Материал Фрэнсиса О’Коннора из журнала Kurdish Studies (Курдские исследования) был переведён совместными усилиями наших читателей. Научная статья анализирует политическую мобилизацию курдской диаспоры вне курдского региона Турции. В работе обосновывается уже устоявшееся предположение о тенденции диаспор поддерживать более радикальные политические силы. Рассматривается мобилизация Рабочей партии Курдистана (РПК) в Западной Турции и то влияние, какое партия оказала на возрождение курдского коллективного самосознания.

Прежде чем детализировать роль государственных репрессий, отчуждения по этническому признаку и социально-экономической маргинализации современных курдских мигрантов, работа делает отсылку к историческим корням курдской миграции. Статья подводит к выводу о том, что, в отличие от общих контекстуальных факторов, именно конкретная идеологическая стратегия и территориальная политика, проводимая РПК, позволили партии получить массовую поддержку со стороны курдского населения в Западной Турции.

Автор выражает благодарность анонимным рецензентам издания Kurdish Studies. Их комментарии внесли существенный вклад в редактирование исходного текста. Я также хотел бы выразить мою искреннюю признательность тем, чьи интервью я цитирую в работе. Большое спасибо моим друзьям и коллегам, помогавшим с переводами и организацией интервью, в частности Харуну, Кыванчу, Семихе и Мелиссе.

Статья ставит вопрос об уже сформировавшейся тенденции групп диаспоры выступать на стороне радикальных политических сил, чаще поддерживая подобные группировки, в отличие от своих этнических земляков на родине. Данное предположение строится на убеждении, что сообщества диаспоры плохо информированы о реалиях, имеющих место в самом Курдистане, и в меньшей степени связаны какими-либо возможными последствиями своего политического поведения.

Тем не менее, осознавая всю опасность «размывания понятия» (Сартори, 1970) и принимая во внимание Брубакеровские страхи относительно того, что «если каждый из нас относится к диаспоре, то в действительности никто частью таковой не является», данная работа выдвигает аргумент в пользу того, что в Западной Турции можно выделить собственную «внутреннюю»/»локальную» курдскую диаспору.

Курдистан

В ней не выдвигается тезис о том, что все курды вне Курдистана должны считаться частью диаспоры, но, скорее, поддерживается идея концептуального отличия между пассивными категориями трансрегиональных сообществ мигрантов и активными представителями диаспоры. Статья рассматривает, как РПК, курдское левое повстанческое движение, создала организационную структуру, способную привлечь поддержку и участие в ней со стороны существенного числа курдских мигрантов в Западной Турции.

Таким образом она сыграла важнейшую роль в формировании внутренней/локальной диаспоры. Статья приводит нас к выводу о том, что становление внутренней/локальной диаспоры может быть обусловлено изначальной ролью РПК как «центра всего движения» (Джаспер, 2004), что поспособствовало политизации курдского самосознания и впоследствии привело к более активному политическому и культурному возрождению курдского народа, уже не имеющему отношения к РПК.

Данный труд сосредоточен на теме мобилизации РПК, так как это была первая и наиболее значимая попытка политически объединить курдские сообщества мигрантов в Западной Турции под их этнической принадлежностью к курдскому народу. Здесь чувствуется отличие от более разрозненных и локализованных объединений — «хемшери» (объединения курдских мигрантов по всей Турции, основанные на общности происхождения из одного отдельно взятого города/населенного пункта).

При этом данная работа признает тот факт, что участие курдских мигрантов в политических процессах страны проживания было и остается многогранным и сложным явлением со множеством движений и партий вне РПК и перекликается с различными политическими инициативами на стыке (разных) этнических движений. Политическая мобилизация современных курдов была предметом внимания многих исследований, в то время как данная работа предоставляет также краткий обзор эволюции данного явления в исторической перспективе.

Данная статья рассматривает исключительно то, как политически организовано курдское население за пределами Курдистана, но в рамках Турции. В работе утверждается, что «внутренняя/локальная» диаспора принципиально отлична от других многочисленных примеров этнической миграции в рамках Турции. Тезис о том, что курды Западной Турции представляют собой одну из форм диаспоры еще ранее выдвигался некоторыми учеными (Ахметбейзаде, 2007; Гунтер, 2010:84; Хьюстон, 2005).

Эта форма диаспоры также нашла свое применение со стороны тех курдов, которые относят себя к диаспоре в широком смысле в рамках всей Турции. Данная статья ограничится обзором событий с конца 1980-х по 1990-е гг., так как это именно тот период, когда РПК впервые начала систематически отмечать свое присутствие в Западной Турции. Работа не уделяет внимания параллельному становлению курдских парламентских партий, потому что их влияние на территории вне Курдистана распространялось крайне незначительно.

Курды в контексте трубопроводов

Курдистан в контексте трубопроводов

Кроме того, на теоретическом уровне данный материал не предлагает анализ всего спектра политической активности диаспоры, но ставит вопрос о тенденции диаспор поддерживать радикальные политические проекты. Соответственно, автор сосредотачивается исключительно на теме поддержки самого военизированного курдского политического актора — РПК. Наряду со множеством первичных и вторичных источников, статья опирается на более чем 50 интервью с бойцами РПК, их единомышленниками и другими курдскими активистами. Все интервью были проведены в рамках исследования на соискание автором статьи докторской степени в период с 2011 по 2014 гг; см. О’Коннор, 2014).

Диаспора — внутренняя и иная

За последние годы концепция диаспоры стала предметом особого интереса в политических и академических кругах. Определение диаспоры используется зачастую в самых противоположных значениях и истолковывается по-разному в зависимости от того, кто употребляет данное определение и на какую публику при этом рассчитывает. «Можно предположить, что точно определить значение термина «диаспора» невозможно ни путем обращения к составляющим её сущность особенностям, ни путем отсечения противоположностей».

Первым важным заключением, которое нужно отметить, является то, что вопреки распространенному убеждению «диаспора — это не естественный результат массовой миграции, и есть разница между сообществами мигрантов и группировками диаспоры». Хьюстон заходит дальше, предполагая, что «сообщество диаспоры всегда меньше, чем численность социальной группы [мигрантов], указанная (если она указана) в официальной переписи». Во-вторых, диаспору не следует определять «с точки зрения субстанционального подхода, как сплоченную организацию, но скорее как расхожее выражение, заявление позиции» и «как практическое явление».

