Обыкновенно мало кто задумывается над тем, насколько странным выглядит с точки зрения постороннего (инопланентного) наблюдателя выход человечества в космос. Вернее, странной выглядит динамика этого выхода. Еще в начале XX века никаких признаков будущей космической экспансии человечества не было и в помине. К этому времени человек, вроде бы, освоил планету (за исключением самых труднодоступных уголков незначительного масштаба). И вступил в период активного «передела» всех имеющихся ресурсов, закончившийся Первой Мировой Войной. Разумеется, некоторые мысли о том, что возможно расширение «ареала» своего обитания на ближайшие небесные тела, периодически возникали. (Самым знаменитым примером является жюльверновское «С Земли на Луну», где участники летят на спутник Земли в огромном пушечном снаряде.) Но к реальности это имело малое отношение – ни один из известных способов воздухоплаванья не давал возможности покинуть атмосферу. А главное – в этом не возникало никакой потребности.

Основоположником идеи освоения космического пространства можно назвать российского философа и естествоиспытателя Константина Эдуардовича Циолковского. Именно он смог показать тот путь, который был реализован через несколько десятилетий. Этим путем оказалась идея ракетного полета – единственного способа путешествия по безвоздушному пространству. Ракеты к этому времени были уже хорошо известны, механика их была прекрасно исследована – но все это касалось только одного типа ракет – на основе взрывчатых веществ (бездымного пороха). Однако это же ограничивало их применение – пороховые ракеты имели вполне конкретные ограничения. Циолковский предлагал совершенно иной тип ракетного двигателя – на основании двухкомпонентного жидкого топлива (водорода и кислорода). Этот тип двигателя имел значительно более высокий импульс, нежели пороховые ракеты, и именно он был способен развить скорость, позволившую бы преодолеть притяжение Земли .

Циолковский описал подобный летательный аппарат в своей работе «Исследование мировых пространств реактивными приборами», вышедшей в 1903 году. Но, к сожалению, в 1903 году интереса к подобному устройству не было, да и российское общество этого времени было не лучшей средой для подобных идей. Время ЖРД (жидкостных ракетных двигателей) наступило после Первой Мировой войны, когда активное применение (пороховых) ракет во время военных действий натолкнуло на мысль об усовершенствовании данного устройства. Впервые ракету, в которой произошел переход от пороха к более «производительной» смеси бензина с кислородом американский конструктор Эдвард Годдарт. Произошло это в 1926 году. Годдарт являлся настоящим фанатом нового двигателя, ставя его не только на ракеты, но и на автомобиль.

Примерно в это же время проблемами ЖРД начинает заниматься немецкий ученый Герман Оберт. В 1923 году он издает свою книгу «Ракета для межпланетного пространства», а в 1929 – запускает первую ракету. Самое же удивительное то, что данная тема начинает разрабатываться и в СССР, в стране, где, как может показаться, нет менее актуальной темы, нежели создание ракет. Однако идеи, что не принимались во внимание в относительно сытой России образца 1903 года, в голодном и бедном СССР 1920 годов получили необычайное развитие. В 1924 году в Москве было создано… «Общество изучения межпланетных сообщений». Именно с этого момента можно считать зарождение советской космонавтики - поскольку один из учредителей общества, Ф. А. Цандер, стал создателем знаменитой «Группы по изучению реактивного движения» (ГИРД). Той самой группы, в которой начал работу С.П. Королев.

Впрочем, только вышеупомянутыми учеными данное направление не исчерпывалось. Какое-то время создание ЖРД было «модным» направлением, что связано с его относительной простотой. Первый двигатель группы ГИРД был сделан, например, на основе паяльной лампы. Однако чем дальше разворачивались разработки, тем больше становились ясными проблемы масштабирования. Первые ракеты имели незначительные размеры и могли изготавливаться в небольших мастерских. Но чем дальше, тем больше должна становиться ракета, и тем более дорогим становилось ее производство. Увеличение давления в камере сгорания, увеличение массы топлива, необходимость применения дорогостоящих систем стабилизации, необходимость применения систем наддува или турбины для подачи топлива и т.д. и т.п. Чем дальше шли разработки, тем призрачнее становилась перспектива «коммерческого использования» данной конструкции. В существующем виде ЖРД оказались малопригодными для применения в традиционной авиации (малое время работы, большой расход энергии), что же касается небольших ракет, то они мало превосходили «традиционные» пороховые при значительной разнице в цене.

Данная ситуация вызвала стагнацию в большинстве стран. Что же касается СССР, то тут у данного направления возникли свои проблемы (о них будет ниже). Единственная страна, которая не просто сохранила, но и намного увеличила свою ракетную программу, оказалась фашистская Германия. Именно там, в бывшем курортном местечке Пенемюнде, была создана немыслимая до того научно-производственная база, позволившая выйти на возможность создания «настоящих» ракет – т.е., ракет, имеющих хоть какую-то практическую цель. Правда, этой целью было создание нового оружия. Ученик Оберта, Вернер фон Браун, ставший техническим руководителем данного проекта, может быть и думал о каком-то ином применении своего «детища». Но у большинства причастных ко всему этому людей – и прежде всего, у руководителей Третьего Рейха – не было сомнений в том, что ракета есть, прежде всего, реактивный снаряд, способные доставить взрывчатое вещество на территорию противника. Почему именно этот «способ» удостоился подобной дорогостоящей программы – сказать тяжело. Возможно, Гитлер просто не представлял ее фантастической сложности, считая, что это напротив, дешевая замена авиации – особенно после того, как «Битва за Британию» привела к тяжелым потерям Люфтваффе. Как бы то ни было, следует понимать, что выделение огромных средств на Пенемюнде было связано с теми же особенностями нацизма, которые втянули его в войну со всем миром. Избежать подобного, оставив «все хорошее» (вроде ракетной программы), но не вступив в мировую войну, нацизм не мог (обсуждение данной тонкости оставим, пока, за скобками). Нам же тут важно то, что данное решение, приведшее к преодолению «порога входа» для технологии, однозначно определялось «неклассичностью» Третьего Рейха, приведшей к нарастанию хаоса в данной системе. Да, эта хаотичность позволила создать «запороговую» технологию, но она же привела к системной катастрофе.

Впрочем, рассматривать природу Третьего Рейха тут нет смысла – это отдельная большая тема. Тут же мы отметим только, что в данном случае речь идет о том, что «жидкостные» ракеты оказались технологией, внедрение которой потребовало весьма «экзотической» ситуации. Однако поражение Германии, как не удивительно, нисколько не вернуло ракетную технологию к «классической» ситуации. Я не собираюсь делать подробный анализ становления ракетно-космической техники в послевоенный период. Однако замечу, что чем дальше, тем сильнее возрастает «неклассичность». Прежде всего, эту малоэффективную - а с военной точки зрения V-2 была малоэффективной - технику получают в свои руки англичане и американцы, которым досталось большинство техдокументации и специалистов, включая самого фон Брауна. СССР достались лишь «крохи» от этого «ракетного богатства» (прежде всего, в области документации, однако и самих ракет у «союзников» оказалось много больше). Но, тем не менее, именно Советский Союз стал страной, сумевшей сделать «следующий шаг» в ракетной технологии и довести, наконец, ее до уровня «границы применимости».

Сейчас это кажется маловероятным: как общество, еще не закончившее «первую индустриализацию» и еще не забывшее, как пахать сохой, оказалось способно к освоению и развитию самой совершенной на тот момент технологии. Для современников (англичан и американцев) не вызывало сомнения то, что именно СССР обречен оставаться в роли «ракетного аутсайдера», поэтому они не сильно беспокоились за свое превосходство. Но реальности все, как известно, оказалось противоположным. СССР сумел не только создать свою собственную ракетную промышленность, но сделать важнейший шаг в этой области – перейти от боевых ракет к ракетам космическим. Это – уже за «гранью достоверности». Ни один специалист, рассматривая ситуацию на 1945 год, не смог бы предположить, что уже через 12 лет русские запустят первый в мире искусственный спутник Земли. Да и вообще – мало кто, за исключением фантастов – мог тогда представить, что такое вообще будет возможно в ближайшее время. Но фантастам можно и из пушки на Луну людей запускать – они, как правило, в конкретные детали не вникают.

Нам же стоит приглядеться к случившемуся внимательно, поскольку оно позволяет увидеть то, как был окончательно преодолен «порог» для ракетной технологии и как она сумела выйти на уровень устойчивого функционирования. Причины советского «рывка в космос», в общем-то, известны. Это – выработанная в ходе форсированной индустриализации способность к сверхконцентрации ресурсов на всех уровнях - от административного до интеллектуального. Но одновременно, это – направленность советского человека на идею освоения пространства, идею преобразования Природы. (Впрочем, на самом деле, это две «стороны» одной «медали»). Но даже работа ГИРД – это уже «запредельный» уровень, поскольку в стране просто не было потребности в технологиях подобной «высоты». Более того,, и в дальнейшем ситуация развивалась отнюдь не в лучшую сторону. Хотя советские «ракетчики» достигли приличных результатов – и в стране даже был сформирован особый Реактивный Институт (хотя в нем основным направлением были, все же, пороховые ракеты)– но перед ними так же возник «барьер». Хотя он совершенно иного характер, нежели в капиталистических странах.

Ведь если в них основная сложность была в невозможности получить разработки «коммерческого» уровня из-за нежелания инвесторов делать рискованные капиталовложения в технологию с неясным будущим, то в СССР проблемой стала необходимость сверхконцентрации средств перед будущей войной. Да, начало войны для руководства СССР было очевидным задолго до 22 июня 1941 года. Еще за десять лет до этой даты Сталин, говоря об индустриализации, объявил: «Нам надо пробежать этот путь за 10 лет, или нас сомнут». Эта осознанная необходимость привела к сильной трансформации советского проекта, к всевозрастающему давлению на многие чисто «советские» направления внутри общества и даже к кажущемся отказе от них и переходу к «несоветским» методам.. Например, было введено платное высшее образование, увеличено время работы и т.д. – с целью получить требуемые ресурсы к началу войны.

Данное явление коснулось и науки с техникой – концентрация на базовых направлениях вызвала закономерный недостаток ресурсов на всем остальном. Что, в свою очередь, способствовало повышению конкуренции среди осуществляемых «проектов» до немыслимого для советского общества уровня. Как того и следовало ожидать, эта конкуренция «проявилась» в виде роста энтропии, вызвав одно из самых неприятных явлений СССР этого времени, которое впоследствии было названо «репрессиями». Я не буду касаться этих «репрессий» (которые на самом деле, никакие не репрессии) – эта тема слишком обширна. Просто скажу, что рассматривать их стоит, во многом, через давление, «тень» Запада, где формировались сверхимпериалистические фашистские режимы, имеющие своей целью войну с СССР (неизбежную войну). И, соответственно, заставляющие советское общество трансформироваться в «невероятном» для себя направлении («принцип Тени»).

