Казалось бы, ответ на вопрос ясен. Враг – это «американцы», «янки», «пиндосы» и т.п. Однако, в действительности, все сложнее и одновременно проще. Любой человек воспринимает мир и действует, используя семантические или концептуальные «решетки», в значительной мере руководствуясь имеющимися у него априорными представлениями о сути происходящих событий[1]. По этой причине де-факто люди существуют не в огромном, разнообразным мире, а в своеобразных «тоннелях реальности». Об этом много и хорошо писали В. Аршинов, В. Лепский и С. Переслегин[2].

Главное понимать, что огромный мир и персональный или групповой тоннель реальности – это, как в старину говорили в Одессе, «две большие разницы». Или, по словам великого Филиппа Дика, «реальность – это вещь, которая продолжает существовать даже тогда, когда ты перестаешь в нее верить». Именно поэтому, находясь в де-факто критической ситуации, жизненно необходимо как можно скорее высочить из собственного «тоннеля», пока в нем не забрезжил яркий свет приближающегося встречного поезда.

Главными «тоннелестроителями» всегда были и будут семья, школа и университет. Например, в советских школах замечательно учили географии: почти каждый советский школьник мог за несколько секунд найти на карте столицу Гвинеи или Бутана. Но сегодня, когда эти школьники давно уже подросли и стали серьезными дядями – российскими политиками, аналитиками и т.п., – они продолжают мыслить в географическом тоннеле. Поэтому любимицей российского политикума, аналитики и СМИ – от интеллектуальных до «желтых», – остается геополитика, а еще лучше геостратегия.

Друзья, враги, союзники и угрозы продолжают восприниматься исключительно в масштабе географической карты, в перекрестье параллелей и меридианов. Между тем, если не заниматься одеванием короля, можно в определенной мере согласиться с Максимом Шевченко, полагающим, что «… государство в современном мире – достаточно условная вещь, поскольку государство является просто территорией, которая контролируется определенной группой бюрократии. И статус того или иного государства зависит от того, признается ли данная группа бюрократии на этой территории так называемым мировым центром силы». В этих словах присутствует определенное преувеличение, однако, главное – насущная необходимость преодоления геоцентризма в реальной политике, – схвачено верно. О том же, строго говоря, в свое время писал и В. Пелевин: «А что касается пути, по которому пойдет дальше Россия, то непонятно, как и куда символическое понятие может пойти по абстрактному».

В динамичном, неопределенном, нелинейном мире, полном «черных лебедей» и «волшебных драконов», жить в унаследованных от прошлого «тоннелях реальности» становится все сложнее. В стране и в мире в последние десятилетия произошла, по глубокому замечанию профессора В. Бурова, когнитивная катастрофа, сложилась ситуация, когда «человек или группа по психологическим причинам, из-за неверных когнитивных и нейрокогнитивных стратегий, не могут воспользоваться имеющимся знанием для постановки и решения сложных задач в осуществляемых ими выборах, и идут на редукцию системных уровней к доступным им низшим, более простым уровням.

Дефицит и измельчание когнитивных ресурсов приводит к тому, что решаются только малоресурсные задачи, а сложные вопросы не рассматриваются или рассматриваются в катастрофически редуцированных контекстах, когда игнорируется сложность и выбираются самые простые, пускай неверные решения тяжелых проблем»[3].

В свою очередь, когнитивная катастрофа ведет к трагическим политическим ошибкам, экономическиам кризисам и даже военным конфликтам. Для того, чтобы избежать трагедии, необходимо опереться на прочную почву обыденных фактов. В нашем случае: для того, чтобы определить конкретного врага из числа стоящих у ворот, желательно распознать всех до единого персонажей, скопившихся у входа в осажденную крепость.

Тот факт, что в современном мире господствует паукратия (от лат. pauci – «немногие») вполне очевиден. И – тем не менее. Убедительнейшие экономические доказательства этому собрал и представил на суд общественности Т. Пикетти в самой популярной экономической книге прошлого года – «Капитал XXI века»[4]; со сжатым перечнем доказательств можно ознакомиться в русскоязычном дайджесте[5]. Убедительную политическую и социальную фактуру в пользу этого же вывода собрал в своем бестселлере нью-йоркский профессор Брюс Буэно Де Мескита, которого в Америке называют «Нострадамусом ЦРУ».