Курды - пешмерга в Ираке

В полном размере: Курды - пешмерга в Ираке

И в завершение, ошибочно воспринимать диаспоры, как группы, полностью изолированные и кардинально отличающиеся от объединений на родине. В особых случаях вынужденного расселения, целые семьи и поселения спасаются бегством и порывают связи с местом собственного происхождения. Однако чаще связь с родиной поддерживается за счёт дальних родственных уз, племенной принадлежности и других неформальных объединений и ассоциаций. Физическая связь с родиной также может поддерживаться путем сезонных миграций, брачных предпочтений и отмечания праздников.

Данная статья поддерживает неклассический, релятивистский взгляд на определение диаспоры, предложенный Брюбейкером. Он выделяет три критерия: вынужденное переселение за рубеж или же в пределах границ государства, ориентированность на родину, сплоченность при встрече vis-a-vis с принимающим обществом. Акцент, сделанный им на «ориентированность на родину», особо уточнен, потому что данным определением автор чётко разрывает со старыми определениями, характеризовавшими диаспору, как неизбежно ведомую телосом возвращения. Вводя «родину» в содержания определения Брюбейкер дезавуирует роль государства и очевидно солидаризируется с предположением Клиффорда, что «децентрализованные побочные связи могут быть так же важны, как и те, что формируются вокруг телеологии возвращения или происхождения».

Сойсал Нухоглу отмечает, что «[традиционная] концепция диаспоры — это дериват от идеи государства-нации, так как она принимает на веру совпадение физических границ государства с границами национальных сообществ». Ссылаясь на «родину» вместо «государства» новое понимание диаспоры включает в себя и безгосударственные диаспоры, такие как курдская. В данной работе поддерживается точка зрения, что большая часть курдского населения на западе Турции может быть определена как диаспора, но не традиционного и более распространенного транснационального типа, а как внутренняя диаспора, так как она остается в границах одного государства и подчиняется таким же ограничениям и законам, как и в месте своего происхождения.

Диаспоры — не гомогенные общности; они включают в себя разные направления, которые выказывают разные степени вовлеченности в политическую борьбу на родине, и часто могут соединять в себе множество соперничающих или даже открыто оппозиционных друг другу движений. Описание Вербнером пакистанской диаспоры в Великобритании, как «разделенной в зависимости от класса, касты, уровня образования, рода занятий, религии, культурных предпочтений, городского или сельского происхождения её членов» служит хорошим примером неоднородности данной конструкции.

Некоторые приводят свидетельства в пользу того, что диаспора — это «руководимый элитой политический проект», который в большей степени является «рукотворным конструктом, нежели естественным результатом массовой миграции». Это заключение естественно ведёт к предположению, что многочисленные политические движения, не обязательно с общей политической ориентацией, могут служить в качестве инфраструктурных компонентов, на фундаменте которых выстраиваются диаспоры.

Международная курдская диаспора — только один пример, который совмещает в себе множество групп и ассоциаций, в большинстве своем курируемых РПК, но вместе с тем и большое количество группировок, оппозиционных ей, таких как Социалистическая партия Курдистана и её про-европейское крыло, Федерация курдистанских рабочих союзов (КОМКАР). Противоречия внутри диаспор могут даже выливаться в открытые столкновения с применением насилия, как это случилось в диаспоре сикхов в Соединенных Штатах и Соединенном Королевстве, а также в конфликте между РПК и КОМКАР в Германии.

Курды

Разделение иракского Курдистана между партиями

Вовлеченность диаспор в «домашнюю» политику издавна оценивалась в негативном свете. Диаспоры описывались, как «враждебно настроенные и потерявшие связь с родиной группы, находящие утешение в фантазиях о своём происхождении, которые зачастую оторваны от реальности». Далее говорится, что их политические взгляды — это приукрашенные и устаревшие слепки прошлого. Диаспоры — par excellence спонсоры «почвенного» (long distance) национализма, который описывается как «совокупность определений идентичности и социальных практик, которые привязывают людей, живущих в разных географических областях, к единой особой территории, которая воспринимается ими как земля предков».

Далее, по мере того, как культурные и языковые связи последующих поколений с родиной ослабевают выявляется тенденция к усвоению в той или иной форме «органического» (corporeal) национализма, апеллирующего к фиктивной «кровной связи» с родиной. Диаспоры таким образом часто характеризуются, как совершенно не разбирающиеся или малоосведомленные о реалиях «домашней» политики.

В итоге, утверждается, что «некоторые из наиболее агрессивных заявлений о «чистоте» и расовой исключительности исходят из уст представителей диаспор». Националисты-почвенники обычно надёжно защищены от применения к ним законов страны происхождения, и потому их боязнь политических последствий оказывает меньшее влияние на их взгляды, которые более склонны приобретать радикальные оттенки, чем взгляды их соотечественников, живущих под непосредственным контролем властей этой страны. Эту форму политического участия Андерсон уничижительно описывает как «безответственную и неподотчетную».

Турция курды

Сравнение рождаемости курдских и турецких провинций

Таким образом, в соответствии с представленными взглядами, в диаспорах действуют два фактора, подстегивающих радикализм: неосведомленность об актуальном состоянии политического процесса и политической обстановки на родине и отсутствие страха наказания или каких-либо ответных мер. Более того, романтическая «идейность» эмигрантов представляет благодатную почву для политических манипуляций со стороны националистических движений, которые обращают эту предрасположенность во вполне реальную материальную поддержку вооруженных формирований.

Существуют эмпирические доказательства корреляции между наличием диаспор и вооруженными восстаниями. Биман сообщает, что поддержка со стороны диаспоры была подтверждена в 27 из 38 конфликтов по всему миру в настоящий период (до 2013 г.). Самая распространенная форма поддержки — это предоставление финансовых ресурсов; приводятся свидетельства того, что диаспоры служат «потенциально важным источником начального финансирования для восстания».

Иногда финансовая поддержка действительно добровольна и оправдывается идеологическими соображениями и солидарностью с ведущими борьбу группировками, но в части случаев вооруженные формирования могут вымогать поддержку у диаспоры. Угрозы насилия могут звучать in situ [в месте расселения диаспоры] или быть направлены на членов семьи, до сих пор пребывающих на родине. Диаспоры могут участвовать в вооруженных восстаниях и непрямым путем: возможность репатриации эмигрантов к членам семьи на родину снимает затруднения с территориальной базой, с которой вооруженные формирования могут запускать и осуществлять руководство военными кампаниями.