Данная антисоветское – а какое еще могли оказывать фашистские государства - давление и вызвало остановку- вернее, приостановку - советского «тяжелого ракетостроения», равным образом, как и других низкоэнтропийных проектов. Многие из специалистов подверглись аресту – в том числе и С.П. Королев, ставший впоследствии «отцом» космической программы. Впрочем, он был не один – арестован был даже такой крупный советский конструктор, как А.Н. Туполев, причем, по сути, из-за той же причины – резкого сокращения доступных ресурсов и ужесточения борьбы за них. (Туполев отказался входить в создаваемое ОКБ под руководством Яковлева.) Впрочем, как уже сказано выше, это отдельная тема. Для нас же главное то, что данные «репрессии» не смогли уничтожить советский инженерно-научный потенциал, а главное, то самое стремление к развитию, которое нес «советский проект». Несправедливый суд, тюрьмы и лагеря не могли сломать советского человека, и поэтому, пройдя через этот ад, большинство из несправедливо арестованных возвращались к прерванной работе. Случившийся разгром Реактивного Института в 1940 году должен был гарантировано убить советскую ракетную программы (по крайней мере, в области ЖРД). Но нет, стоило после войны советскому руководству вновь хоть немного заинтересоваться проблемой, как очень быстро образовался коллектив единомышленников, готовых на все ради запуска ракет.

По сути, все решилось еще в 1945 году – когда инженеры, посланные в Германию для исследования остатков немецкой программы, образовали сплоченный и целеустремленный коллектив. А уже 1946 на основе этой группы было создано ОКБ-1 в подмосковном Калининграде, ставшее родоначальников советской космической программы. Запуск первой советской баллистической ракеты с ЖРД – Р-1 – произошел уже в 1950 году. С момента возобновления ракетной программы прошло всего пять лет – с 1945 по 1950. И не следует думать, что раз Р-1 была копией немецкой V-2, то запустить ее в производство было легко. Ведь даже если исключить то, что немецкую разработку требовалось адаптировать под наши реалии (т.е. заменить бессчетное число несовпадающих элементов, вплоть до основных материалов), то остаётся самое главное: разворачивания огромной технологической цепочки, охватывающей множество отраслей. Впрочем, за ракетой Р-1 последовала Р-2 уже собственной разработки, затем ракета Р-5. И наконец, Р-7, знаменитая «семерка», которая и открыла начало космической эры человечества. От запуска Р-1 до запуска спутника прошло семь лет. Подобное время прошло, например, от 2008 года до 2015. Как говориться, делайте вывод…

А вывод этот состоит в том, что запуск спутника, а затем и человека, в космос – в общем, разворачивание советской космической программы – осуществлялось с высокой скоростью в малопригодных для этого условиях. Как уже сказано выше, американцы в гораздо более благоприятной ситуации (наличие развитой промышленности, захваченная немецкая программа) предпочли особенно не форсировать создание ракет (в том числе, и из-за их малой военной эффективности). Для послевоенного СССР с его разрухой и бедностью подобное поведение должно быть присуще еще в большей степени. А руководство страны, вложившее средства в столь дорогостоящее и малоэффективное оружие (Р-1 имела дальность 270 км. при мощности заряда 780 кг, что, по авиационным меркам, весьма слабо), должно считаться гарантированно недальновидным, если не сказать более…

Но в СССР посчитали иначе. Возможно, потому, что идея освоения Космоса – а, если честно, то ГИРДовцы, в число которых входил Королев имели именно такую цель – для советских людей оказалась важнее материальных затрат. Сейчас сложно сказать, как инженеры и ученые сумели объяснить руководству и военным смысл программы, но, скорее всего, увлеченность и преданность своему делу сделали это возможным. «Ракетчики» были готовы на все (в том числе, и на возможные репрессии в случае неудачи) ради возможности запуска ракет. Живя в самых малоприспособленных условиях – в палатках, бараках на ракетных полигонах (и даже «дома» имея, в самом лучшем случае, комнату в коммуналке)– и работая при этом по 12 часов, советские люди смогли воплотить вековую мечту человечества, актуализированную когда-то Циолковским. С 1920 по 1950 годы протянулась эта «нить» увлечения космосом и ракетами, в свою очередь, будучи «отражением» идеи более «высокого» уровня – представлении о возможности разумного преобразования мира для блага человека.

Вот тут и лежит основа обхода «порога входа» - там, где вместо привычного представления о прибылях и расходах появляются идеи более высокого уровня, становится возможным реализация масштабных проектов. Следует понимать, что в данном случае ни коим образом не следует думать о смене рационального мышления на иррациональное. Нет, как раз дальнейший успех советской ракетной, а затем и космической программы свидетельствует как раз об обратном. В отличие от иррационального мышления Третьего Рейха, в котором ракетная программа лишь приближала его конец - из-за крайней неэффективности «чудо-оружия», впрочем, это касалось не только V-2 – в СССР успех в развитии ракет позволил ему выжить в крайне неблагоприятной ситуации. «Высшая рациональность» советского космизма привела не просто к появлению мощного (и главное, жизненно необходимого для СССР) оружия, но и способствовала глобальному изменению мира в нужном для страны направлении.

Но все это требует отдельного разговора, пока же можно отметить, что именно поэтому честь первооткрывателя космического пространства принадлежит СССР по праву. И более того, космические программы иных стран – и прежде всего, США – могут рассматриваться лишь в контексте взаимодействия их с Советским Союзом. Именно стремление к соперничеству в данной области оказалось тем механизмом, что придало движение американской космонавтике. Именно успех советских ракетчиков, закончившийся запуском спутника, привел к изменению отношения к ракетной и космической технике, что привело к созданию НАСА. По сути, создание подобной организации, способной к концентрации ресурсов на прорывном направлении, означало неявное и неосознаваемое воздействие СССР, копирование советской мобилизационной модели (пусть и в слабом виде). Отсюда следует, что НАСА – а вместе с ним и вся американская космонавтика – являлась ни чем иным, как «тенью СССР», которую тот отбрасывал на США. Невероятно, но более бедная и слаборазвитая (в классическом понимании) страна оказалась более структурной и низкоэнтропийной, способной вызвать изменение в самом «центре» Западной цивилизации.

В конечном итоге, данное «теневое» изменение позволило США осуществить вершину своей космической программы – высадить человека на Луну.Впрочем, одним только НАСА дело не ограничивалось. 1950 -1960 годы в США (и на Западе вообще) характеризовались резким техническим и научным подъемом. В это время заниматься наукой и техникой стало «модно» -практически так же, как и в СССР - хотя основания для этого были различными. В СССР речь шла о реализации длительной программы, начавшейся еще в 1920 гг., и приведшая к появлению особого представления о человеке – созидателе и покорителе природы. (Правда, в аграрной стране полная реализация этого направления была затруднена – но после завершения индустриализации оно проявилось в полной мере.) На Западе же значительную роль играло банальное выделение средств на высокотехнологичные военные программы, которые создавали огромное количество высокооплачиваемых рабочих мест. Однако в итоге оба направления вели к одному – к резкому возрастанию числа людей, связанных с наукой и инновациями, и к росту их значимости. И, как следствие этого, к формированию особого представления о мире, основанного на самоценности познания и преобразования мира.

СССР формировал у «вероятного противника» особую категорию людей, для которых смыслом существования становилось нечто, отличное от идеи получения прибыли. Вернее сказать, он «усиливал» подобные настроения в обществе, превращая их из участи маргинального меньшинства в мейнстрим. И одновременно – СССР заставлял западное общество вкладывать средства в проекты, которые не имели прямого коммерческого смысла. Да и непрямого тоже: как уже сказано, с военной т.з. ракеты в 1940 и 1950 гг. имели крайне ограниченное значение. (Конечно, просто так бросить «доставшуюся на халяву» технологию тоже никто не хотел, но особого пристрастия к ней не было). Получалось, что СССР удивительным образом «советизировал» Запад, заставляя тот развиваться вовсе не так, как это должно выглядеть с т.з. «чистого империализма». Именно эта «советизация» и привела к научно-техническому буму 1950-1960 годов, и одновременно – к крайне маловероятной ситуации «вечного мира» при наличии двух антагонистически настроенных друг к другу военно-политических блоков. То, что мир не сгинул в огне всеобщей войны – не случайность, но закономерность развития цивилизации, имеющей в своем составе достаточно мощный антиэнтропийный участок (которым и был СССР).

Впрочем, это уже выходит за рамки поставленной темы. Мы же пока вернемся к нашим ракетам, вернее, не только к ним. Просто последние представляют собой очень хороший пример «запороговых» технологий, т.е., технологий, развитие которых в данном обществе было ограничено «порогом внедрения», но которые при этом сумели развиться. По сути, освоение космоса было «запрещено» для капитализма, поскольку о каких либо выгодах, оправдывающих развитие программы, можно стало говорить лишь к 1970 годам (даже спутниковый шпионаж стал возможен лишь с этого времени, до того – летали над СССР U-2). Для СССР же, как для общества, подчиняющегося совершенно иной «механике», освоение космоса, напротив, являлось базовым направлением, неизбежным по мере развития. Начиная с книг Циолковского, через разработки 1930 годов страна неизбежно выходила к космической программе 1950-1960 и к дальнейшей экспансии, неосуществленной в связи с внутренними негативными процессами, выходящими за рамки наших обсуждений. (Если говорить о германской ракетной программе – то она была ограниченной, направленной исключительно на производство боевых ракет. И, вопреки желаниям того же фон Брауна, никаких возможностей для нее выйти за эти границы не существовало.)

Поэтому, говоря о той или иной технологии, следует учитывать, что она не является «сферической технологией в вакууме», а напротив, связана со многими, порой очень неожиданными, вещами. И космическая отрасль тут является только одной из многих.

Однако можно возразить, что, мол, ракеты – это исключение, достаточно экзотическая технология (да и вообще, космос – это тоталитаризм). А все остальное подчиняется тем же законам, что и раньше.