Вот уже более 10 лет он консультирует Совет Национальной Безопасности, ЦРУ и Разведывательное управление Министерства обороны США (DIA) относительно перспектив развития возникающих в мире конфликтов. Поскольку точность его задокументированных прогнозов составила с периода 2002 года 87 процентов, то очевидно, что упоминая о паукратии, профессор знает, что говорит.

В другом своем бестселлере – «Игры предсказателя»[6], – он обратил внимание читателя на тенденцию перехода от электората к селекторату, т.е. к выбору, осуществляемому теми немногими, которые участвуют в реальном выборе исторической динамики и руководства страны. В более поздней книге «Справочник для диктатора»[7], Б. Буэно де Мискита пошел дальше и сформулировал тенденцию перехода от селектората к доминату, т.е. к системе частично принудительного, частично добровольного отсечения подавляющей части общества от власти и сосредоточению ее у определенных, в том числе наднациональных, группировок. Между ними складываются подвижные иерархо-сетевые отношения – или гетерархии[8], отсюда и название.

Представленных в этих и других книгах неопровержимых фактов вполне достаточно для того, чтобы ограничить поиск друзей, врагов, союзников и противников, к тому же сменяющих как в калейдоскопе друг друга, глобальным доминатом, субдоминатами и квазидоминатами. К последним относятся структуры, функционально стремящиеся выполнять роль домината, но в силу конкретных исторических обстоятельств являющихся не субъектами, а объектами, или в лучшем случае, субъектами с крайне ограниченной исторической волей.

На сегодняшний день сложились два основные направления, анализирующие господствующие структуры. Одно из них связано с привычным нам классовым подходом, другое представлено многочисленными школами и течениями элитологии. Едва ли не лучшее не только в России, но и в мире изложение положения дел в этой сфере, столь волнующей практикующих политиков, размышляющих экспертов и любопытствующих читателей, представлено в работе «Эволюция элиты» С. Бухарина и С. Малкова[9]. Выводы последних свидетельствуют о том, что оба обозначенные выше направления в той или иной степени методологически ограничены, поскольку осуществляют классификацию по различного рода произвольным критериям.

Решая прагматическую задачу, связанную с распознаванием врагов и выяснением, в конечном счете, вопроса о том, хочет ли Америка распада России, хотят ли этого все ключевые паттерны домината или нет, необходимо до блеска отточить смысловой инструментарий. Следует максимально задействовать здравый смысл и большое число наработок замечательных российских и не менее выдающихся зарубежных исследователей. И в первую очередь – теорию деятельности, основные принципы которой были сформулированы отечественными учеными, такими, как Эвальд Ильенков[10], Алексей Леонтьев[11], Георгий Щедровицкий[12] и нек. др.

При этом, особое значение для доминатного анализа имеют работы выдающегося российского психолога и мыслителя А. В. Брушлинского[13]. Последний справедливо полагал, что человеческая деятельность едина, и что лишь исследователи разделяют ее на предметы отдельных наук или практик. Он разработал и с успехом применил уникальную методологию, учитывающую текучесть и пластичность понятий и терминов, используемых при анализе деятельности.

К сожалению, в 2002 году А. В. Брушлинский был убит, а его архив частично похищен. И это далеко не единичный пример трагической гибели российских ученых, занимавшихся анализом деятельности, сложности и латентных процессов. Буквально через год после этого внезапно и загадочно умер выдающийся мыслитель и психотехнолог В. И. Смирнов, а еще через год насильственной смертью погиб их друг, знаменитый советский востоковед, разведчик, исследователь латентных структур и друг Л. Ларуша – Г. Бондаревский.

Приложение теории и инструментария деятельности к общественным процессам требует отказа от ряда господствующих догм. Прежде всего, это касается механистического детерминизма и догматического марксизма с их первенством производительных сил над производственными отношениями, базиса над надстройкой, признанием только однонаправленных причинно-следственных связей, линейного прогресса и т.п.