Турция курды

Заключение браков в курдских и турецких провинциях

Диаспора может выступать в качестве свободного пространства для продвижения интересов иностранных правительств и международных организаций, а также в качестве основы культурного возрождения, дополняющего действия групп, ведущих реальную борьбу. В отдельных случаях, диаспора может даже поставлять новобранцев в вооруженные формирования.

Дискурс, выставляющий вовлеченность диаспоры в политический процесс страны происхождения исключительно в негативном свете, уже был подвергнут критике.

Можно привести ряд свидетельств в пользу того, что доказательство корреляции между влиянием диаспор и вооруженными конфликтами берется из предвзятых предпосылок, сознательно игнорирующих многочисленные примеры влияния диаспор, которое реализуется не только лишь через участие в вооруженных восстаниях. отдельные широко известные образцы, такие как тамильская диаспора Шри Ланки, исказили общую картину роли диаспор в поддержке насильственной борьбы. «Пример Тигров освобождения Тамил-Илама не типичен, но может быть взят за мерило при описании того, как военизированная организация может эксплуатировать диаспору в своих собственных целях». В то же время, многочисленны и примеры упорядочивающего влияния диаспор, как например мирное лоббирование американцами ирландского происхождения своих интересов в правительстве США.

Так как диаспоры per se не застывшие социальные категории, а относительно определяемые общности, они меняются и развиваются. В отдельных случаях, члены диаспоры могут отказаться участвовать в её делах и обратиться в рядовых индивидов, входящих в сообщество мигрантов, или даже ассимилироваться в качестве граждан принимающей страны или региона. Их самоопределение национальности или гражданско-правовой статус при этом не обязательно меняется, но при соблюдении чистоты социологического исследования их отныне нельзя классифицировать как членов диаспоры.

В случае внутренней диаспоры, отграничить диаспору от её родины становится ещё сложнее. С точки зрения гражданско-правовых отношений, статус членов внутренней диаспоры не меняется в зависимости от того проживают они на родине или вне её, что таким образом представляется самым значительным отличием классической транснациональной диаспоры от внутренней диаспоры.

Волны курдской миграции

Курдская миграция феномен не новый. Так, беспокойство о курдских мигрантах в западной Турции задокументировано в османских источниках начала 19-го века. Можно выделить три «поколения» мигрантов, постепенно сформировавших идентичность диаспоры. Будучи центром власти Стамбул привлекал членов курдской племенной элиты, которая, вместе со своей зарождающейся интеллигенцией, превратила Стамбул в место появления курдского национализма (Klein, 2007: 139; McDowall, 2004: 90).

В период ранней республики, к небольшому числу курдов в западной Турции прибавились волны вынужденных переселенцев, рассеянных по всей западной Анатолии в результате военных действий. Таким образом, первые волны миграции в начале двадцатого века были примерами «травматического рассеивания» (Brubaker, 2005: 5), которое является одним из фундаментальных оснований диаспор.

У современных курдских диаспор сохраняется историческая память об этих случаях депортации. Это и является основанием их нарратива. Хьюстон утверждает, что наличие сильного нарратива является одной из определяющих характеристик диаспор (Houston, 2005: 403).

Хотя другие этнические меньшинства, такие как армяне и ассирийцы также подвергались кампании насильственного расселения, их коллективные воспоминания о событиях не привели к последовательной политической мобилизации.

Вторая волна курдской миграции связана с переселением большой массы населения, которое было вызвано индустриализацией и урбанизацией Турции. Большинство курдов и людей курдского происхождения проживающих в западной Турции оказались там в период продолжавшийся с 1950-х до 1980-х.

Миграция обладала чётким характером — сельские жители переселялись в города. Величина этой миграции была такова что к 1990 году 15% населения Стамбула были рождены на востоке или юго-востоке (Wedel, 2001: 116). Эта миграция была хорошо организована, а её расширение было под контролем. Первопроходцами были молодые сезонные мигранты известные как gurbetçiler — по-турецки так называют тех, кто покинул родину. Они выполняли неквалифицированную и физически тяжёлую работу: например работали грузчиками или на строительстве железной дороги (Karpat, 1976: 54). Обычно они находили жильё в переполненных мужских общежитиях, которые назывались bekar evi, то есть «холостяцкие дома».

Спустя время эти мигранты обосновались в новом месте, члены семей и земляки начали присоединяться к ним, тогда характер миграции начал меняться от сезонного к постоянному. Потребность Турции в ручном труде росла вместе с расширением её индустрии, что позволяло относительно легко находить работу. В конце концов, рабочие стали приглашать свои семьи присоединиться к ним и переселяться в трущобы-самострои в пригородах (Karpat, 1976: 92). Так, миграция, доступность жилья и работы привели к поднятию социальной мобильности.

Эта волна миграции контрастирует с предыдущей и следующей волнами, так как происходила по собственной инициативе, а не вследствие принуждения со стороны государства. Связи с родиной поддерживались с помощью содружеств земляков, которых называли hemşehri. Этот способ взаимодействия с родиной отличается от того, который характерен для диаспоры, так как он ограничен конкретными деревнями или родственными группами и не связан со всей курдской идентичностью.

Ассоциации hemşehri активно участвовали в политике, но их политическая активность была направлена на цели, которые приносили пользу только для их собственного сообщества. Часто это была конкурентная борьба против других общин этнических мигрантов. Сети hemşehri выполняли роль ассоциаций взаимной солидарности, облегчали доступ на рынок труда и жилья, и служили формой автономного института социального обеспечения (Betül Çelik, 2003: 144; Grabolle-Çeliker, 2012: 117-216). Группы Hemşehri существуют не только у курдов и могут быть найдены по всей Турции.

В обмен на услуги: электричество, дороги, признание прав собственности на землю для строительства, hemşehri могли предоставить политическим партиям гарантированную электоральную поддержку в виде блок-голосования (Grabolle-Çeliker, 2012: 117-126).

Кроме того если не говорить о масштабе деятельности, hemşehri ставили перед собой цель достижения улучшений для мигрантов на западе, не обязательно, но как правило. Для сравнения: деятельность диаспоры направлена на противоположные цели. Ее задача в развитие родной земли, тем самым это выходит за пределы солидарности микро-групп hemşehri.