Но на самом деле, список технологий, которые могут рассматриваться, как «аномальные», оказывается неожиданно широким. Они охватывают многое, что было создано в период после Второй Мировой войны, включая совершенно обыденные вещи. Возьмем, например, ту технологическую отрасль, которая для многих давно уже стала необходимым признаком нормального быта. Которая и сейчас находится рядом с нами – вернее, прямо перед нами. Речь идет об радиоэлектронике, «продуктом» которой являются все эти мониторы, компьютеры, планшеты, телевизоры, радиоприемники и прочие устройства, без которых жизнь современного человека просто непредставима. Смотря телевизор, слушая радио или играя на компьютере, мало кто задумывается над тем, насколько естественным является подобное положение. А зря. Дело в том, что нынешнее электронное «великолепие» представляет собой ни что иное, как типичную «запороговую» технологию, которая, при ином развитии событий, вряд имела возможность осуществиться .

Для понимания данного положения следует обратиться к истокам. Родоначальником всех электронных приборов является электронная лампа. Сейчас электронные лампы известны благодаря крайне популярному у аудиофилов «теплому ламповому звуку», но еще относительно недавно (лет 50 назад) они широко применялась во всех разновидностях электронных устройств – от радиоприемников до вычислительных машин. Даже само название этой технологической отрасли происходит именно от данных ламп, поскольку основным действующим элементом в них выступают именно электроны. Электронные лампы появились в начале XX века, когда в 1905 году английский ученый Джон Флеминг создал первый вакуумный диод, а через год американский инженер Ли де Форест создал вакуумный триод. Однако, по сути, «отцом электронной лампы» можно считать ни кого-нибудь, а знаменитого Томаса Алву Эдисона. Именно Эдисон, экспериментируя в 1883 году с изобретенной им лампой накаливания, заметил, что при определенных условиях вакуум может проводить электрический ток. Данный эффект получил название «эффект Эдисона», правда, сам изобретатель не придал ему особого значения. И лишь через двадцать лет этот эффект получил воплощение в конкретной технической разработке.

Данный момент характеризует одну из ключевых особенностей появления новой технологии (любой) – оно неизбежно восходит к существующему (как электронная лампа «генетически» восходит к лампе накаливания). Подобный принцип позволяет строить предположения по дальнейшему технологическому развитию того или иного направления. И он же объясняет существование особого «порога сложности» для появления новой технологии. В самом деле, ну что нужно для создания электронной лампы? Наверное, самое дорогостоящее тут наличие вакуумного насоса – не сказать, чтобы очень редкого оборудования на начало XX века. Реально же радиолампу можно было изготавливать силами небольшой мастерской этого времени. (Словосочетание «этого времени» важно – скажем, изготовить электронную лампу в том же XVIII веке было невозможно, так как не существовало способа обеспечить требуемого для этого вакуума. Но в конце XIX века вакуум научились легко получать в лабораторных условиях, что привело к целому пику открытий с вакуумными приборами - от лампы накаливания до рентгеновской трубки).

Поэтому каждая новая технология для своего успешного появления на свет должна требовать не слишком высоких вложений на начальном уровне. Впрочем, данный порог имеет еще большее значение на «этапе» дальнейшего внедрения новых технологий. В самом деле, любой инвестор вряд ли будет вкладывать средства в затею, о которой он не имеет никакого представления. Даже венчурный капитал, изначально рассчитанный на высокие риски, вряд ли свяжется с изобретателем, не сумевшим обеспечить уверенные доказательства возможности своего изобретения. (Это при том, что сумма венчурных инвестиций обычно много меньше «классических»). Поэтому в самом начале появления новой технологии всегда существует момент, когда ее первооткрыватель должен создать хоть какую-то работающую «модель» из «подручных средств».

Именно поэтому до определенного времени все реально существующие технические инновации проходили «гаражный» (или лабораторный) этап. Самолет братьев Райт, автомобиль Бенца, радиоприемник Попова или Маркони – все это представляло собой чистую «кустарщину», созданную на относительно небольшие средства. (Данное правило действует и в «наше» время, например, компьютер Возника с Джобсом был так же собран в гараже.) И уж потом начиналась эпопея с «добыванием» средств под данный проект. (Правда, тут есть одна «маленькая» деталь, о которой будет ниже.) Пока же отмечу, что любой инвестор, не важно, частный или государственный, никогда не примет во внимание чисто «бумажного» изобретателя, не имеющего у себя работающего прототипа, и при этом просящего для себя огромные средства. Подобные «изобретатели», как правило, оказываются или сумасшедшими, или мошенниками, и долг любого здравомыслящего человека – отправить подобного типа как можно дальше…

До определенного времени такая тактика прекрасно работала – изобретатели-практики, могущие представить реально работающую конструкцию или хотя бы ее лабораторную модель (демонстрирующую основные принципы) могли (при удачном стечении обстоятельств) получить финансирование после эффектной демонстрации, а «бумажные» прожектеры или банальные жулики, предлагающие какие-то невероятные результаты после выделения фантастических средств, в целом, отсеивались. Но, при кажущейся универсальности данного принципа, у него есть и некоторые недостатки, которые со временем стали крайне важными. Дело в том, что каждая технология имеет определенный предел масштабирования. Иначе говоря, существуют масштабы, «ниже» которых «опускаться» нельзя. Речь идет не только о масштабах геометрических, но и о масштабах финансовых, т.е. существует «порог стоимости», дешевле которого никакая модель создана быть не может. (На самом деле, этот порог существовал всегда - например, для изготовления сколь либо работоспособного двигателя внутреннего сгорания нужен металл и токарно-слесарные работы. Из бумаги, глины и палок создать ДВС не получится).

Просто до определенного времени этот порог был достаточно низок – и изобретатель или ученый на одолженные у друзей/знакомых/вырученные за проданный пиджак/выпрошенные у сумасбродного миллионера/и т.д. – деньги мог продемонстрировать нечто работоспособное. Но так могло продолжаться не вечно. В прошлой части я уже упомянул подобную ситуацию с жидкостными ракетами – после определенного уровня их усовершенствование уже потребовало внушительных затрат. Но подобная ситуация была характерна не только для них. Я не даром начал разговор с рассказа про электронные лампы – первую «электронную» технологию. Появившись в начале XX века, эти электровакуумные приборы нашли широкое применение в разных областях человеческой деятельности. По сути, возможность управлять слабым электрическим сигналом сильными токами и напряжениями – что и было главной функцией радиоламп – привели к революции в области коммуникации. Они позволили создать развитую систему радио-, а затем и телевещания, позволили создать разветвленную сеть беспроводных коммуникаций. Наконец, вакуумные приборы дали возможность построения электронных вычислительных машин – которые намного превосходили все известные механические и электромеханические аналоги.

Однако уже в 1930 годах появились устройства, которые могли бы стать конкурентом электронным лампам. Они основывались на аномальной проводимости некоторых материалов или их сочетаний. Об односторонней проводимости определенных окислов было известно давно – еще в 1920 годы на этом принципе выпускались детекторные («кристаллические») приемники, использующие в качестве детектора как раз подобный эффект. А раз существовала твердотельные аналоги вакуумных диодов, то вполне логично было предположить аналоги вакуумных триодов – т.е. усилителей. И действительно, уже в тех же 1920 гг. советский инженер О.В. Лосев показал, что при определенных условиях детекторный кристалл может производить усиление (кристадинный эффект). Однако изобретение Лосева – несмотря на попытки наладить выпуск кристадинных приемников – оказалось невостребованным. Слишком уж нестабильна была работа данного устройства. Впрочем, исследование подобного эффекта велось в разных странах, где неоднократно предпринимались попытки создания усилительного прибора. Но начать производство твердотельного усилителя (или даже получить стабильно работающий образец) до Второй Мировой войны не смог никто. Почему этого не случилось – будет сказано ниже.

Реальная разработка новой технологии началась лишь в послевоенное время. Связано это было с развитием систем радиолокации, работавших в области сверхвысоких частот. В этой сфере электровакуумные устройства оказывались недостаточно эффективными, а примитивные кристаллические детекторы, как не странно, прекрасно работали. Развертывание работ по данной сфере привели к превращению исследований «твердотельных устройств» из маргинальной отрасли в майнстрим, с соответствующим финансированием. Поэтому уже в 1947 году был создан первый относительно стабильный образец стабильного усиливающего твердотельного устройства – транзистора. А где-то с начала следующего десятилетия – началось внедрение твердотельной электроники во все сферы деятельности.

Я не буду пересказывать всю историю создания полупроводниковой электроники (как было названо подобное направление), отмечу лишь один важный момент. Дело в том, что для получения стабильной работы требовался, прежде всего, очень чистый полупроводниковый материал. Именно в чистоте материала лежал ключ к использованию полупроводниковой техники, и пока она не была получена, ни о каком переходе к стабильному – и следовательно, промышленному производству речи быть не могло. Именно требование чистоты исходного материала привело к тому, что найденный на кремнии эффект, в промышленности был внедрен на более дорогом германии. Дело в том, что очистка германия (как материала, применяемого в СВЧ детекторах), была уже разработана во время Второй Мировой войны. Для кремния, понятное дело, подобной технологии еще не было. (Более того, о сколь-либо пригодном использовании кремния в качестве полупроводника стало возможным говорить только после получения монокристаллического кремния высокой степени очистки.)

В общем, в сравнении условий разработки радиоламп и полупроводников мы хорошо увидеть разницу между «допороговой» и «послепороговой» технологией. Вакуумные электронные лампы легко изготавливались в любой, более-менее оборудованной лаборатории или мастерской конца XIX начала XX века. (Даже сейчас любой более-менее умелый любитель может изготовить электронный триод своими руками. В сети как-то попадался ролик, где было показан подобный процесс.) Особо высоких характеристик от начальной «самоделки» вряд ли можно было ожидать, но вот доказать работоспособность идеи было можно. Совершенно не так обстояло дело с транзистором. До тех пор, пока не будут получены материалы требуемой частоты, ни о каком работоспособном устройстве говорить не имело смысла. Именно поэтому открытия того же Лосева и прочих исследователей до определенного времени оставались лишь маргинальным явлением, хотя потенциал их был очевиден. Даже «точечный транзистор» 1947 года оставался лишь любопытной игрушкой. И лишь огромные вливания, последующие в электронную отрасль после появления систем радиолокации и устройств управления для ракет, означали возможность развертывания сложных химических процессов высокой стабильности (вроде эпитаксии), которые и стали основанием для полупроводниковой техники.

То есть, транзистор есть не что иное, как результат того огромного вливания средств в область «высоких технологий», произошедших во время т.н. «холодной войны». И это очень роднит его с ракетно-космической техникой. Кстати, именно поэтому надо понимать, что все перестроечные байки о том, что в СССР транзисторную технику, якобы, не признавали – что и стало причиной отставания СССР от США, являются ни чем иным, как байками. Первый советский точечный транзистор появился уже в 1948 году, причем абсолютно независимо от американцев (на основании тех же работ по СВЧ-детекторам). А уже в середине 1950 гг. в стране серийно изготавливались планарные (т.е. стабильные и надежные) транзисторы. (Я как-то даже приводил статьи из журнала «Радио», посвященные новой технике, с практическими транзисторными схемами второй половины 1950 гг.) В 1960 году же советской промышленностью был выпущен первый массовый бытовой транзисторный приемник «Спидола».

