Рассматривая проблемы современного мира, мы довольно часто встречаемся с ранее невозможными типами общественных реакций. К примеру, таковым является ситуация в позднем СССР, когда существовала парадоксальная массовая поддержка перехода от, пусть плохо работавшего и распадающегося, но социализма, к совершенно людоедской системе «новорусского капитализма». Собственно, самое интересное в этом случае то, что люди, в принципе, легко могли представить, что они потеряют. Нет, конечно, если тупо верить тому, что писалось в газетах, то все должно было быть прекрасно…

В общем-то, подобное объяснение (поверили обещаниям) и является сейчас общепринятым. Дескать, одурили народ, запудрили ему мозги и т.д. Однако на самом деле, происходящее было намного сложнее. И, прежде всего, стоит отметить, что позднесоветский гражданин имел прекрасный иммунитет к сообщениям в прессе. Настолько прекрасный, что где-то с начала 1980 годов (а многие – и чуть раньше), он был уверен, что все сообщения об удоях и выплавках – есть полная чушь.

Более того, он спокойно пропускал мимо ушей все то, что несла ему мощная просоветская пропаганда – а вот любые, даже самые слабые проявления антисоветизма, напротив, старательно выискивал. Именно поэтому вся система «политпросвещения», начиная со школы и заканчивая партийными собраниями в итоге проиграла бредовым идейкам, вроде пресловутой программы «500 дней», и человеконенавистнической идеологии неолиберального капитализма…

Причем, «500 дней» - это, в общем-то, самое травоядное из всего, что предлагалось. В реальности обсуждались, например, проблемы безработицы – будущей безработицы, которой в СССР уже полвека, как не было. Тогда прямо говорилось, что часть людей в «этой стране» должна гарантированно потерять работу. По сути, открыто заявлялось: определенный процент населения должен попасть в нищету. Казалось бы, все это должно вызвать однозначное отрицание – но нет, напротив, выдвигающие его силы получили общую поддержку.

Или вот то самое повышение цен. Разумеется, никто не предполагал, что оно станет настолько серьезным – хотя был пример той же Польши. Но даже увеличение в два-три раза – если бы на этом остановилось – довольно разрушительно било по среднему бюджету семьи. Ведь практически до самого 1991 года граждане не особо «жаловали» те же рынки и «копторговские» магазины, где как раз подобные цены и были. (В 1990 году ко всему этому прибавилась еще и «коммерческая» торговля, где тоже не было особого ажиотажа. «Кооператоров» ругали все, кто мог – но вот тех, кто открыто проповедовал «политическое» повышения, поддерживали.)

Впрочем, существовал еще более серьезный аспект, иллюстрирующий странное отношение народа к происходящему. А именно – потрясающе доброжелательное восприятие националистических настроений в нацреспубликах среди «русскоязычного» населения.

Собственно, тут можно убрать «русскоязычного» - поскольку и для коренных жителей та же идея «возврата к досоветским временам» не несла ничего хорошего. Взять тот же ислам для среднеазиатских республик, который значил отказ от светской модели государства, т.е., от большинства привычных норм и правил. По крайней мере, для городских жителей – наиболее активных и социально значимых жителей страны –это вело к полной смене всех отношений.

Однако именно они стали самыми активными сторонниками за «возврат к истокам». Но для них все происходящее, по крайней мере, не означало невозможность самого проживания. Как это стало для русских. Для последних «национальный путь» открывал лишь две альтернативы: или полное принятие местных обычаев, языка и т.д. – т.е., фактическое превращение в «коренного» (гипотетически – поскольку в реальности подобные «кульбиты» были возможны не везде.)

Или – эмиграция, отъезд на «историческую родину». Казалось бы – оба варианта настолько плохи, что единственным отношением к националистам со стороны немалого количества русских могло быть только жестокая борьба.

Но в реальности, в самом лучшем случае, эта часть населения демонстрировала глухое недовольство. В самом лучшем потому, что в основном националистические силы или просто не замечались, или даже поддерживались «русскоязычными», как союзники в борьбе против «совка». Дескать, главное – свалить «коммуняк», а все остальное приложится. Даже если некоторые личности открыто призывают «рэзать». Их, по идее, следовало бы коллективно номинировать на «премию Дарвина» - если бы все произошедшии не было бы столь страшной трагедией.