Человеческая деятельность, независимо от ее масштабов, предстает как сложный, вероятностный и неоднозначный процесс. На системном уровне теорию и методологию сложных процессов в России блистательно развивали С. Курдюмов и Е. Князева[14], А.Назаретьян[15] и др. Кроме того, необходимый и во многих отношениях достаточный инструментарий практического анализа сложных процессов, характеризующихся кольцевой причинностью и т.п., создали академик П. К. Анохин и его ученик профессор А. В. Судаков[16], и, конечно же, безвременно ушедший из жизни гениальный психолог и методолог Н. Носов[17]. Математический аппарат, необходимый для анализа сложных процессов, включая межэлитный анализ развивает невидимый колледж, образовавшийся вокруг семинара по прикладной математике под руководством Г. Малинецкого[18].

Применительно к общественным процессам, базовый подход и инструментарий использования теории вероятностных, изменчивых процессов заложил Антонио Грамши в своих «Тюремных тетрадях»[19]. В СССР несколько иной вариант подхода и инструментария, также лежащий в рамках школы сложности, предложил явно неоцененный современниками выдающийся советский обществовед К. В. Крылов[20].

Наиболее же глубоко инструментарий анализа национальных и наднациональных элит и их взаимодействия в рамках рассматриваемого подхода разработал в своей пионерной книге «Колокола истории» и последующих работах А. И. Фурсов[21]. Наконец, своего рода образец использования инструментария анализа сложных нелинейных, вероятностных, многофакторно-детрерминированных процессов на глобальном уровне продемонстрировал М. Г. Делягин[22].

Представляется, что богатство мыслей, концептов, инструментария, разработанных отмеченными выше авторами вполне достаточно для самого скрупулезного анализа наиболее сложных процессов современности. Более того, по скромному мнению автора, на сегодняшний день нигде в мире не существует столь мощного аппарата, подходящего для осуществления сложной аналитики и прогностики. При должной шлифовке и экспериментальном применении он позволит коллективам, овладевшим этим смысловым инструментарием, получить по удачному выражению А. Фурсова, «устрашающее интеллектуальное превосходство».

Решая задачу анализа домината, необходимо определить своего рода точку сборки, базис для применения мощного инструментария, о котором шла речь выше. Коль скоро главная задача – это распознавание основных кластеров нынешней и будущей паукратии или глобального домината, нужно, прежде всего, определить критерий классификации или распознавания кластеров, причем этот критерий должен исходить не из положений абстрактной теории, а из реального опыта практики и повседневной действительности.

Любая деятельность предполагает предмет, процесс и результат, причем, эти три звена взаимно определяют друг друга: то, что для одного выступает как результат, для другого оказывается продуктом и т.п. Вполне очевидно, что в этой триаде наиболее определенными являются два ее члена – продукт и результат, которые, в конечном счете, представляют собой тождество. Любой человек в ответ на вопрос о том, что является главным для дела, ответит: ресурсы. Особенно, если под последними понимать не только продукты и результаты деятельности, но и собственно знания, умения, навыки, в том числе имплицитные, которые и реализуются через деятельность. Соответственно вполне логично положить в основу классификации паттернов паукратии тип располагаемого ресурса. Такой подход облегчается удивительной по глубине и инструментальным возможностям методологии деятельностно-ресурсного анализа, разработанной С. Кордонским[23].

Переходя непосредственно к стадии анализа, отметим, что наиболее ликвидным, универсальным и конвертируемым ресурсом несомненно являются деньги. Вполне понятно, что обладатели этого ресурса всегда входили в состав верхних страт, элиты, правящего класса, т.е. домината, самых различных обществ на протяжении всей человеческой истории.

Зачастую в определенных формациях происходило отождествление денег с капиталом, как самовозрастающей прибавочной стоимостью. Однако деньги как таковые существовали до капитализма, и будут существовать после него. Еще более важен тот факт, что деньги – это совершенно особый ресурс, тесно связанный со столь загадочной характеристикой, как время. Житейская мудрость ухватила эту связь и выразила в известной поговорке: «Время – деньги». Семантика народного языка даже в содержательно-прикладном плане оказывается зачастую на порядки богаче изощренных интеллектуальных построений.