Однако если «запороговость» транзисторов еще можно оспаривать, то следующее «поколение» электронных устройств могли появиться только в условиях «сверхвложений» в данную отрасль. Интегральные схемы (ИС), представляют собой дальнейшее развитие полупроводниковых устройств, и выступают вполне логичным их развитием. С одним условием:сложность и стоимость их изготовления возрастают многократно. Тут нет смысла подробно расписывать развитие технологии изготовления ИС, можно отметить только, что применяемые процессы химической обработки кристалла почти те же, что и в изготовлении дискретных полупроводников (травление, эпитаксия), однако количество их и требование к стабильности намного выше. Если для отдельных транзисторов требуется лишь создание особых p-n переходов, то для ИС необходимо формировать еще и межтранзисторные соединения, межтранзисторную» изоляцию, и «пассивные элементы» (резисторы, конденсаторы). Повышение сложности и стабильности же неизбежно вело к росту стоимости процесса.

Теперь даже не стоило думать о создании элемента в отдельной научной лаборатории – необходимо было столько высокоточного оборудования, что подобной разработкой можно было заниматься только при имеющемся емком и высоко капитализированном рынке. Т.е. только при одном условии – что все созданное купят в любом случае. Разумеется, подобной работой могли заниматься лишь компании, «поднявшиеся» на производстве дискретных полупроводников, и получающие с этого весьма высокие доходы. А так же – «надежные» контакты с представителями военно-промышленного комплекса. Именно поэтому первые коммерчески успешные ИС фирмы Texas Instruments изначально предназначались для космических спутников и ракет «Минитмен». Именно в этой области ИС имели неоспоримые преимущества: потенциально высокую надежность и значительно меньший все (а стоимость, напротив, не имела особого значения).

Вторым (после ракетно-космической отрасли) потенциальным потребителем ИС стала еще одна «послепороговая» технология – вычислительная техника. Именно она обеспечила огромный рынок для массового экономически обоснованного применения интегральных схем. Можно сказать, что именно с внедрением ИС в вычислительную технику различного уровня (от калькуляторов до майнфреймов) произошло превращение микроэлектроники (т.е., производства ИС) в одну из базовых отраслей огромный рынок, развернуто и отлажено сложнейшее производство, наступил период «гражданского» внедрения микроэлектронной техники в жизнь.

Что же касается самой вычислительной техники, то ее «запороговость» не менее очевидна, нежели у полупроводников, как таковых. В самом деле, несмотря на то, что принцип работы вычислительных машин был известен еще в XIX веке (к примеру, «машина Бэбиджа»), а механические вычислители уже в начале XX века широко применялись в военном деле, создание первых электронных устройств произошло только в годы Второй Мировой войны (например, в качестве устройств для «взлома» немецких шифровальных машин.) До этого прекрасно обходились ручными арифмометрами, вернее, огромным числом особых людей-вычислителей, вооруженных ими и объединенных в огромные коллективы, и лишь возникшие в период войны требования к быстроте вычислений потребовали создания специальных электронных вычислительных устройств. Дальнейшее развитие вычислительной техники, начавшееся с появления первой, «настоящей» ЭВМ «Эниак», так же происходило на основании потребности в военных вычислениях. К тому же, завершение Второй Мировой войны не привело к снижению потребностей военных – столкновение с СССР было для людей того времени (по крайней мере, среди элитариев) неминуемым. А значит, и «накачивание» «оборонки» в послевоенное время началось с новой силой. Особенно прибавляла потребности в вычислительной мощности ядерная, а впоследствии, и ракетная программа.

Отсюда ясно, что развитие вычислительной техники в первое послевоенное десятилетие имело однозначно «милитаристскую» окраску. Именно из потребностей военных сформировался курс на два направления ее развития. Во-первых, следовало создавать все более быстродействующие вычислительные устройства, пригодные, скажем, для вычисления баллистических траекторий. Данное направление привело, в последствии, к появлению т.н. майнфреймов – т.е. больших машин, могущих выполнять одновременно ряд задач. Дальнейшее развитие этого пути вызвало задачу уже по объединению подобных компьютеров через особую сеть. Что, по сути, и породило современные сетевые технологии. Наверное, ни для кого не является секретом, что основанием для современной сети Интернет послужила электронная сеть ARPANET, созданная по заказу Министерства Обороны США.

Второе же направление подразумевало создание как можно более миниатюрных и легких устройств, пригодных для установки на всевозможные ракеты и спутники. Именно это направление, как сказано выше, послужило основанием для внедрения вначале дискретной полупроводниковой техники, а затем и интегральной полупроводниковой техники. В результате чего, космический корабль «Аполлон», опустившийся в июле 1969 года на поверхность Луны, имел первый в мире микрокомпьютер, выполненный на 5000 (!) интегральных схемах. Этот путь привел, в дальнейшем, к созданию небольших вычислительных устройств ограниченной производительности, в том числе, и персональных компьютеров.

Получается, что современное «компьютерное великолепие» представляет собой ни что иное, как развитие созданных во время «Холодной войны» направлений. И основные технологические решения ведут свою «родословную» именно оттуда. Впрочем, это касается не только полупроводниковой и интегральной электроники, компьютеров или космических ракет. С этого же времени ведет свое происхождение, например, гражданская авиация. Несмотря на то, что первые пассажирские полеты начались еще в начале века, только в 1950 – 1960 годы была создана поистине массовая и всеохватывающая система авиасообщений, способная успешно конкурировать с «традиционными» способами перемещения (поездом или пароходом). Собственно, все развитие современной гражданской авиации основано на применении турбореактивного (и турбовинтового) двигателя. Именно этот двигатель обеспечил «выход» гражданской авиации туда, где ее преимущество оказалось бесспорно: в нишу скоростных и дальних полетов. (Между прочим, уничтожив этим древнее понятие «путешествия». Теперь никто не путешествует, а быстро перемещается «из точки А в точку Б»). Кроме того, турбореактивный двигатель дал авиации и некоторые другие преимущества – например, всепогодность (современный самолет большую часть времени летит над облачностью), и даже удешевление цены билета (поскольку позволил создавать более крупные самолеты).

Из вышесказанного может показаться, что основной источник прогресса в наше время – а именно данные технологии (ракеты, компьютеры и сети, электроника и авиация) являются символом современного прогресса – выступает война. На самом деле, подобное мнение далеко не ново, и оно высказывалось задолго до наступления XX века. Но не стоит торопиться с выводами и связывать переход через «барьер входа» исключительно с военными затратами. На самом деле, все гораздо сложнее и интереснее. Военная техника, действительно, всегда была двигателем прогресса, однако возможности этого прогресса были, все же, ограничены. И прежде всего тем, что рано или поздно, но всякая военная техника должна была применяться в реальной войне. Как говорил Чехов: «Если в начале пьесы на стене висит ружье, то оно должно выстрелить». То же самое можно сказать и про любое оружие – оно разрабатывается для того, чтобы участвовать в битвах.

Поэтому обратной стороной «военного прогресса» всегда были войны с огромными разрушениями и убийствами – что отнюдь не способствовало особому развитию. Но и это не самое главное. Главное – что все самые современные военные изобретения должны были соответствовать, во-первых, возможностям существующего солдата (т.е. не быть слишком сложными). А во вторых – возможностям экономик стран, вступивших в войну. Именно поэтому «военный прогресс» доходил, как правило, до определенной точки, выше которого подняться не мог. И это еще если не учитывать то, что военные технологии всегда охватывали строго ограниченные области деятельности, выход за которые был не возможен из-за возрастающей милитаризации экономики. И только после завершения войны и

восстановления разрушенного хозяйства какая-то часть этих «военных достижений» могла найти себе применение в мирной жизни.

В этом смысле, ситуация после Второй Мировой войны оказалась уникальной. Это было время единственной в истории гонки вооружений, закончившейся миром. Нет, конечно, случались локальные войны, начиная с Корейской, но уровень использованного оружия в них был на порядок ниже. (При этом как раз и действовали указанные выше особенности). Но «большое» оружие– то самое, следствием развития которого стали реактивная авиация, микроэлектроника или вычислительная техника – не применялось ни разу. «Ружье» так и не «выстрелило». Причем, это относилось не только к ядерным или термоядерным зарядам – это относилось, за небольшим исключением, ко всей высокотехнологичной технике, которой вместо прямого боя отводилась особая «роль» «участника соревнованию по очкам» (т.е., по параметрам). Каждая из сторон старалась произвести «изделие», как можно больше превосходящее аналогичное «изделие» противника, способное победить его в «виртуальном» бою.

Вершиной этого научно-технического соревнования выступали космические полеты. Космические ракеты – несмотря на свое «оружейное» прошлое – уже окончательно отрывались от «войны», как таковой, переставали быть образцом вооружений (да, диалектика развития). Разумеется, можно говорить, что «Восток», выведший Гагарина на орбиту – это мирный вариант боевой ракеты Р-7, но данное утверждение мало что меняет. Во-первых, «Восток» - это все же, трехступенчатая ракета, против двухступенчатой Р-7 (данный момент не такой уж и незначительный, как может показаться). А во-вторых, уже в начале 1960 годов боевые и космические ракеты полностью разделились на независимые «ветки». Правда, «семерка» (вернее, ее модификация Р-7А) оставалась на вооружении до 1968 года, однако играла роль скорее психологического оружия, нежели боевого -одновременно в боеготовом состоянии могло находиться всего 5 ракет, что, разумеется, не могло нанести противнику существенного ущерба. (кстати, поэтому Карибский кризис следует рассматривать, как победу СССР, так как его реальная ударная мощь значительно уступала американской).

И подобное «разделение ветвей» на военные и мирные пережили практически все изначально «боевые» направления, от полупроводниковой электроники до реактивной авиации. В результате вместо ожидаемого разрушения и хаоса – или, хотя бы, милитаризации общества и аккумуляции всех средств в военных областях - a la орвеловский «1984» - мы получили невероятный научно-технический подъем 1950-1960 годов. Вместо предполагаемого усиления влияния военных, мы получили невозможное ранее усиление влияния ученых и инженеров – людей, связанных с новейшими технологиями. Вместо сведения идеологии к немедленному уничтожению противника –как в уже упомянутом «1984» - в ходе этой «холодной войны» мы получили «сходящиеся» интересы на почве знания и совместного преобразования мира. С заключением договора по ОСВ и прочим элементам «разрядки» мир получил возможность реального снижения международной напряженности и реальной возможности совместной научно-технической деятельности.