Последнее поколение курдской миграции произошло в результате конфликта начавшегося в 1984 году. Тогда РПК начала вооружённое восстание, продолжавшееся до заключения перемирия в 1999 году. Турецкое государство начало крупную военную операцию в 1993 (см. Özdağ, 2003) и на протяжении 1990-х годов массы курдского населения систематически изгонялись из собственных домов. Это было частью турецкой стратегии для противодействия восстанию.

Отмечалось, что в отличие от предыдущих волн эти мигранты бежали “без какой либо организации, полностью без официального процесса, под давлением чрезвычайных условий. Такая принудительная миграция принципиально отличается от добровольной миграции, при том, что исходит из того же региона”(Erder в Yilmaz, 2003: 9).

Во многих случаях их родные деревни были уничтожены. Следовательно у них не было запасного варианта вернуться домой. Также они не могли получить материальную помощь из родных земель. В результате насильственного изгнания они лишились своего благосостояния. Их единственные средства к существованию — скот и земля — были уничтожены, из-за этого многие остались без денег.

Как рассказал Херро, жертва насильственного выселения из Малазгирта, его семья была разбужена посреди ночи. Им не позволили собрать вещи, это значит что часть членов его семьи попала в изгнание босиком, в буквальном смысле слов. И в дополнение многие мигранты были не подготовлены к современному рынку рабочей силы, ведь весь их опыт связан с занятостью в сельском хозяйстве.

Многие женщины знали только курдский язык, что делало их ещё менее приспособленными чем мужчин. Приведу два неочевидных фактора, ухудшающих ситуацию для мигрантов: во-первых, макроэкономическое развитие привело к снижению индустриального развития Турции. Это вызвало снижение спроса на неквалифицированную рабочую силу.

Во-вторых, отсутствие дешевого жилья, доступного в районах, называемых gecekondu, то есть трущобы. Ими пользовались предыдущие волны мигрантов, но их ресурс был исчерпан. Районы gecekondu превратились в коммерциализованные пространства а захват новых участков земли больше не допускался (Saraçoğlu, 2010; Yilmaz, 2004: 142-143). Как следствие, курды были вынуждены двигаться еще дальше на периферию городов или во внутренние трущобы городов, такие как Тарлабаши в Стамбуле.

Именно среди этого курдского населения, обладающего выраженной гетерогенностью в плане классов, пространственного распределения, субрегионального происхождения, возникла курдская диаспора.

Внутренняя курдская диаспора

Принципиальное различие между мигрантами и диаспорой становиться очевидным, когда мы рассматриваем случай курдов в западной Турции. Первое поколение мигрантов, появившееся в начале республиканского периода, было политически безмолвным. В самом Курдистане было отсутствие политической жизни — мигранты в политическом смысле также находились в состоянии покоя. Экономические мигранты поздних годов были политически мобилизованы на достижение более высокого социального статуса.

Несмотря на то, что многие курды участвовали в левых движениях в 1960-70-е годы, их курдская идентичность себя еще не проявляла. Третья волна курдской миграции была классическим примером принудительного рассеивания, но глубокая обида не всегда приводит к политическому сопротивлению. Испытав на себе расселение, разрыв социальных связей и тяжёлые социально-экономические условия многие переселившиеся курды стали политически пассивны. Напротив 90-е отмечены началом массовой политической активизации курдов в западной Турции.

Известно, что желание вернуться является центральным для диаспор. В курдском случае эти настроения преобладают в большинстве ситуаций. Ахмет Бейзаде цитирует курдскую женщину из Стамбула: «Мы постоянно думаем о том, чтобы вернуться в Курдистан. Все наши корни в Курдистане. Мать-Земля зовёт нас. Не знаю когда, но мы вернёмся. Сейчас я ищу невест для своих сыновей, но не городских, а из наших деревень. Чтобы я могла взять сыновей и невест обратно на нашу землю (2007: 166)».

Тем не менее, для других возвращение рассматривается более амбивалентно. Юноша из Аданы пояснил: «здесь слишком много стариков из тех мест. Если честно, я не могу отправиться жить туда. Я не смогу пойти и устроить свою жизнь в сельской местности. Я не смогу жить в деревне» (2011: 474).

Соответственно, акцент на возвращении в Курдистан варьируется от одной диаспоры к другой. Миф о возвращении для многих приобретает качество “эсхатологической идентичности”, а не конкретной личной цели.

Как объяснил Ахмет Бейзаде, эта особенность свойственна курдским диаспорам на западе Турции: «Это опыт жизни в двух разделённых местах одновременно, потому что они пространственно отделены от своей родины, и вместе с этим принесли своё место на новое» (2007: 164). Эта двойственность подкрепляется коллективным общим для всех поколений нарративом о государственном насилии, с помощью которого связывается прошлое и настоящие, отдалённое и близкое.

Это представление о разделённом, но исторически едином сообществе оказывает влияние на курдов запада, в отличие от других групп мигрантов и турецкого большинства. Тем не менее, это отличие не просто результат собственного коллективного нарратива. Оно также поддерживается практикой исключения. Коллективный опыт общественного отчуждения или чувство чуждости к турецкому большинству во многом определяет курдское существование на западе (Scarboro and Yiğit, 2014; Secor, 2004; Yilmaz, 2008; Yükseker, 2006).

В качестве небольшой оговорки отметим: это правда, что некоторые курды, особенно обладающие значительным социальным и культурным капиталом, смогли ассимилироваться с большинством, скрывая или публично отрицая свое этническое происхождение. Другой вариант действует в том случае, когда курды отдают больший приоритет религиозной идентичности, подчёркивая её соответствие с широким мусульманским населением.

Хотя анти-курдские настроения уже давно присутствует в Турции, но их влияние на общественное мнение было ограничено. Ситуация изменилась после массовой миграции 1990-х годов, когда западные турки начали сознательно сталкиваться с курдами. Стало распространяться мнение, что приход волны «невежественных» курдских мигрантов, не знающих городской жизни, представляет собой вторжение курдов в турецкие города (см. Saracoğlu, 2009: 648).

Окраины городов которые до сих пор принимали предыдущие волны бедных сельских мигрантов становятся тесными, присутствие мигрантов в общественных местах было все более очевидным и отталкивающим для определённых элементов турецкого общества.

