сегодня узнать, получится-ли создать альтернативную культуру? Ведь процесс создания культуры требует десятилетий… Да и гарантии нет никакой…

С учетом новых технических возможностей, возможно, проще и надежнее было бы создавать альтернативную русскую культуру в диаспоре…

Необходимость “почвы” и физического нахождения в окружении носителей культуры не столь однозначна: китайские и индийские торговцы, евреи и армяне являют собой пример сохранения или созидания новой (во всяком случае – отличной от исходной) культуры в окружении других народов… Да и влияние такой новой культуры может быть потенциально больше, т.к. контакт с представителями других культур много интенсивнее, обмен идеями насыщеннее, взаимообогащение очевиднее…

Однако пока ни альтернативного центра нет, ни даже понимания потребности в этой альтернативной культуре, ни массового желания на самом деле делать хоть что-то…

http://www.novayagazeta.ru/columns/67882.html

http://www.novayagazeta.ru/columns/68092.html

https://khvostik.wordpress.com/2015/04/20/alternative-russian-culture/