Разбирать, почему же разрядка не стала основанием для перехода к новому миру и почему указанное выше положение вскоре сменилось совершенно обратным, тут нет смысла – об этом будет сказано позднее. Тут же следует отметить то, что аномальность «военного» (или «квазивоенного», если говорить точнее) противостояния между сверхдержавами после Второй Мировой войны и переход его из военно-политической и даже экономической области в область научно-техническую является одной из базовых основ нашего современного существования. Именно в особенностях послевоенного мира кроится загадка как резкого роста прогресса с 1950-1980 годах, так и последующей – назовем явление уже прямо – стагнации. И именно с особенностями этого мира связаны и происходящие в настоящее время процессы.

В прошлой части я разобрал т.н. «запороговые» технологии, т.е., технологии, которые вряд ли могли «появиться на свет» в «обыкновенных» условиях, т.к. требуют слишком больших вложений «на старте». В этом случае единственным механизмом, оказавшимся способным привести к их освоению, послужило противостояние СССР и США. Оно же, как это не покажется странным, способствовало массовому внедрению полученных инноваций, причем и в гражданской сфере. Более того, именно оно способствовало активной их «гражданизации». Вершиной данного процесса можно назвать освоение космоса, где сферу гражданского применения пришлось формировать буквально «в ручном режиме». По-сути, космическая связь или, например, телетрансляция (не говоря уж о пилотируемых полетах), была излишним явлением в существующей обстановке, вряд ли оправданным экономически. Однако в это время данные направления рассматривались, как закономерный итог человеческого прогресса, и практически никто не сомневался в их актуальности. (Спутники вышла на режим «относительной окупаемости» где-то к 1970 годам).

Однако, «насильственное внедрение технологий» – это только самый верхний слой проходящих процессов. Еще более важным было формирование особого слоя людей, «настроенных» исключительно на инновации. Подобный слой, включающий ученых и специалистов различного профиля: инженеров, университетских преподавателей, учителей, вплоть до журналистов и писателей-фантастов – оказался мощным источником соответствующих изменений в обществе, приведших к значительному снижению «инновационного барьера». Это привело, например, к тому, что для бизнеса стало нормой связывать успех почти исключительно с внедрением новых технологий. (Влияние данного момента чувствуется в общественном сознании до сих пор.). Подобное «инновационная идея» проникла даже в такую консервативную сферу, как быт. В период 1050-1970 именно наличие тех или иных технических новинок стало считаться базовым по отношению ко всем остальным формам потребления и пресловутые «гаджеты» постепенно вытеснили традиционные обывательские фетиши, вроде дорогой одежды или антиквариата.

Можно сказать, что лозунгом этого времени стало «инновации любой ценой» - в отличие, от «классического» капиталистического: «прибыль любой ценой». Вершиной данного процесса стало появление разнообразных «технократических» моделей общественного развития, в которых определяющая роль в решении тех или иных проблем отдавалась научно-техническим инновациям. (К ним, например. относится пресловутая «Третья волна» Тоффлера.) Одновременно в обществе укрепилось убеждение о том, что непрерывный рост инноваций является нормой. Несмотря на то, что сейчас многие относят формирование подобной идеи к гораздо более ранним периодам, например, к эпохе Просвещения с ее культом «Прогресса», следует понимать, что это не совсем так. Понятие «Прогресса» – на порядок более сложное, нежели вышеупомянутые инновации, и относится, скорее, к социальных изменениям, нежели к научно-техническим. В период же 1950-1970 годов «прогресс» подразумевался исключительно, как научно-техническое развитие.

Более того, социальный аспект в это время все больше уходит в тень, перестает считаться важным. Эта второстепенность социального в восприятии человека следует из тех же особенностей послевоенного мира, что и первостепенность научно-технического. Я уже не раз уже отмечал тот момент, что само наличие Советского Союза стало настолько мощным фактором воздействия на правящие классы Запада, что от западных трудящихся требовалось довольно небольшие усилия для обеспечения гарантированных общественных благ (по сравнению с довоенной эпохой, а уж тем более, со временем до Первой Мировой войны). Нет, разумеется, борьба никуда не ушла – капитализм есть капитализм, а следовательно, хозяин никогда не отдаст лишнего цента без давления на него. Но вот уровень этого давления (а равно, и уровень противодействия хозяев) стал гораздо слабее. Уже мало кто помнил, что в довоенном мире вполне нормальным было применение против выступающих рабочих боевых патронов. И не только в т.н. «фашистских» государствах – например, во вполне демократических США тот же Форд подавлял возмущения своих рабочих при помощи пулеметов – и это смотрелось нормой.

Теперь же буржуазному государству приходилось быть осторожным – а ну, как массовые забастовки закончатся входом советских танков для помощи Революции. (И не стоит кивать на то, что советское руководство никогда не пошло бы на данный шаг. Это мы сейчас знаем, что не пошло бы, и что даже Сталин мог легко бросить тех же коммунистов Греции ради пресловутых «геополитических интересов». Тогда же правящие классы Запада боялись даже вегетарианского Брежнева, умудрившись увидеть в «застойном» СССР опору мировой Революции.) И, следовательно, они предпочитали не доводить ситуацию до крайности, а лучше постараться договориться. В самом крайнем случае – использовать «нелетальные» средства, вроде резиновых пуль или водометов, что в послевоенное время стало символом максимально возможных репрессий.

Поэтому человеку того времени могло вполне показаться, что социальное устройство общества не важно. Эпоху упорной классовой борьбы осталась в прошлом, а в настоящем можно было пожинать плоды наставшего «потребительского рая». Действительно, если при существующем строе рабочий может получить достаточное количество благ, то какой смысл менять систему? Что же касается инженеров или ученых, то, как сказано выше, они на какое-то время сделались частью общественной элиты (по крайней мере, в общественном сознании). Рост потребности в высококвалифицированных специалистах создал невиданные до того времени социальные лифты. Какое-то время для продвижения «наверх» достаточно было лишь получить высшее образование. Более того, при определенном везении можно было легко открыть собственное дело – благо, что развертывание новых производств порождал огромный спектр относительно небольших рыночных ниш, где мелкие производители могли найти для себя место.

И значит, вполне могло показаться, что благополучие среднего человека более зависит от того, как развивается наука и техника, нежели от каких-то социальных аспектов. Однако данное «абсолютное господство» научно-технического прогресса очень быстро породило и «обратную волну». По мере того, как голод и нищета прошлого стали забываться, «наверх» всплыли совершенно иные ценности. Например, неожиданно крайне важной стала идея охраны окружающей среды. Действительно, если вероятность оказаться завтра в очереди за бесплатным супом равна нулю, то почему бы не подумать о более общих проблемах? Например, о том, что жить в загаженном мире не совсем приятно, а вернее, крайне вредно. Разумеется, это было не сказать, чтобы новым открытием – богачи издавна старались покинуть «пыльный и дымный город», в котором они «делали деньги» и укрыться в загородных имениях. И нет ничего удивительного, что для внезапно ставших сытыми масс привлекательным оказался именно подобный образ жизни. Но для всеъ имений, разумеется, хватить не могло, и поэтому актуальным стало хоть малейшее приближение образа жизни к манящей буржуазной пасторали. В результате, дымящие трубы и грязная вода вдруг стали актуальными (Хотя еще лет тридцать назад никто не обращал на это внимания, напротив, дымящие трубы означали, что есть работа.), а защита «вымирающих видов животных» сделалась важной темой.

От подобных «частных», т.е., легко понятных для обывателя тем, общественное сознание легко перешло к вещам более общим, вроде идеи «устойчивого развития» и т.п. Разумеется, средний человек ничего не понимал в экологии (науке о существовании экосистем), однако «экологическая» тема (уже в кавычках, так как к экосистемам она не имеет никакого отношения) заняла у него ведущее место. И, следовательно, основа этого «экологизма» в совокупности с «устойчивым развитием» и якобы «планетарным мышлением» была та же, что и вышеупомянутой технократии – вера в исключительную важность научно-технического прогресса. То, что в этом случае подобный аспект имеет, скорее, знак «минус» вместо плюса, ничего не меняет. А так – это было такое же следствие «аномального» послевоенного противостояния, следствие той «тени», что СССР «отбрасывал» на весь остальной мир.

Разумеется, только данными аспектами действие данной «тени» не ограничивалось. Можно упомянуть еще изменение в международной политике, приведшей к пресловутой «Разрядке» - снижении уровня межгосударственной напряженности и начале взаимного разоружения. Можно упомянуть о практически полном демонтаже мировой колониальной системы, существовавшей до этого несколько столетий (а по сути – еще в Античности). Но это не особенно важно. Гораздо более важным предоставляется то, что источник подобных изменений поразительным образом оказался скрыт от современников. Причина этого проста – система работала, уровень жизни улучшался, глобальных войн не было – и следовательно, не было особого стимула к познанию данного мира. Надо сказать, что если советское руководство банально «положило болт» на идею теоретического обоснования существующего положения, заменив ее чистой «идеологической мишурой» (всевозможные идеи о «конвергенции» представляли собой заимствование популярных западных теорий), то в капиталистическом мире все же пытались понять, почему это так вышло. Тут, как уже сказано выше, существовал устойчивый спрос на идеи, объяснения «устройства мира», однако, поскольку понимания его не было, то появился целый «спектр» объяснений реальности.

Однако «работающая система» подразумевала, что особой верности от них требовать нет смысла, что достаточно только минимального соответствия реальности. Ну, считают кейсианцы, что основой стабильного развития является госрегулирование экономики – ну и прекрасно. Считают технократы, что все это происходит из-за развития технологий – еще лучше. Считает обыватель, что он живет лучше, потому, что поумнел и не желает ни войн, ни захватов колоний, а желает жить в мире и демократии – прекрасно. Считают какие-нибудь интеллектуалы, что основной успех в победе идей гуманизма и мирного сосуществования – так что в этом плохого? Можно, например, пойти и дальше, и придумать какую-нибудь «революцию сознания» - дескать, развитие человека подошло к тому пределу, за которым меняется сам тип его мышления и из «первобытного», темного и религиозного оно становится новым, «открытым» и планетарным – пускай будет так! Это нам сейчас, из мира деградации, разрываемого империалистическими и религиозными противоречиями, из мира, где людей казнят за неверную религию и где обстреливают жилые кварталы из систем залпового огня видно, как наивны и беспочвенно были данные построения. Но тогда, когда «система работала», подобные идеи были вполне закономерны и даже неизбежны.