Эти анти-курдские настроения были подкреплены истерикой в СМИ, о том что курдские мигранты якобы несут с собой криминальную угрозу(Saraçoğlu, 2009: 653), и политической компанией, огульно клеймили курдов как пособников террористов, лишая их статуса граждан.

Отрицательные представления о курдских мигрантах были усилены публичными проявлениями курдской идентичности в западных городах, празднование Науруза и других политических демонстраций (Saracoğlu, 2009: 648-649). Такое предубеждение отражается структурной дискриминацией в отношении курдов, маргинальным положением на рынке труда, недостатком жилья, бедностью (Müderrisoğlu, 2006; Yilmaz, 2004: 33). Простыми словами, турецкие города не были приветливым окружением для курдских мигрантов, особенно для тех кто прибыл в 1990-х.

Мобилизация РПК

РПК была учреждена в Анкаре несколькими курдскими и турецкими левыми перед тем, как было принято решение передислоцироваться в Курдистан, так как это оказалось самым благоприятным местом для запуска повстанческого движения. В 1980-х РПК не была систематически представлена в городах западной Турции. Это не означает, что у РПК не было поддержки на западе, а скорее то, что эта поддержка была результатом межличностных связей с Курдистаном, а не какой-то планомерной мобилизации.

Расширение повстанческого движения РПК в Курдистане в 1980-х привело к повышению спроса на повстанцев и материальные ресурсы, и партия осознала нераскрытый потенциал миллионов курдов в западной Турции. Организованное присутствие РПК в западной Турции стало таким образом результатом её деятельности по передвижению, посредством которой она смогла эффективно использовать тайные симпатии живущих там курдов. Тяжелые условия жизни и враждебность, которую терпели курды, облегчили эти усилия.

Следующий раздел будет основываться в значительной степени на интервью, проведенных в 2012 и 2013 с двумя бывшими представителями старшего кадрового состава Фронта национального освобождения Курдистана (Eniya Rizgariya Netewa Kurdistan, ERNK). Я дал им псевдонимы Дахам и Сезер. Они оба отбывали больше десяти лет тюремного заключения за деятельность, связанную с РПК, и были широко вовлечены в её деятельность по первоначальной мобилизации усилий в Стамбуле в начале 90-х годов.

Мобилизация РПК в западной Турции произошла после структурных преобразований движения в 1987 году. Ряд организаций внутри ERNK были учреждены для того, чтобы каждая из них «отдельно организовала ту социальную страту, к которой относилась» (Özcan, 2006: 172). «Союз курдской моложежи» (Yekîtiya Ciwanên Kurdistan, YCK) был создан как средство мобилизации студентов, но он оставался во многом неактивным на западе в течение многих лет, так как РПК сконцентрировалась на развитии повстанческой активности в Курдистане. Впрочем, само студенческое движение постепенно перешло к созданию организационного центра ERNK в западной Турции.

Принимая во внимание недостаточное организационное присутствие РПК, политически мыслящие курдские студенты начали создавать организацию на самостоятельной основе (Маркус, 2007: 133). Сезер, из города Сивас, пояснил, что в то время, когда он поступал в университет в 1989 году, не было организованного присутствия РПК в университетах. Он рос в политически активной семье левых взглядов, и, будучи ребёнком, сам подвергался пыткам после государственного переворота в 1980 году.

Поступив в университет, он был полон решимости присоединиться к революционному движению, предпочтительно Дев-Сол, либо РПК, из-за имеющегося у них военного потенциала. По стечению обстоятельств, в столовой университета он встретил студента из Курдистана, и между ними завязалась дружба. У этого студента были семейные связи в РПК, и вдвоём они автономно приступили к созданию в своём университете отделения Союза курдской молодежи. Их можно было назвать политически активными студентами, но они имели мало контактов непосредственно с РПК, получая время от времени копии свежих печатных материалов партийной газеты Serxwebûn («Независимость»).

Чтобы выразить свою солидарность с серхильданом в Курдистане в марте 1990 года, РПК организовала празднование Науруза в университетском городке Беязыт Стамбульского университета.

Серхильдан – слово, которое на языке курдов по смыслу близко к понятию интифады или восстания. В 1990 году в разных городах Курдистана вспыхнули столкновения между безоружными курдами и силами безопасности. Первые столкновения произошли в Нусайбине после похорон партизан РПК и быстро распространилась на другие города региона (см. Маркус, 2007: 140).

Выяснилось, что это первая демонстрация РПК в Стамбуле. Другие зарождающиеся группы, организованные по такому же автономному принципу, как группа Сезера, откликнулись на призыв РПК, и в мероприятии приняло участие 2,5 тысячи студентов. С того момента движение росло в геометрической прогрессии, по мере того как различные группы в университетах Йылдыз, Мармара, а также Стамбульском техническом университете по вертикали укрепляли свои связи с РПК, а по горизонтали – между собой, среди университетских общежитий. Значительное количество курдских студентов присоединилось к движению.

Из них многие переезжали из Курдистана в Стамбул ради учёбы, чаще из таких регионов, как Мардин и Хаккяри, где находился эпицентр партизанской борьбы. Таким образом, они были хорошо осведомлены о развитии конфликта через связь с семьёй, а также лично испытав на себе его влияние. Также движение привлекало множество студентов-радикалов из Турции, которые были обеспокоены бездействием множества радикальных революционных левых групп. Таким образом, многие новобранцы не имели курдских корней.

Эти первые студенты-активисты стали главными действующими лицами от имени подразделения Фронта национального освобождения Курдистана в Стамбуле, и к июню 1990 года они организовали мобилизацию среди обширного числа курдского населения, проживающего в городе. Студенты-новобранцы проходили интенсивную политическую подготовку, проводимую старшими кадрами в течение двух недель, прежде чем их направляли в различные курдские районы по всему городу.

РПК приняла стратегическое решение сосредоточиться на наиболее маргинальных курдских районах, поскольку здесь значительную часть населения составляли мужчины призывного возраста, а также присутствовал высокий уровень безработицы, тем самым делая их «биографически доступными» (Витерна, 2013: 15). По мере усиления восстания обнаружилась нехватка желающих присоединиться к партизанскому движению. Эти данные вновь говорят о разрыве с традиционными ожиданиями о радикальной мобилизации внутри диаспоры, поскольку усилия предпринимались для непосредственного привлечения бойцов, а не ради использования диаспоры для привлечения «первоначального финансирования» в поддержку восстания (Коллиер и Геффлер, 1999: 11).