Впрочем, как уже говорилось выше, отношение этих людей к происходящему не сильно отличалось от того, что творилось в «метрополии». (Тем более, что практически то же, что на «периферии» сделали националисты и фундаменталисты, в «коренной России» сделали «либералы-рыночники», так же приведя к массовому бегству населения из многих городов и поселков. Только тут вместо религиозной или национальной резни угрозой выступало отключение электричества и тепла, а также потеря работы.)

* * *

Впрочем, не стоит думать, что подобное состояние – исключительно позднесоветское явление. Нечто подобное испытывает и современная Европа, о которой говорилось в прошлом посте. На самом деле в том, что происходит тут, можно увидеть много общего с тем, что происходило в СССР перед самой катастрофой. Правда, стоит огорчить тех, кто уже лет десять ищет следы неизбежного «падения Запада»: речь идет не о полной аналогии, а всего лишь о сходстве в реакции «среднего человека». И так, и там люди умудряются «пропускать» самые значимые решения властителей, неизбежно ведущие к ухудшению своей жизни – и при этом считать, что их-то уж никто не проведет.

В качестве примера можно привести ситуацию с «реструктуризацией экономики», произошедшей после вступления ряда стран в Евросоюз (скажем, Греции или Испании). В итоге они были вынуждены уничтожить многие развитые и востребованные отрасли, вроде сельского хозяйства или, как в случае с Грецией, судостроения. В результате чего из достаточно развитых экономик данные государства превратились в «страны-приживалки», существующие исключительно из милости ЕС, дающего кредиты, и почти лишенных собственной воли.

И это, как можно понять, еще довольно неплохой результат. Для той же Болгарии или, скажем, Прибалтики ситуация еще хуже – экономики их почти полностью уничтожена, а для населения единственной формой выживания является эмиграция в иные, более «счастливые», государства. Впрочем, что там Болгария или Греция, если даже в самых что ни на есть развитых странах, вроде Франции или Германии идет непрерывное сокращение социальных гарантий с очевидной перспективой превращения в аналог стран Третьего мира, где зарплата, которой хватает только на питание, выступает нормой для больше части населения. (А жилье, одежда, лечение, образование являются неподъемной роскошью и доступно лишь относительно небольшой элите.)

Разумеется, данная картина может показаться чрезмерно пессимистичной. Однако не стоит забывать, что именно так обстояло дело в самых развитых странах еще совсем недавно – где-то до середины XX века. Ну, в самом лучшем случае, до 1920 годов. И что все те блага, что доступны европейским и американским массам, на самом деле являются следствием их долгой и тяжелой борьбы с «хозяевами мира».

А теперь вся эта борьба в прошлом, и единственное, что может себе позволить обыватель – это прийти и проголосовать – за тех кандидатов, что заботливо предложит им избирательная система. Ну, или в самом крайнем случае – выйти на митинг, постоять с плакатиком. Причем, только в том случае, если данный митинг позволят провести. Об этом еще любят разглагольствовать либералы: дескать, «в нормальных странах» можно собираться где угодно и ради чего угодно – и ничего не будет.

Хотя на самом деле, это всего лишь значит, что реальной опасности для элиты подобные действия не несут - все, что опасно, блокируется еще на ранних стадиях. (Кстати, то же самое относится и к более «тяжелым» случаям «борьбы», вроде террора – за последние десятилетия террористы еще не разу не поразили действительно входящих в элиту лиц, предпочитая убивать случайных прохожих из «среднего класса». Но про современный террор надо говорить отдельно…)

В целом же можно сказать, что современный «развитый мир», он же мир «социального государства», страдает той же «болезнью», что и поздний СССР. Как не удивительно это звучит. При этом, конечно, следует понимать, что базис этих обществ различен: СССР даже на излете своего существования был, пусть слабо, но бесклассовым обществом. Современная же Европа – капитализм, несмотря на все социальные блага. Это различие определяет разность проистекающих в данных типах общества процессов, в результате чего «прямая аналогия», которую любят наши патриоты (типа – ЕС скоро развалится, США скоро рухнут) тут, разумеется, невозможна.