В связи с этим целый ряд серьезных мыслителей, живших после К. Маркса и в той или иной степени разделяющих его подход, выводили природу денег не из обмена, а из более фундаментальных закономерностей, связанных с обязательной длительностью любой человеческой деятельности, ее протяженностью во времени. Например, Хаим Ф. Мински[24] связывал природу денег с обслуживанием воспроизводственного процесса, в котором между закупкой ресурсов и продажей, либо потреблением конечного продукта проходят не только дни и недели, но иногда месяцы и даже годы. Еще более радикально подошел к делу известный антрополог Д. Гребер[25]. Он привел множество доказательств того, что деньги появились не в результате обмена, а в целях обслуживания гораздо более фундаментальных отношений, связанных с долгом. Эти отношения выходят далеко за рамки собственно производственных отношений.

В разные эпохи и времена обладатели финансовых ресурсов назывались по-разному, играли различную роль, но неизменно входили в верхнюю, принимающую все основные решения, страту глобального домината и субдомината. В последние 30 лет обособленность, самодостаточность этой группы стала как никогда полной, понятной и прозрачной.

Фактически современный глобальный финансиализированный строй является средой доминирования финансистов – обладателей денежного ресурса. О причинах, характере и формах проявления этого процесса написаны блистательные работы, принадлежащие перу А. В. Бузгалина и А. И. Колганова[26], О. Григорьева[27] и К. Лапавитсаса[28]. Так или иначе, финансисты, или как их любовно называют на Западе и в России, банкстеры, представляют собой ведущую группу в гетерархии мирового домината.

Впрочем, априори относить к непримиримым врагам и противникам какой-то паттерн лишь потому, что входящие в него индивиды богаче тебя, принадлежат к другой конфессии и т.п., было бы, по меньшей мере, опрометчиво. Финансы и финансисты, как убедительно показал нобелевский лауреат Р. Шиллер, вполне могут делать дело, полезное и для развивающихся обществ[29].

Вторая группа – это, без сомнения, «традиционные» капиталисты в знакомом нам индустриальном обществе. Это – группа, живущая за счет неоплаченного эксплуатируемого труда. К. Маркс не без основания полагал, что, строго говоря, финансисты могут существовать до и после капитализма, а вот классические капиталисты – нет. Прогноз Маркса блистательно подтвердился в XX веке. Ирония судьбы состояла в том, что правоверные марксисты не признали реальные процессы за сбывшиеся предвидения Маркса и обрушились с уничтожающей – а потому – бессмысленной, – критикой на проницательных западных ученых, скрупулезно изучивших и понявших суть явления.

По мере исчерпания капитализмом своих потенций, класс или сообщество капиталистов не как совокупный исторический субъект, а как вполне живые действующие люди, стали перемалываться жерновами финансиализации и все более заметно подразделяться на две группы – собственно финансистов, хозяев денег, а, соответственно, и денежной ренты в виде ссудного процента, дивидендов и т.п., и менеджеров. Последние, по сути, являлись хозяевами и держателями организационного ресурса. Обязательной характеристикой менеджера является его личное участие в деятельности, по своей сути он не рантье, а деятель.

Соответственно, исследователи, имевшие дело с огромными массивами первичного достоверного материала, и обладавшие непосредственным жизненным опытом, еще перед Второй мировой войной диагностировали этот процесс, определили внутреннюю суть менеджерства. Она состояла в собственности на организацию ресурсов и деятельности. Ведь менеджер – это управленец, что достаточно ясно показали уже А. Берли и М. Минз[30]. Сведя воедино огромный фактический материал, наработанный и осмысленный А. Берли и М. Мизном, с марксистской диалектикой и троцкистской убедительностью, А. Бернхайм диагностировал знаменитую «революцию менеджеров»[31] (забавно, что единственный русскоязычный перевод Бернхайма был осуществлен Народно-Трудовым Союзом в 1953 г. под названием «Диктатура директоров»[32]).

На близкие тенденции указал Дж. Гэлбрайт[33], а в наиболее полном и законченном виде концепция менеджерского сословия была изложена Г. Паркиным в книге «Третья революция»[34]. Любопытно, что последний полагает, что менеджеры являются своего рода ключевой группой профессионального общества, к которому двигался мир до того, пока до власти не дорвались финансисты, прикрывшиеся неолиберальными поступлатами. Более оттого, он утверждает, что «именно советский социализм в своем позднем варианте 70 – начала 80-х гг. был первым в мире обществом профессионалов».