Дахам, исполняющий обязанности руководителя Национального фронта освобождения Курдистана по вербовке в двух районах с наибольшим количеством проживающих в них курдов, предоставил три главные причины простоты вербовки и быстрого роста поддержки РПК. Прежде всего, он утверждает, что условия жизни молодых курдов невыносимы. Они проживали в ужасных условиях – в bekar evi (общежитие, «холостяцкий дом») или со своими семьями, и таким образом лишались какой-либо частной жизни, что усугублялось отсутствием реальных учебных или карьерных перспектив.

Дахам также объясняет, что параллельно с интенсификацией конфликта характеристикой курдских общин на западе становится распространяющаяся политизация. К мобилизации присоединялись не просто отдельные люди, сообщения о зверствах в Курдистане побудили к участию целые семьи. Третьим фактором в пользу расширения РПК были применяемые движением стратегии мобилизации. Сезер, который также участвовал в вербовке новых солдат, пояснил, что в самые короткие сроки молодые кадры Национального фронта освобождения Курдистана направлялись на постоянное место жительства в ближайшие районы рабочего класса.

Они жили в семьях либо спали на ближайших строительных площадках, тем самым разделяя тягости жизни людей, которых стремились мобилизовать. Они полностью погружались в жизнь района, посещая свадьбы, сопровождая детей к зубному врачу, а в отдельных случаях даже воздавали символическую дань курдским обычаям гостеприимства, взяв на себя обязанность по мытью посуды в доме хозяев. Таким образом, политические аспекты были затронуты с позиции межличностного знакомства с потенциальными сторонниками.

Активисты РПК очень обдуманно предоставляли политические аргументы своим потенциальным сторонникам. Они строили свой политический дискурс таким образом, чтобы он отражал наиболее важные политические перспективы для различных групп сторонников. Сезер рассказывал, каким образом при вербовке РПК кадров в таких районах как Якасик и Идеалтайп, населённых по большей части курдами и алевитами левых взглядов из городов Эрзинкан и Сивас, для них имело смысл сфокусироваться на левых аспектах борьбы.

Вместе с тем, активисты из районов, где проживали курды из Мардина, Касымпаша и Тарлабаши, демонстративно ориентировались на националистические темы. Таким образом, мобилизация среди курдской диаспоры была, несмотря на цензуру в СМИ, основана на точном понимании конфликта, укрепить эту осведомлённость помогали вынужденные мигранты, дающие информацию из первых рук о его ходе. Впрочем, лавным было использование РПК действенных стратегий вербовки. Они добивались доверия потенциальных сторонников, погружаясь в их повседневную жизнь и распространяя идеи РПК с горизонтальной позиции дружественных отношений.

Несмотря на то, что изначально мобилизация РПК была сфокусирована на недавних мигрантах из Курдистана, впоследствии партией стали привлекаться более ранние поколения мигрантов, а также ассимилированных курдов, которые до этого идентифицировали себя, в первую очередь, как алевиты или даже турки. Сам Дахам представляет наглядный пример когнитивного преобразования курдов на западе. Его семья идентифицировала себя как алевиты и занимала политически нейтральное положение. Будучи подростком, Дахам имел активную позицию в отношении левых политических взглядов, и только в университете начал активно участвовать в деятельности РПК.

Он рассказал, что узнал о своей принадлежности к курдскому народу через РПК, что его курдская идентичность не предшествовала его мобилизации, но скорее была образована эндогенно в процессе его военной карьеры. Во многом этот индивидуальный опыт является представительным для большинства курдов в западной Турции. Сообщения о насильственном характере конфликта, растущие антикурдские настроения на западе, а также стратегии вербовки и обострения конфликта РПК возродили и восстановили курдскую идентичность среди мигрантов. Успех их тактики вербовки обеспечил стабильных приток боевиков, который привёл к повышению запросов на финансовые ресурсы для поддержки усилий повстанцев.

Таким образом, впоследствии Фронт национального освобождения Курдистана начинает мобилизацию межклассовой поддержки курдов. Стоит упомянуть, что любая поддержка, оказываемая кем-то РПК, становилась большим личным риском, поскольку виновных приговаривали к минимальному сроку тюремного заключения в три года и, автоматически, к задержанию на пятнадцать суток, в течение которого было распространено применение пыток. Дахам описал в деталях, как, в дополнение к действиям в бедных районах, таких как 1 Mayıs mahallesi (район «1-го мая»), он получил полноценную поддержку со стороны состоятельных закрытых общин в районе Аташехир.

РПК получала значительную финансовую поддержку от состоятельных курдов, но кроме того, они обеспечили движение безопасными домами и новобранцами. Подобным образом, более бедные семьи также были призваны содействовать движению пропорционально их финансовым или иным средствам. Рутинный сбор зачастую мизерных денежных сумм помогал поддерживать межличностные связи между РПК и её сторонниками, которые в противном случае не были бы задействованы. Эти контакты приобрели и другую роль, обеспечив каналы передачи информации между движением и его сторонниками. Можно утверждать, что взаимодействие РПК и курдов-представителей различных классов и регионов смягчило многие классовые и местные противоречия, на примере ассоциации hemşehri («земляки»), и тем самым помогло сформировать курдскую идентичность наиболее широкого охвата.

Интересен факт, что мобилизация РПК в западной Турции продолжалась даже тогда, когда восстание в Курдистане начало сбавлять обороты. Реструктуризация вооружённых сил, запуск масштабной противоповстанческой кампании в 1993 году и интенсификация эвакуации сотен курдских деревень в военном смысле ослабили РПК и перекрыли её успехи начала 1990-х. В отличие от других случаев, когда поддержка диаспоры коррелировала с успешным продвижением повстанцев (Байман и соавт., 2001: 105), в западной Турции РПК росла, несмотря на сокращение собственной общей военной мощи.