Как говориться – не дождетесь! Не развалится и не рухнут. Но вот положение среднего человека действительно меняется, и достаточно сильно. И причина этого изменения, опять же, как не удивительно это звучит вовсе не базисом – который, как говорил Маркс, неизбежно ведет к абсолютному обнищанию масс. Точнее, базисом конечно, но не тем, и не так, как это принято считать – поскольку тут важно воздействие той самой «тени СССР», о которой я неоднократно писал. (Т.е., на жизнь среднего европейца воздействовал не «родной», а советский базис, в виде существующей рядом мощной социалистической экономики.)

* * *

Поэтому общество, построенное в послевоенное время, можно признать «неклассическим», кажущимся образом не подпадающим под базовые законы мироздания. На самом деле, это нарушение мнимое, связанное к коротким периодом рассмотрения. В длительной перспективе вся мнимость исчезает, и общество переходит к тому, или к иному «классическому» состоянию. Но тут я не буду подробно заострять данный вопрос, а просто укажу на то, что послевоенное общество развитых стран можно выделить в особую категорию. А именно – обозначить его, как некое «общество безопасности».

На самом деле, понятно, что данное название трудно считать особенно удачно описывающим суть данного явления – но пусть будет хоть это, нежели ничего. (Можно, конечно, так и говорить: «послевоенное общество развитых стран» - но это звучание слишком тяжеловесно для свободного использования.) И конечно, при этом стоит понимать, что используя это определение, мы акцентируем внимание на одном, хотя и важном, свойстве социальных систем.

С других точек зрения мы можем определить тот же самый социум, как, скажем, общество капиталистическое или, скажем, индустриальное – все это будет так же верно и полезно для тех или иных задач. Но тут я все же буду делать акцент именно на «безопасном обществе» - в противовес «обществам опасным», существовавшим с глубокой древности и до середины XX века.

Итак, «безопасное общество» - это общество, в котором отсутствуют явные угрозы существованию каждого отдельного его члена. Впрочем, стоит сказать еще точнее – не просто явные угрозы, но угрозы «непроизвольные – т.е. такие, которые не зависят от воли этого самого члена. Поскольку понятно, что при особом желании можно достичь всего – в том числе и получить угрозу жизни в самом что ни на есть защищенном месте.

Разумеется, можно представить и мир, в котором данная возможность будет сводиться к минимуму, т.е., в котором все силы брошены на максимальную минимизацию опасности – такой вариант выведен у Станислава Лема в романе «Возвращение со звезд», или, к примеру, в «Дивном новом мире» у Хаксли.

Однако подобное «общество всеобщей безопасности» следует отличать от «безопасного общества», как такового. «Общество всеобщей безопасности» представляется в роли некоей авторитарной няни, которая опекает гражданина, как младенца, не давая ему покоя, пока для того не исчезнет последняя угроза. (Забавно – но и самая знаменитая антиутопия в мире, орвеловский «1984», так же представляет собой некий вариант подобного «общества всеобщей безопасности». Хотя и с некоторыми особенностями.)

То же социальное устройство, которое установилось в развитых странах в послевоенный период, по большому счету, мало что ограничивало. Точнее, оно ограничивало некоторые устремления своих членов, но большую их часть оставляло свободными – поэтому «самоубиться», в том числе и в прямом смысле слова, тут было вполне возможно.

Однако реальное положение человека в мире зависит не только, и не столько от его воли. Порядка 99,9% всех несчастий, обрушивающихся на людей, вызываются отнюдь не их желаниями, а факторами, лежащими далеко за гранью их возможностей. Если убрать воздействие природных катастроф – хотя и влияние последних отнюдь не нулевое – то основная часть проблем, испытываемых человеком, вызывается взаимодействием с ним иных людей. А точнее – стремлением каждого индивидуума решать свои вопросы за счет окружающих.