Многие, даже глубокие исследователи полагают, что синонимом менеджерского сословия в его позднем капиталистическом обличье являются корпоратократы, и отчасти это верно: не случайно на этот факт указывают представители самых различных направлений – от либерально-консервативного Э. Райнерта[35] до радикального Д. Перкинса[36]. Однако частичное наложение множеств дает не тождество, а нечеткое множество. Если с математического языка перевести это замечание на язык повседневности, то получится, что не все менеджеры корпоратократы, но все корпоратократы – менеджеры (либо уж точно финансисты-рентополучатели).

Однако на богатых свет клином вовсе не сходится, в том числе – и в случает домината. Продолжая анализ, отметим, что в господствующие или доминирующие группы всегда входили не только богачи, но и вообще умные, энергичные и знающие, причем не обязательно обремененные и наделенные другими достоинствами, люди, чему существует множество подтверждений[37]. Этот факт неизменно фиксируется интеллектуалами, начиная от Платона и заканчивая Бардом и Зодерквистом[38].

В XX веке соответствующий слой описывается понятием меритократия[39], т.е. власть достойных. Изучавшие этот феномен единодушно указывают на тот факт, что наиболее ценным, ключевым ресурсом являются не материальные предметы (машины, оборудование, недвижимость и т.п.) и даже не деньги, а информация и знание. И действительно, информация и знания, как правило, легко и выгодно конвертируются во все иные ресурсы.

Однако сам по себе ум не кормит даже в условиях господства информационных технологий. А потому стоит вспомнить, например, о некоторых идеях Й. Шумпетера[40], который впервые показал функциональную роль предпринимателя в воспроизводстве, исторической динамике и великой трансформации, о которой писал К. Поланьи[41]. Предприниматель Шумпетера – это носитель творческого начала, «умник», занятый практическим делом.

Суть деятельности предпринимателя состоит в том, что он не просто управляет и организует уже готовые факторы производства (как менеджер), но и создает новую комбинацию, конструкцию, схему из уже имеющихся социальных, экономических, культурных и иных блоков, и за счет этой конструкции получает новый продукт или новую ценность. На Западе эти идеи были восприняты в первую очередь практиками, бизнесменами, инженерами, специалистами в области IT-технологий, и как не странно – военными и представителями разведывательного сообщества.

Как это ни удивительно, но наиболее глубоко идеи Й. Шумпетера были осмыслены и развиты отнюдь не в США или Европе, а в постсоветской России в 1990-е годы. Это развитие связано с деятельностью группы создателей, издателей и авторов хрестоматии «Иное» под руководством С. Б. Чернышева[42]. Впервые новый подход был прописан в манифесте «Новые транснациональные русские», подготовленной в начале 1990-х годов[43], наиболее же полное, развернутое его изложение содержится в более поздних книгах того же автора[44].

В самом конце прошлого века на идеи Шумпетера, в части – на его тезис об особой роли предпринимателей и носителей знания в структуре элит, – обратили внимание и на Западе. Помимо теории «нетократии» Барта и Зондерквиста, появились и другие концепции, в числе которых отметим выдвинутые одним из бывших главных аналитиков Агентства Национальной Безопасности США Д.Райсом[45] и ведущим экспертом и консультантом в сфере технологического предпринимательства в Америке M. Mаззукато[46].

В США и в Европе гораздо больше, чем понятие «нетократы», прижились термины типа «ботаники» и «гикономиксы». По характеру своей деятельности, отношению к действительности, образу жизни и т.п. те, к кому применяются эти наименования, чрезвычайно далеки от чаемого сторонниками меритократами образа гуру-брахманов и высоколобых серых кардиналов при действующих политиках, типа знаменитого доктора Ф. Линдемана у У. Черчилля.

Гикономиксы представляют собой отдельный, уже, по сути, сформировавшийся паттерн, входящий в структуру мирового домината. Наиболее полный на сегодняшний день обзор генезиса гикономиксов в XX – начале XXI века и их отличительных чертах мы попытались дать в статье «Элитный парадокс»[47].

Как это ни парадоксально, но впервые сходные идеи появились не где-нибудь, а в России. В начале ХХ века известная революционерка, соратница В. И. Ленина, подруга Ж. Сореля и учительница Б. Муссолини – Анжелика Балабанова[48], – разработала учение о когнитариате. Она убеждала Б. Муссолини в том, что корпоративное государство может успешно существовать только в том случае, если оно будет скреплено предпринимательским сословием, объединенным с наиболее харизматичными и умными учеными, писателями, деятелями искусств и т.п.