Её организационная инфраструктура была расширена до такой степени, что к середине 1990-х она стала, возможно, наиболее мощной революционной силой в Стамбуле. Стоит, однако, рассматривать её расширение в сравнении, — особенно в связи с уменьшением числа радикальных левых движений в городе. Леворадикальный спектр был резко ослаблен относительно массовой поддержки, получаемой им в конце 1970-х. Он был раздроблен и идеологически дезориентирован после распада СССР, а большинство политически настроенной молодёжи отпугнули ортодоксальная риторика и громкие заявления.

Стамбульский район Газиосманпаша, который может похвастаться знаменитым революционным наследием, зародившимся ещё в конце 1970-х, представляет собой идеальный микрокосм возникновения РПК как главной в городе радикальной группы. В 1990-е район, населённый по большей части курдами и алевитами, стал родиной нескольких левых вооружённых групп, таких как DHKP-C, TIKKO и MLKP. Их названия можно перевести следующим образом — «Партия-фронт революционного народного освобождения» (Devrimci Halk Kurtuluş Partisi-Cephesi, DHKPC) и «Марксистско-ленинская коммунистическая партия» (Marksist-Leninist Komünist Partisi, MLKP).

Можно примерно представить, каким образом РПК должна была провести немедленную мобилизацию в подобном политически сознательном районе, однако происходило обратное. РПК не предпринимала попыток провести здесь мобилизацию до середины-конца 1990-х годов.

Один из бывших заключённых-членов РПК, проживавший в этом районе, рассказывал, что первая демонстрация партии проходила в 1998 году на похоронах местного партизана РПК Аднана Шекера (Рэнд, личное сообщение, ноябрь 2013). Дахам объяснил, что РПК избегала проведения здесь мобилизации по причине борьбы за ресурсы и новобранцев между различными группами и стремления сохранить с ними дружественные отношения. Это заметно контрастирует с её антагонистическими отношениями со многими левыми и курдскими группами в конце 1970-х годов. Кроме того, это представляло собой и стратегическое решение, поскольку, учитывая уровень политической активности в районе, в течение продолжительного времени он был объектом интереса полиции, которая стремилась внедриться в различные активные группы района.

В намерения РПК входило как можно дольше находиться вне поля зрения органов власти, чтобы избежать угрозы по отношению к маршрутам поставок бойцов и ресурсов для движения повстанцев Курдистана. Несмотря на столь осторожный подход, а возможно, благодаря нему, к концу 1990-х годов РПК превратилась в ведущее революционное движение в Стамбуле, в том числе, в таких районах как Газиосманпаша. Такой успех можно отнести к снижению числа левых альтернатив, приобретённому за счёт военных возможностей доверию в Курдистане и развёртыванию тщательно отработанных стратегий вербовки.

Центральным замыслом при написании данной статьи было поставить под сомнение утверждение, что представители диаспоры имеют тенденцию быть вовлечёнными в проведение более радикальной политики, чем те, кто проживает у себя на родине, поскольку они обладают иммунитетом от последствий собственных политических действий, а также из-за романтизированного и упрощённого понимания динамики конфликта. В первую очередь, как внутренняя диаспора, курды в западной Турции попадают под действие практически тех же самых юридических органов, что и курды-жители Курдистана.

Тем не менее, не попадая под военное положение режима OHAL, введённое в основной части территории Курдистана. OHAL (Olağanüstü Hâl Bölge Valiliği) – это область, созданная во время регионального чрезвычайного положения в Курдистане в 1987 году, была окончательно упразднена в 2002 году. На западе же мигранты проживали в крупных городских центрах Турции, находясь, таким образом, в районах повышенного полицейского потенциала и доступа к ресурсам, а также среди зачастую враждебного местного населения. Таким образом, становится очевидным, что политический выбор внутренней диаспоры курдов в результате не изолировал их от его последствий. Аналогичным образом, очевидна и осведомлённость курдских мигрантов в западной Турции о конфликте в Курдистане.

Первую волну активистов РПК на западе по большей части фактически составляли студенты-выходцы из районов, наиболее сильно пострадавших в результате конфликта. Ранее проживавшее в Турции курдское население, впоследствии мобилизованное РПК, также было хорошо осведомлено о событиях в Курдистане благодаря челночной миграции и общению с членами семьи, по-прежнему проживающими в том регионе. В то же время последующие курдские мигранты непосредственно становились жертвами конфликта. Поэтому очевидно, что политическое взаимодействие внутренней диаспоры основывалось на относительно хорошем знании конфликта.

Если в этом случае фундаментальные принципы мобилизации среди диаспоры не применимы в качестве обоснования, чем можно объяснить поддержку, оказываемую внутренней диаспорой самой радикальной форме курдского политического самовыражения, несмотря на возможные последствия? Продолжительные репрессии неизбирательного характера в отношении партизан в Курдистане по-прежнему подпитывали коллективное недовольство. В то время как зачастую жестокие репрессии, направленные на про-курдские инициативы, такие как празднование Науруза, Субботнее бдение матерей и политические собрания в западной Турции, усиливали ощущение коллективной маргинализации. Субботние бдения матерей представляли собой сидячие забастовки, организованные матерями и родственниками «исчезнувших» во время конфликта людей. Родственники собирались в центре Стамбула с фотографиями своих пропавших близких, и, несмотря на мирные намерения и немощность многих пожилых участников, в некоторых случаях подвергались насилию со стороны полиции (см. Байдар и Ивеген, 2006).

Эти настроения, несомненно, росли из-за отдельных случаев дискриминации со стороны членов общества и, разумеется, постоянных социально-экономических лишений общины курдских мигрантов. Однако данная статья утверждает, что главным фактором благоприятствования радикальной мобилизации были используемые РПК стратегии вербовки. Партия приняла во внимание разносторонний характер конфликта. Она совместила попытки оставаться вне поля зрения властей, тем самым ограничивая возможность арестов и других репрессивных воздействий на своих сторонников, с организацией насильственных действий мелкого масштаба на уличных акциях протеста.

Подобно тому, как организация «Страна басков и свобода» (Euskadi Ta Askatasuna, ETA) использовала kale borroka в стране Басков, столкновения с полицией укрепляли лояльность к движению. Kale borroka в переводе означает «уличная борьба» и относится к акциям городских партизан, проводимым баскской националистической молодёжью, таким как нападения на отделения политических партий, вандализм и учинение беспорядков. К тому же любой период кратковременного задержания почти наверняка приводил к применению пыток (личные беседы, ноябрь 2013). Кроме того, РПК не требовала тотальной преданности от своих сторонников. Как только человек становился полноценным кадровым членом, его жизнь полностью посвящалась движению, но союзники привлекались на более гибкой основе.