К сожалению, подобное положение не могло продолжаться вечно. «Полдень человечества» оказался коротким, и время начало клониться к ночи. Первые признаки того, что «не все так однозначно», наступили еще в конце «эпохи Полдня». Падение темпов развития началось уже в конце 1960 годов, а в середине десятилетия разразился первый в послевоенное время кризис. Многие связывают его в нашумевшим решением ОАПЕК о повышении цен на нефть, которое, якобы, нанесло сокрушающий удар по западной экономики, но это не совсем так. Вернее, совсем не так. Повышение цен на нефть, как не удивительно, было довольно быстро «отыграно» экономикой, еще имевшей высокий инновационный потенциал. Например, многие европейские страны – например, Франция и Германия, а так же Япония, взяли курс на увеличение доли атомной энергии в своем энергобалансе. Так же достаточно быстро были приняты решения, способствующие уменьшению потребления нефти – например, переход к более экономичным автомобильным двигателям, системам уличного освещения, увеличения теплоизоляции зданий и т.д. Однако несмотря на это, как раз с середины 1970 годов начинается существенное падение инновационности.

Об этом можно судить по прекращением огромного количества проектов, начиная с космических и заканчивая ирригационными. Разумеется, многие считали, что это – всего лишь «техническая» пауза, что еще немного, и развитие пойдет прежним путем. Однако они ошибались. Кризис 1975 года стал переломным моментом в развитии цивилизации. Прежде всего, именно с этого момента началось планомерное наступление буржуазии на отвоеванные прежде права трудящихся. Как знаковое событие можно указать падение социал-демократического режима в Чили и установление там крайне правого режима Пиночета. Прямая поддержка чилийской хунты западными (прежде всего, американскими) правительствами и полный слив антипиночетовской борьбы Советским Союзом означало одно – что послевоенный мир изменился и «тень» Страны Советов уже не столь сильна (а вернее, что ее больше нет, но поскольку эта «тень» существует в общественном сознании, то инерция было колоссальная).Впрочем, одной хунтой дело не ограничилось – вскоре данное наступление началось и в самих западных странах. Падение уровня производства в период кризиса привело к росту безработицы и снижению уровня реальной заработной платы. Причем, если собственно кризис оказался кратковременным – уже к 1977 году были достигнуты докризисные уровни ВВП, то указанное снижение оказалось долговременным трендом.

Дальнейшее развитие этой тенденции (наступления на права трудящихся) привело к рождению «неоконсервативной» политики, выразившейся в британском «тетчеризме» и американской «рейганомике». Впрочем, одним только наступлением на права рабочих «неоконсерватизм» не ограничился. Его появления стало вполне закономерным ответом на неожиданно забуксовавший прогресс. Главной предпосылкой к возвращению крайне правых ценностей оказалось уже указанное выше отсутствие понимания природы «эпохи Полдня», которое не мешало, пока «система работала», но которое оказалось критичным при начавшемся ее сбое. То, что произошедший кризис отправлял на «свалку Истории» все указанные выше «прогрессистские» теории было очевидно (хотя и не для всех), однако отсюда был сделан вывод о возврате к прежним, «классическим» капиталистическим идеям. Именно на этом основании началось очередное переустройство мира, с якобы неверной (раз она перестала работать) кейсианской основы на якобы работавшую «неоконсервативную»…

Работоспособность «неоконсерватизма» (вернее, представление об этой работоспособности) вытекала из того, что он основывался на пресловутом «здравом смысле», который мыслился, как абсолютно верное и неизменно представление о мире. (О том, что т.н. «здравый смысл» есть не что иное, как мыслительный конструкт, даже сейчас мало кто догадывается.). Собственно, все антирабочие и антисоциальные действия неоконсерваторов проистекают именно из этого – из желания «очистить» общественное устройство от «наносных» конструкций, якобы созданный «интеллектуалами», из желания вернуться к простым и понятным принципам. Разумеется, все системные категории однозначно вычеркивались – но запас прочности послевоенного мира оказался достаточным, чтобы пережить и подобное состояние. Однако желаемой цели – выхода на режим «постоянного развития» – «неоконсерваторы», конечно, не достигли. Их действия способствовали лишь усилению нарастающего кризиса послевоенного мира, в самом лучшем случае они могли привести к решению локальных проблем на локальных участках. В этом смысле, крайне интересным представляется ключевая идея т.н. «рейганомики» по выводу общества на инновационный участок развития через «накачивание» военно-промышленного сектора. Интересным – потому, что тут видно, что авторы данного решения явно пытались повторить период 1950-1970 годов. Но, разумеется – потерпели в этом деле неудачу. Нет, конечно, кое-что удалось сделать: усиление ВПК привело к внедрению ряда прогрессивных технологий, в том числе в области телекоммуникации (развитие систем цифровой связи) и компьютерной техники. Однако глобального прорыва не получилось…

Причину этого понять достаточно легко. Во время «предыдущей итерации» развитие было следствием мощного воздействия Советского Союза, заставляющего Запад развивать новые технологии (по своему образцу). В 1980 годы же СССР находился не просто «не в лучшей форме», он переживал самый серьезный в своей истории кризис, переходящий в катастрофу. Поэтому он не мог рассматриваться, как серьезный стимул к реальной инновационности, без которого любые выделяемые средства оказывались просто присвоенными западной элитой. Поэтому ровно те же действия, что тридцать лет назад, приводили к совершенно иным результатам. Можно привести пример с пресловутыми «Звездными войнами» (не фильмами Лукаса, а американской программой «Стратегическая оборонная инициатива»). Судя по всему, предпринята эта «инициатива» была как раз в плане возврата в «золотые 1950», дабы побудить общее развитие промышленности. Но результат оказался более чем скромным: амбициозный проект не вышел на стадию действующих образцов. Единственное, в чем удалось получить хоть какой-то результат, оказалось создание противоракет (по крайней мере, они хоть летали и что-то поражали). Что же касается огромной массы более экзотического оружия, вроде космических лазеров и пресловутых «рельсотронов», то с ними все обстояло гораздо хуже – по крайней мере, ни одного действующего образца произвести не удалось.

Впоследствии была создана легенда о том, что якобы никакой новой космической программы и не планировалось, а все было придумано для того, чтобы «развести» СССР на излишние траты. Но это, конечно, только легенда – на самом деле, деньги выделялись и разработки велись. (Кстати, как раз СССР нисколько не пострадал от данной программы – та же антиалкогольная компания нанесла стране больше убытков, нежели развертывание программы противодействия «Звездным войнам», вроде системы «Энергия – Буран».) Просто оказалось, что в условиях «виртуального противника», которым стал СССР к этому времени, разработки так же все больше смещались в область «виртуального». Если в послевоенном мире целью было получить результат, то теперь основной целью стало произвести наилучшее впечатление на органы, выделяющие средства. Ведь вполне логично: затраты на пиар и демонстрацию однозначно ниже затрат на НИОКР, а результат, в общем-то, одинаков. Ведь вряд ли конгрессмен или сенатор сможет увидеть «живьем» результаты работы той или иной космической системы, максимум, что можно показать – это заснятый на пленку фильм. А в большинстве случаев и фильма не получится – так, таблица с цифрами. Так какая разница в этом случае, существует ли устройство в реальности или нет?

В этом случае грамотно составленная презентация по малейшему пустяку будет иметь гораздо больший успех, нежели реально произведенное, но плохо отрекламированное устройство. А еще лучше – если никакого устройства не будет вообще. Впрочем, это относится не только к ракетно-космической отрасли. По большому счету, в подобное положение попала вся экономика – она давно стала настолько сложной, что не только «простому землепашцу», но и влиятельному владельцу капитала стало невозможным разбираться в тонкостях современных технологий. Это Генри Форд (на начальном этапе своей работы) мог весь день находиться в заводских цехах и знать все тонкости изготовления автомобилей своего имени. Теперь, после инновационной революции 1950-1970 годов, подобное было невозможным. Даже технические специалисты, как правило, могли видеть только свой «кусок» общего производства – и это еще не учитывая того, что последнее стало транснациональным, перешагнув не только границы отдельных государств, но и границы целых континентов. Неудивительно, что в подобной ситуации единственным вариантом понимания производства для заинтересованных лиц стали официальные отчеты.

С соответствующими результатами – ведь, как уже указано выше, показывать красивые картинки и красивые цифры гораздо проще, чем сделать что-нибудь реальное. Поэтому вместо ожидаемого подъема инновационности действия «неоконсерваторов» привели к росту биржевых спекуляций. Разумеется, полностью уничтожить реальное производство они еще не могли – инерция «системы», созданной во время «эпохи Полдня» была, все-таки, велика. В 1980 годы оставались еще специалисты, ориентированные на то, чтобы заниматься инновациями, а не спекуляциями и «очковтиратильством», более того, они еще составляли большинство. Структурная организация корпораций еще продолжала сохранять высокую долю НИОКР, а научные заведения еще не полностью сосредоточились на повышении своего рейтинга, а по старинке занимались наукой (хотя проблема научной профанации уже вставала в полный рост).

Поэтому те направления, которые имели неплохие заделы до кризиса, все же получили значительное развитие. Прежде всего, это относится к микроэлектронике, с ее относительной «однородностью» техпроцесса, что упрощало его понимание и уменьшало вероятность спекуляций, по крайней мере, для специалистов. Именно поэтому микроэлектроника стала последней «великой технологией» человечества, последним реальным его достижением. (Развитие компьютерных технологий следует отнести сюда же, поскольку, по сути, за исключением совершенствования микропроцессоров особого прогресса в этой области не было). Впрочем, и в микроэлектронике прогресс был, в значительной мере, экстенсивным – например, ни одной альтернативы кремниевой технологии для производства микросхем в массовое производство введено не было (более того, не было и нет реальной альтернативы технологии КМОП, но это уже детали). Пресловутый «закон Мура», который так любят приводить сторонники идеи неограниченного прогресса на самом деле связан не столько с технологиями, сколько с экономикой: поскольку шедшее до недавнего времени увеличение продаж микропроцессоров приносило все большие прибыли, это позволяло все точнее поддерживать стабильность технологических процессов. А чем выше стабильность, тем меньший размер вентилей можно «вытравить» (на самом деле, там не только травление, но это не столь важно) на одной пластине.