На итальянской почве, обильно политой кровью и потом футуризма, идеи когниториата оказались весьма востребованы. В последующем они были подхвачены и развиты А. Печчеи, А. Негри и М. Хардтом. Последние придумали и очень удачное обозначение для этого паттерна домината – коги. При этом сами они в размерности когнитариата и паттернов не мыслили.

Интеллектуалы самых разных эпох и течений – от Т.Гоббса до В.Парето, от А.Токвиля до С.Переслегина, – высказывали мысль о том, что в структурах доминирования существуют группы, присутствующие там именно как носители власти, обладатели ресурса сакрального превосходства, легитимизированного насилия и их производных. Наиболее четко этот подход сформулировали известный теоретик и практик психоистории Мао Цзедун в своем крылатом выражении «винтовка рождает власть», а также В. Парето, справедливо заметивший, что «власть – это самый ценный ресурс, который может быть конвертирован во что угодно и когда угодно».

В ХХ веке наиболее сильные школы, занимающиеся этим компонентом домината, сложились в рамках англосаксонской традиции правого неоинституционализма[49] и в русской группе интеллектуального анализа В. Крылова – А. Фурсова[50]. Любопытный поворот тема самодовлеющей власти мы обнаружили и в недавних книгах оригинального исследователя и эффективного политтехнолога Г. Павловского[51].

При определенной взаимодополнительности школ, по крайней мере в части аналитического инструментария, нельзя не отметить интеллектуальное и превосходство российской исследовательской программы над западной. Признание этого превосходства можно найти книгах многих зарубежных исследователей, например, К. Крауча[52]. Этот факт имеет довольно очевидное объяснение: именно российская история дает едва ли не самый богатый и разнообразный материал для наиболее глубокого и всестороннего изучения природы власти. Понимание этой природы позволило российским исследователям, и прежде всего, А. Фурсову, занимающемуся этой темой уже четверть века, наиболее полно, детально и глубоко проникнуть в феномен кратократии – паттерна домината, контролирующегося, опирающегося и использующего ресурс власти, порожденной насилием или сакральностью.

Еще до недавнего времени считалось, что для западных обществ кратократия либо неактуальна вообще, либо представляет собой архаическое или маргинальное явление. Однако в последнее время в открытых и служебных материалах ведущих фабрик мысли, включая Брукингский институт, Институт Санта-Фе, Атлантический институт и др., кратократы рассматриваются как отдельный паттерн в структуре глобального и сублокального доминатов. Более того, в западный исследовательский, а теперь уже и в СМИ-словарь для обозначения этого паттерна, в том числе в североатлантических, японских и китайских структурах доминирования, использует термин silovik.

Казалось бы, четырьмя перечисленными паттернами гетерархии доминирования, включающих финансистов, менеджеров, когов и силовиков, можно было бы ограничиться. Однако это было бы несправедливо по отношению к мировой истории и человеческой деятельности. В наиболее явном виде эту недостаточность не просто понял, а превратил в фундамент разработки мощнейшего инструментария психоистории В. И. Ленин в своем учении о партии нового типа[53], причем не только изложил, но и использовал на практике. Именно ему принадлежит вывод о том, что природа человеческой деятельности требует создания тех или иных форм организации, без которых производственные, потребительские, культурные и иные процессы оказываются попросту невозможными.

Исходя из этого, В. И. Ленин совершил открытие исторического масштаба: подобные формы организации – т.е., собственно, активисты, – неизбежно могут и должны получить свое представительство в доминате даже в тех случаях, когда интересы последнего им враждебны. Причем, это представительство может носить как предельно конфликтный характер (у В. И. Ленина), так и осуществляться относительно мирно и даже являться источником взаимовлияния (К. Каутский и др.). Ленинская партия нового типа – это, по существу, и есть та самая структура обеспечения вхождения организованных трудящихся в доминат, конфликтного существования в нем и полного изменения структуры доминирования.

Параллельно с В. И. Лениным, эту же тему на ином историческом материале с иными целями и иным мировоозренческим и интеллектуальным инструментарием разрабатывали британские фабианцы, причем, прежде всего ветви, связанные с лордом А. Мильнером, Б. Шоу и Г. Уэллсом[54]. Примерно в том же направлении не только размышляли, но и действовали представители корпоратистского направления, традиционно связанные с различными версиями фашизма[55].