Упомянутый выше Херро пояснил, что после того как его отец, служивший в ополчении РПК в городе Малазгирт, бежал в Стамбул, он больше не связывался с политической деятельностью РПК и испытывал затруднения с поиском работы и содержанием семьи. Как только ему удалось вернуть некоторую степень социально-экономической стабильности, он вновь связал себя с деятельностью движения (Херро, личная беседа, март 2012). Финансовые взносы также взимались пропорционально средствам. Однако было бы наивным полагать, что принуждение или скрытая угроза принуждением не применялись для укрепления «добровольных» намерений не желающих сделать взнос.

Также РПК с осторожностью подходит к формулированию собственных политических посланий таким образом, чтобы оставаться в культурном резонансе с её сторонниками. Тот факт, что она делала акцент на левых и националистических аспектах в зависимости от направления мысли и субрегионального происхождения своей аудитории, говорит об усилении неоднородности состава внутренней диаспоры курдов. Она также избегала ярого, чрезмерно идеологического подхода левых радикалов, участвуя в политической дискуссии с более горизонтальной позиции межличностного знакомства.

Успешная мобилизация РПК, начавшаяся с минимальной отправной точки, когда насчитывалось всего несколько автономных комитетов, основанных студентами, в настоящий момент колоссальна, в значительной степени благодаря усилиям РПК по своему продвижению, слабости радикальных альтернатив и нескончаемым жестоким репрессиям со стороны государства.

Заключение

Мобилизация РПК среди международной курдской диаспоры не отображает всего спектра политических взглядов, которых придерживаются курдские иммигранты. В самом Курдистане, РПК — одна из многих политических партий, конкурирующая с другими местными партиями. Тем не менее, с девяностых годов РПК стала наиболее влиятельной политической партией западной Турции.

Можно также утверждать, принимая во внимание, что диаспора скорее практическая категория, чем социальная — мобилизация РПК подстегнула возникновение внутренней диаспоры. В то же время РПК усилила себя за счёт поддержки от зарождающейся внутренней диаспоры.

Следовательно, мобилизация РПК была центральным процессом в формировании диаспоры, которая в свою очередь способствовала консолидации РПК в западной Турции. Попытки РПК заручиться поддержкой диаспоры объединила разобщенный народ, состоящий из этнических, региональных и религиозных меньшинств, различия между которыми в прошлом разрушали единство курдского народа. Следовательно, мобилизация РПК облегчает возникновение единой курдской идентичности, преодолевая старые распри и разногласия. До мобилизации РПК в западной Турции не существовало никаких политических сил, идентифицирующих себя с курдской точкой зрения.

С 90 годов РПК и институциональные курдские политические партии находятся в состоянии борьбы. Маловероятно, что институциональные партии были бы удовлетворены равным уровнем поддержки с РПК, восстанию, возглавляемого РПК и толчка развития курдской национальной идентичности, к которому привело бы такое восстание, в условиях этнических репрессий со стороны турецких властей.

Эти выводы заставляют подвергнуть сомнению теорию политической мобилизации в диаспоре. Согласно ней распространенные в диаспоре невежество и отсутствие возможности увидеть последствия своего политического поведения побуждают диаспору участвовать в радикальных политических течениях. (см. Anderson, 1992; Byman et al., 2001; Winland, 2013). Это практически верно в текущей ситуации, в которой общая судебная система и незначительность препятствий для миграции гарантирует, что различие между внешней курдской диаспорой и их соотечественниками на родине касается скорее вопросов преемственности, чем реальных различий.

Эта статья подчеркивает, что значительная концентрация курдов на западе Турции действительно увеличивает поддержку радикальных политических течений, но по причинам значительно отличающимся от приводящихся в большей части литературы. РПК добилось поддержки от людей, чья жизнь оказалась затронута конфликтом, прямо или последовательно, и бывших убежденными, что насилию со стороны государства лучше всего противопоставить вооруженное сопротивление. Эта позиция лишена романтизма и принята с полным осознанием суровых реалий конфликта.

Дополнительно, РПК преуспели в создании и распространении имиджа партии как единственной силы защиты курдского народа. РПК выработала продуманную стратегию вербовки, адаптированную к ожиданиям и взглядам тех, кого она стремилась мобилизовать.

Выводы из этой статьи применимы не только к внутренней диаспоре. Многие структурные условия все чаще характеризуют интернациональные диаспоры удешевлением путешествий, улучшением коммуникаций и распространением общих международных юридических рамок, в частности, связанных с войной против террора. В век дешевых путешествий и безграничной информации, идущей из альтернативных СМИ в интернете и на спутниковом телевидении, сознательная политическая неграмотность в диаспоре распространена не более, чем среди людей в целом.

Автор статьи согласен с мнением Brubaker о необходимости выйти за рамки “этнического здравого смысла” и начать различать политические силы и более широкие общественные группы, которые представляются политическими силами. Я утверждаю, что это же может быть сказано и об обществе диаспоры. Следовательно, для лучшего анализа политической ситуации в диаспоре, мировой и внутренней, лучше всего рассмотреть участников формирования диаспоры. Затем практики, которых они придерживаются в реальности.

Это нужно сделать прежде, чем обобщать предположения о радикальных коллективных тенденциях внутри самой диаспоры. В конце концов, политические движения, действующие в диаспорах не применяют свое политические доктрины в вакууме; они скорее формируются в соответствии с широким социополитическим окружением.

Политическая возможность организовываться в принимающей стране может способствовать более радикальной или более умеренной форме политического действия, наличие или отсутствие альтернативных политических групп также влияет на уровень воинственности, демонстрируемый диаспорой. Поэтому критически важно рассмотреть диаспору не как однородное образование, а фокусируя внимание на политических группах, которые формируют диаспору изнутри.

Как Глик Шиллер заключил в отношении *национализма дальнего расстояния* (термин, характеризующий патриотические и националистические тенденции внутри этнических диаспор), то можно считать, что вовлеченность диаспоры в политику “не может рассматриваться, в итоге, как более разрушительная” (2005: 579) чем любая другая форма политической деятельности.

Фрэнсис Патрик О’Коннор. Радикальные политические движения и курдская диаспора в Турции