Разумеется, это очень упрощенный взгляд, но он позволяет понять главное – высокие темпы развития микроэлектроники в 1980 и особенно в 1990 годах (а так же сейчас) оказываются не особенно связаны с какой-то там высокой способности общества к инновациям, а напротив, свидетельствуют о резком уменьшении последней, поскольку показывает, что полученную прибыль приходилось вкладывать в отработку уже существующей технологии. Да, степень совершенства «кремниевого процесса» довели до немыслимой ранее филигранной чистоты, ничего нового придумано не было (например, те же квантовые компьютеры или даже «обычная» оптоэлектроника никак не выйдут на уровень массового производства). То же самое можно сказать и про остальные технологические области: в авиации идет процесс «вылизывания» выпускающихся с середины XX века турбореактивных двигателей и существующих чуть ли не с того времени самолетов. В автомобилестроении – совершенствование еще более древних технологий (центральный впрыск и автоматическая коробка передач известны еще с довоенного времени). Разумеется, можно упомянуть развитие систем общественных коммуникаций, но и тут речь стоит вести, по сути, о той же микроэлектронике, о которой указано выше.

В общем, несмотря на все ожидания, никакого технологического прорыва в 1980 и 1990 годах не произошло. А произошло лишь дальнейшее совершенствование технологий, созданных в период 1950-1970 годов – от реактивной авиации до микропроцессоров. Впрочем, это, как не странно, не самое плохое – в конце-концов, освоение «придуманного» ранее является так же положительным процессом. Гораздо хуже было то, что произошло вышеуказанный «отрыв» реальности от представления о ней, пиара от производства. Презентации и отчеты стали значить все больше, а технологии и конструкции – все меньше. В дальнейшем развитие этой традиции привело в экономике к появлению «технологических пузырей», вроде «доткомов» или «сланцевой нефти». Однако эти «пузыри» - это только самый верхний слой происходящего. Гораздо хуже было то, что человечество уверилось в колоссальной и все возрастающей скорости технического прогресса, причем, судя по всему, это коснулось всех слоев – вплоть до самых высших. Образ стремительно развивающейся цивилизации, создаваемый все возрастающими силами «пиара» вышел за пределы, собственно, бизнеса и стал базисным для общественного сознания. При этом реальное развитие понемногу стагнировало, впрочем, скорость данной стагнации все возрастала, так как все усиливающаяся роль пиара и маркетинга забирала все силы. Условно говоря, за созданием «красивых картинок» все чаще забывалось то, что эта картинка должна была изображать…

Именно эта проблема и стала базисной для человечества в конце XX века...

Цикличность окружающей жизни была замечена человеком очень давно. Можно сказать более – именно восприятие мира, как вечного круговорота, с его постоянным рождение-гибелью, и являлось первой осознанной моделью мироздания, созданной человеком. Связано это, конечно, с цикличностью сельскохозяйственной деятельности, которая, в свою очередь, связана с цикличностью природы. А уж использование этой, «сезонной» модели, в свою очередь, позволила выявить и циклы более крупного плана – в том числе, длящиеся долгие годы. Отсюда уже недалеко от моделей с «вечным коловращением», к которым пришли многие мыслители древности, к представлениям о вечной повторяемости истории, о неизбежности падения вслед за взлетом. «…Восходит солнце, и заходит солнце, и на место свое поспешает. Чтобы там опять взойти; Бежит на юг и кружит на север, кружит, кружит на бегу своем ветер. И на круги свои возвращается ветер; Бегут все реки в море, - а море не переполнится…» писал древний автор, скрывавшийся за псевдонимом Экклезиаст.

Однако, несмотря на древность, понимания в современном смысле этой цикличности не было. Она воспринималась, как некое природное свойство, изначальное и необъяснимое – впрочем, как и весь остальной мир в «донаучное время». Поэтому неудивительно, что в момент зарождения науки, как особой формы систематизированного человеческого знания, эта цикличность оказалась отброшена, как ложная форма знания (сходная с той же астрологией). И, например, основоположники современной экономической науки – Адам Смит и Дэвид Рикардо - в общем-то, исходили из «линейной модели» бесконечного роста капитала. В различных «колебаниях конъюнктуры», что были известны уже тогда, они видели лишь действие неких «случайных причин», связанных со слабым пониманием человеком принципов экономической деятельности (например, Рикардо, как последователь Мальтуса, основную беду видел в том же «неконтролируемом размножении» рабочих). И следовательно – полагали они – если вести хозяйство оптимальным образом, то никаких причин для кризиса не будет.

Первым мыслителем, который не просто обратил внимание на данный аспект человеческой (экономической) деятельности, но и сумел выявить ее причину, введя в научный оборот, оказался Карл Маркс . Величайший диалектик XIX столетия сумел не просто выявить периодичность роста и спада в экономике современных ему капиталистических стран, но и создать модель, позволившую объяснить это явление. Именно со времени Маркса понятие экономических циклов входит в современную науку. Разумеется, более тщательное изучение колебания экономической конъюнктуры (в том числе, и конъюнктуры более ранних периодов), позволило усложнить данную модель. Маркс оперировал относительно краткосрочными циклами (10-13 лет), впоследствии названными «циклами Жюгляра». Дальнейшее исследование позволило выявитьь экономические циклы с периодом 3-4 года (циклы Китчина), и 15-25 лет (циклы Кузнеца).

Однако самое важное значение для развития экономической науки оказало открытие т.н. «длинных циклов» или циклов Кондратьева, открытых в 1920 годах российским экономистом Николаем Кондратьевым. Эти колебания периодом 45-60 лет являлись, во-первых, самыми длительными из циклических процессов в экономике. А во-вторых, и самыми «глубокими», приводящими к очень сильному изменению человеческой жизни. Сам Кондратьев объяснял свои «волны» на основании «количественной теории денег», однако впоследствии стало ясно, что на исключительно «монетарных» методах построить непротиворечивую теорию невозможно. Поэтому в качестве «общепринятой» модели «кондратьевских циклов» утвердилась теория, предложенная австрийским экономистом Йозефом Шумпетером. В этой модели огромное значение отдавалось т.н. «инновациям» (собственно, Шумпентер и ввел это понятие в экономическую теорию), которые выступают основным «двигателем» экономического развития.

Согласно данной теории, в период «повышательного движения» в экономике происходит активное освоение и внедрение новых технологий. Именно это приводит к открытию и формированию новых рынков и получению, соответственно, сверхприбылей. Но дальнейшее развитие приводит к замедлению скорости роста, так как, по мере освоения рынка сверхприбыль падает – и следовательно, условия для входа «новых» участников ухудшаются. А следовательно, происходит их монополизация, с соответствующим падением «инновационности». Ну, и наконец, наступает время, когда рост вообще сменяется стагнацией, и наконец, падением. Рынок исчерпан, прибыль от него падает, фирмы разоряются, и вообще, все кажется печальным. Но на самом деле, в этот момент закладываются условия для будущего роста – «монопольные тиски» ослабевают, и новые предприниматели, готовые к огромному риску ради будущих прибылей, получают возможность выхода на рынок. Ну, и соответственно, все повторяется снова…

Разумеется, это только упрощенное представление модели, показанное с т.з. внедрения новых технологий. Впоследствии ее неоднократно меняли, увеличивая или уменьшая роль монетарных инструментов и т.п. Но представление о глобальных кризисах, как о времени смены «технологического уклада» (т.е. господствующих технологий) оставалось неизменным. И следовательно, основную задачу экономисты видели в том, чтобы помочь предпринимателям пережить период неизбежного спада, чтобы суметь с минимальными потерями выйти на «восходящий участок». Разница у различных теорий (от кейсианства до монетаризма) состояла лишь в механизмах, потребных для этого. Само же понимание неизбежности «технологической революции» оставалось прежним…

Однако, как можно понять, данная модель со времен Шумпентера несет в себе один недостаток. Одну тонкость, которая экономистами признавалась незначительной и вторичной. Речь идет о том, что в «исходной» модели Шумпентера «инновациям», как таковым предшествовала просто новация. «Инновация» - это не изобретение или технология, как таковая – это изобретение или технология, введенные в экономический «оборот». Т.е., «инноватор» - это не инженер или изобретатель, это предприниматель, вводящий у себя на фирме новацию. Что же касается самих новаций, то в данной модели, равно как и во всех других, они рассматривались, как некое внешнее по отношению к экономике явление. Т.е. новации есть всегда, но ценность они начинают представлять лишь тогда, когда становятся «инновациями» - т.е. в конце «понижательной» начале «повышательно» вольны экономического цикла.

Вот тут-то мы и подходим к тому самому главному моменту, ради которого писались все предыдущие части. К пониманию природы современного экономического кризиса. Как я писал в прошлой части, уже с середины 1970 годов «инновационная энергия» послевоенного мира стала иссякать. Именно в это время в мире разразился самый серьезный со времени «Великой Депрессии» кризис. Однако особенного шока он не вызвал – именно потому, что к данному времени большинство экономистов, бизнесменов и вообще, «лиц, принимающих решение» было уверено не просто в способности кризисы преодолевать, но и в благости их в плане совершенствования экономики (за счет смены технологического уклада). Вопрос состоял только в том, как с минимальными потерями пережить период этого спада. В связи с неспособностью «господствующего» кейсианского мировоззрения блокировать неизбежные в этот момент проблемы, перешел «откат» к «неоконсервативному», «неоклассическому» представлению о мире, с его приоритетом «свободы предпринимательства» и «частной инициативы».

И это, будто бы, способствовало оживлению экономики – уже в 1980 начался ее рост и бурное развитие. Да, рабочие стали, вроде бы, жить хуже, многие казавшиеся еще десятилетие назад незыблемыми завоевания (вроде минимальной безработицы) были отброшены. Но зато появилось масса возможностей для самостоятельной деятельности – вместо «квазисоциалистического рая для лентяев» возник «приятный мир» для деловых и активных людей. Что же касается технологий, то их развитие оказалось еще более бурным, нежели в недавнем прошлым.

По крайней мере, таковым было общепринятое представление о мире. Можно вспомнить, конечно, что именно в это время началось подлинное «кредитное безумие», когда на фоне продолжавшегося падения реальной заработной платы началось активное распространение потребительских кредитов – что создавало иллюзию возрастающей покупательской активности. Но это не особенно важно. Важно другое – понимание, что под красивой картинкой о времени бурного развития в 1980, и особенно в 1990 годах скрывалось все нарастающая стагнация, и прежде всего, в технологической сфере. Чем более красивые картинки появлялись на страницах журналов и на экранах телевизора, тем меньшее отношение к реальности они имели. Армады космических кораблей, бороздящих простор «одной далекой-далекой Галактики» скрывали то, что развернутая еще в 1970 годов программа Space Shuttle так и осталась в состоянии конца этого же десятилетия – например, возможность «самолетного» старта, предполагаемая вначале, так и не была реализована (а стоимость выведения оказалась дороже, чем у более «старых» космических систем.)