Хотя приведенные примеры относятся к политической области, паттерны доминирования подобного рода могут сложиться и реально складываются на самом различном базисе. Этим базисом не обязательно является производственная деятельность; его может составлять и сфера потребления, и даже культура, идеология и в особенно мощном варианте – религия. Наиболее полно, хотя и излишне экономизировано этот феномен описан в книге М. Олсона[56]. Крайне интересны и вышедшая буквально несколько недель назад книга А. Перланда[57], а также многократно переиздававшаяся классическая работа Г. Домхоффа[58].

Представительство группы, которую можно условно назвать «активистами», в структуре домината, связано с тем, что именно человеческие сообщества, а не единичные личности, в подавляющем большинстве случаев, выступают не только в качестве движущей силы мировой, региональной и страновой динамик, но и как субъекты повседневной (причем – самой разнообразной) деятельности.

Соответственно, всегда имеются держатели ресурса групповой идентификации: без последней не возникает никакой целостности или группы. Ресурс идентификации по своей природе, проявлениям и возможностям конвертации в корне отличается от близкого к нему на парвый взгляд ресурса организованности, которым располагают менеджеры. В предельном случае разница между ними примерно такая же, как между эффективным управленцем и вдохновенным политическим трибуном. Описанный ресурс как никакой другой носит личностный характер.

Таким образом, в гетерархии доминирования можно выделить пять основных паттернов: финансистов (банкстеров), менеджеров (корпоратократов), когов (нетократов, гикономиксов, умников и т.п.), силовиков и активистов. Как это ни парадоксально, сам по себе подход к выделению структур доминирования оказывается более близким не к классовому или элитному, а к системно-динамическому анализу. Этот подход на количественном и метафорическом уровне наиболее точно описывается не популярной сейчас у гуманитариев, типа М. Хардта и А. Негри[59], теорией множеств, а мало кому известной помимо профессиональных математиков и физиков так называемой теорией категорий и функторов.

В блистательной статье двух гениальных ученых Р. Ди Бартини и П. Кузнецова[60] предельно концентрированно изложена суть этой теории. Исходными в мире являются не единичность, а целостность, не статика, а динамика. Поэтому все сущеее можно определить через три ключевых термина: инвариант – нечто неизменное, устойчивое, определенное; группа – способ существования инварианта в более-менее устойчивом виде в течение определенного периода времени или, как говорят математики, конкретная форма преобразования и функтор – собственно изменение, трансформация или опять же следуя математическому языку – преобразование.

Теория категорий и функторов дает мощнейший не только количественный, но и качественный инструмент в руки исследователей[61]. Она позволяет им заниматься анализом сложных, нелинейных, динамичных процессов. Пока теорию за пределами собственно абстрактной математики используют прикладные физики и биологи. В Институте сложности Санта-Фе с прошлого года открыта тема по ее применению теории категорий и функторов для комплексного анализа политико-экономической и социально-культурной динамики и прогнозирования.

Во второй части, вооружившись классификацией паттернов домината, и используя теорию категорий и функторов, спустимся с горных высот теории в повседневную жизнь с ее политическими противоборствами, финансовыми потоками, информационными войнами и другими прелестями реальности. Анализируя на конкретном материале и подтвержденных фактах и выявленных тенденциях, структуру и динамику американо-российских взаимоотношений, мы постараемся избежать серьезной ошибки – не будем сводить Америку и Россию к географическим структурам на карте и к абсолютно однородным гомогенным системам. Во время «холодных» или «горячих» войн этот подход был не только оправданным, но и продуктивным.

Однако уже давно, по крайней мере, последние полвека, мир живет в совершенно новом состоянии «мировойны» или «войномира»[62]. В прошлом лобовая военная логика, геополитический тоннель рассмотрения всего и вся, немало поспособствовали историческим неудачам нашей страны. Поэтому нужно помнить максиму Л. Шебаршина «Ошибки прошлого – строительный материал политики настоящего». Это особенно важно, поскольку, говоря его же словами, «у нас все впереди. Эта мысль тревожит…»[63].

http://svom.info/entry/557-vrag-u-vorot-kto/