То же самое можно сказать и про иные области. Турбореактивные самолеты из 1950 годов, автомобили в поршневыми двигателями, корабли, примерно соответствующие 20-30 годам XX века. И даже в тех областях, в которых реально были достигнуты высокие результаты – например, в области вычислительной технике – они были намного ниже ожидаемых. Например, пресловутый «искусственный интеллект» (а с ним, например, связывалась возможность голосового интерфейса, возможность распознавания образов или возможность создания «беспилотных» автомобилей) так и не был создан. Более того, даже «компьютерный прорыв» 1980-1990 годов в большинстве своем был мнимым, поскольку на 90% состоял из распространения т.н. «персональных компьютеров» - платформы изначально ущербной. Однако для обывателя – даже если он является руководителем высокого ранга или политическим деятелем – «компьютер на каждом столе» или сотовый телефон в кармане является самым сильным аргументом в плане прогресса. И поэтому люди «образца 1990 годов» практически все были уверены в том, что живут во время все более ускоряющегося прогресса – в то время, когда реальный прогресс все более замедлялся.

Именно в этом и заключалось различие с общепринятой моделью. В ней скорость формирования новаций или постоянная, или возрастающая (так как развитие общества стимулирует появление изобретателей и инженеров). А главная проблема состоит в превращении этих новаций в «инновации» - т.е. в освоении этих новых технологий бизнесом. В реальности же случилось совершенно неожидаемое – скорость прогресса стала снижаться, поскольку вместо реальных новаций существующая система начала массово производить их имитацию. В этом случае возникала очевидная проблема с «инновациями»: в момент конца «понижательной» - начала «повышательной» ветви экономического цикла бизнес оказывался готов к нововведениям. Но таковых не было.

Теперь становится понятным, что же произошло в 2000 годах. Кризис 1998 года знаменовал собой завершение послевоенного «большого цикла». Все, что можно было «выжать» их внедренных в период 1950-1970 годов технологий, начиная с авиации (не просто турбореактивной, но еще и массовой) и заканчивая микроэлектроникой было «выжато». Все технологии, которые можно было освоить – были освоены, и следовательно, все рынки, которые можно было заполнить – были заполнены. Покупателю уже не нужно было очередной телевизор – даже по дешевой цене, ему не нужен был еще один автомобиль – поскольку «старый» был еще не стар, и вполне соответствовал всем требованиям. Ему не нужен был еще один авиационный маршрут или еще одна порция гамбургеров – все что нужно было, он получил. Разумеется, в мире жили миллиарды людей, не имевших не то, чтобы современного автомобиля – но даже велосипеда. Однако они не обладали главным – деньгами на покупку нужных вещей. А человек, не имеющий денег, для экономики не существует.

Именно поэтому экономический взлет, происходящий в Азиатско-Тихоокеанском регионе, закончился закономерным крахом. Японцы хорошо освоили производство автомобилей и микроэлектроники (вкупе с электроникой обычной), равно как и многие другие виды современного производства, включая и технику производства инноваций. Однако выйти на уровень производства новаций, как таковых, они так же не смогли. Именно поэтому, когда «поток» доступных новаций оскудел, они оказались не у дел и вынуждены были смириться с утратой надежды на экономическое первенство.

Однако, может показаться, что спустя некоторое время эта проблема была, все же, решена. После экономического спада 1998 года наступил подъем, быстро приведший к восстановлению докризисных показателей. Однако этот подъем был исключительно локальным, он опирался на ту же технологическую основу, что и экономика предыдущих десятилетий. Проблема формирования новых (или приобретения, что, впрочем, одно и то же) новых рынков не была решена. Вернее сказать, единственным способом их получения стал рост «кредитной пирамиды» - т.е., наращивание долга. В сочетании со становящимся все более агрессивным маркетингом это позволило – на какое-то время – стимулировать потребление и создать иллюзию возможности экономического роста.

Но в реальности данный метод – накачка экономики «кредитными деньгами» - только усугубил проблему. Это привело к дальнейшей «виртуализации» капитала, к дальнейшему отделению его от своей «материальной основы» и к окончательному захлопыванию «технологической ловушки». Ведь если ранее «в основании» экономики лежало, все таки, конкретное и «физически ощутимое» производство, со своими станками и заводскими корпусами, то теперь все чаще стали выстраиваться исключительно «виртуальные» пирамиды из множества «обязательств» и «обязательств под обязательства». В этом плане пресловутые «технологические пирамиды», вроде «пузыря доткомов» не выглядят так уж и экзотически – по крайней мере, не более экзотически, чем торговля «бумажной нефтью», которая превышает в несколько раз объем нефти физической. В самом лучшем случае эта система способствует дальнейшему «выжиманию» прибыли из уже существующих технологий – как, например, благодаря кредитно-маркетинговой «накачке» удалось выжать еще одну «волну» на рынке электронных устройств.

Разумеется, вся эта эйфория со смартфонами и планшетами – когда покупателям научились «всучивать» изначально ущербные устройства с формированием у того твердой уверенности в том, что «именно это и было нужно» - не имеет никакого отношения к техническим инновациям (а уж тем более, к новым технологиям, как таковым). Тот же смартфон пытался «пробиться» на рынок где-то с начала 1990 годов, когда он существовал под названием «коммуникатора». С того же времени ведет свою родословную и планшет – он же palmtop. Кстати, неудача выхода на рынок данных устройств была связана не столько с их ценой – те же «пальмтопы» стоили не так уж и дорого (я даже видел людей, пользующихся данными устройствами) – проблема состояла в том, что предоставляемые ими функции не воспринимались пользователем, как необходимые. Ну, в самом деле, зачем нужен телефон, зарядки которого не хватает на день, и по которому банально неудобно звонить? Однако маркетинг сумел изобрести и внедрить особый образ жизни, согласно которому смартфон и планшет – неотъемлемая часть современной моды, и миллионы людей понесли свои исправные телефоны на помойку, дабы впоследствии купить (зачастую в кредит) вожделенную новую модель «айфона».

Впрочем, попытки провести подобную акцию проводились не только в области микроэлектроники. Например, в автомобилестроении аналогом смартфонов выступили т.н. «гибриды» - бессмысленная и беспощадная попытка продать покупателю менее мощный автомобиль за более высокую цену. Но тут, судя по всему, повторить «смартфонную аферу» не удалось, и «гибриды» не смогли стать источником новых сверхприбылей для автомобильных компаний. Впрочем, надо сказать, что и в области микроэлектроники экономический подъем был, несмотря на кажущуюся его глобальность, достаточно скромным, не сравнимым с подъемом в период «настоящей» технологической революции.

В общем, можно сказать одно – пресловутый «посткризисный» подъем экономики, наступивший после 1998 года, представлял собой что угодно, но только не выход на столь вожделенную «восходящую» ветвь экономической волны. Возникший на чисто «виртуальной» основе накачки экономики «кредитными деньгами» и долговыми обязательствами, этот подъем изначально подразумевал собой катастрофический будущий спад. И главное, не просто спад в рамках вышеуказанных «кондратьевских» (или еще менее локальных) циклов, а спад гораздо более фундаментальный, выходящий далеко за все известные пределы. Причем какой-либо разумный выход из этой ситуации сейчас вряд ли возможен: проблема «виртуализации» и «маркетизации» экономики состоит не в том, что некие «нехорошие люди», обычно именуемые спекулянтами, тянут ее туда (а вот если избавиться от спекулянтов, то снова наступит «Золотой век»). Нет, конечно. При всей интуитивной понятности данной модели, и даже более «фундаментальной» ее версии, где вместо «спекулянтов» выступают банкиры и столь не любимый многими «патриотами» (во всех странах) банковский капитал, она затрагивает только самый верхний слой происходящего кризиса.

И все надежды на то, что когда-нибудь удастся побороть «банкиров» со своей кредитно-спекулятивной экономикой и снова перейти к «производственному» (т.е., хорошему) капитализму с его реиндустриализацией и научно-техническим прогрессом, бессмысленны. Нет, нынешний вариант развития представляется почти единственно возможным, поэтому альтернативы наращиванию госдолга не существует. Разумеется, как и следует из нахождения нашей цивилизации в ловушке, все предпринимаемые (в рамках существующей системы) действия будут лишь способствовать ухудшению существующего положения. Причем следует понимать, что изначально «погружение во тьму» (т.е., разрушение системы) большинству внутренних наблюдателей не представляется особенно инфернальным, поскольку разрушение части внутренних подсистем вначале не затрагивает другие подсистемы (более того, освобождающиеся при этом ресурсы могут, в определенной мере, даже улучшать их существование). Но это только до определённого момента…

В общем, теперь уже определенно можно сказать – Маркс был прав. Без перехода к социализму и коммунизму никакое движение вперед невозможно. Его закон соответствия производительных сил производственным отношениям (и наоборот, так как диалектика) фундаментален не в меньшей степени, чем закон сохранения энергии. Поэтому смешны все попытки обойти его, пытаясь искусственно заставить прогресс развиваться в социально архаичном мире – поскольку в этом случае вместо реального прогресса мы получим «виртуально-пиарный» его вариант, с красивыми картинками на экране и реальной деградацией. Все мифические «техноутопии», как «феодально-космические» («Звездные войны»), так и «капиталистическо-информационные» (киберпанк) физически невозможны: для современной технологии нужны современные общественные отношения. (Кстати, отсюда смешны и нелепы страхи обывателя перед прогрессом, который, якобы, способен превратить его в «электронного раба». На самом деле, его превращать в раба не надо, он сам, из-за своих обывательских качеств уже готовый раб, безо всякой электроники. Ну, и страх перед «захватом Земли инопланетянами» так же, соответственно, является откровенным бредом.)

Впрочем, страхи обывателя являются бредом по определению. Нас же должно интересовать то, что, согласно вышесказанному утверждению, выходом из данной «ловушки» является мировая социалистическая революция. Подавляющему большинству сейчас это утверждение может показаться нелепым, поскольку условий для данной революции практически незаметно. Но это не так. Мир сейчас не просто меняется, он меняется так, что то, что еще недавно казалось невозможным, обретает реальность (и напротив, то, что еще вчера казалось незыблемым, становится зыбким и исчезает совсем). Но это все уже выходит за пределы поставленной темы, и требует отдельного разговора…

http://anlazz.livejournal.com/77247.html

http://anlazz.livejournal.com/76651.html

http://anlazz.livejournal.com/76931.html

http://anlazz.livejournal.com/77357.html