Иногда это стремление выражено явно – к примеру, когда кто-то решает завладеть соседскими благами без спроса. В крайней форме подобное «действо» способно оставить жертву без средств к существованию, или вообще, привести к ее гибели. Впрочем, с этим способом «взаимодействия» люди научились бороться давно. Как говориться – «не возжелай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего». Получалось, правда, так себе – за тысячи лет полностью ликвидировать преступления не удалось. Но существенно снизить их влияние на жизнь все же оказалось возможным.

Правда, уже в вышеуказанной «формуле» упоминается еще одна, причем более значимая, форма деструктивного взаимодействия – обращение человека в рабство. Понятно ведь, что раб – это «говорящее орудие», вещь, полностью лишенная субъектности. Поэтому рабство и иные, наследующие ему формы эксплуатации, веками являлись основным источником проблем для эксплуатируемых. Именно ограничение данной «формы взаимодействия» и стала в послевоенном мире основным источником безопасности.

Дело в том, что в отличие от преступности, борьба с которой была нормой во всех человеческих обществах, эксплуатация, напротив, почти все время рассматривалась, как норма. В итоге все общественное устройство формировалось исключительно для обеспечения жизни господствующих классов. Их власть над миром не ограничивалась производственными отношениями – напротив, все, начиная с политического устройства общества и заканчивая искусством, определялось потребностями господ.

Даже само «физическое» устройство человеческого мира, архитектура, градостроительство и т.д., выстраивалось исключительно ради «высших сословий». Т.е., феодал обеспечивал свое удобство, богачи обеспечивали – ну, а на жизнь всех остальных шли лишь крохи с этого «стола». В этом плане послевоенный (в самых развитых странах – предвоенный) мир стал даже «физически» отличимым от всего, что было раньше: в нем, в отличие от всех предыдущих тысячелетий, начала выстраиваться массовая инфраструктура – жилье, коммуникации, транспорт и т.д., жилища бедняков впервые за тысячи лет перестало напоминать клоаку.

В итоге сам образ жизни «представителя масс» изменился кардинально. Ведь житель Европы того же XIX века мог так же умереть от голода, как какой-нибудь шумерский крестьянин. А если повезет избежать данной опасности – то немалой была вероятность погибнуть от слишком напряженной работы: или напрямую от производственных травм, или от общего истощения организма. В результате чего ценность человеческой жизни для низших классов приближалось к нулю, и даже постоянно ведомые господами войны не могли ее особенно уменьшить – нельзя умалить то, что и так равно нулю.
* * *

И вот теперь, в послевоенное время, честная трудовая жизнь перестала быть символом нищеты и бесправия. Путем создания системы «социального государства», была создана некая защита против произвола «хозяев мира», пусть не полностью, но защитившая трудящихся от самых страшных опасностей прошлого. Голод, болезни, потеря работы – все то, что дамокловым мечом висело над головой «среднего человека», теперь оказалось хоть частично компенсировано. Да, уволить еще могли – но можно было какое-то время жить на пособие. Да и работы было достаточно, чтобы при приложении неких усилий ее найти (почему такая возможность была – вопрос так же нетривиальный).

Можно было получить образование – и тем самым, сделать вопрос поиска работы еще менее болезненным. При болезни можно было бесплатно вылечиться – даже страховая медицина, и то была существенным прогрессом. Наконец, под старость можно стало вообще не думать о работе, а жить на «честно заработанную» пенсию. (Точнее, тогда казалось, что заслужить пенсию можно честным трудом, забыв про то, что веками миллиарды тружеников умирало безо всякой надежды на содержание.)

В общем, могло показаться, что человек, наконец-то, достиг некоего «Эль-Дорадо», законного Рая для честных тружеников и исправных плательщиков налогов, «Елисейских полей» для «маленьких людей» (которые, в общем-то, даже в мифологии предназначались для героев – т.е., представителей правящих классов). Однако это представление было ложным. С исторической точки зрения «общество безопасности» оказалось ни чем иным, как всего лишь одним мгновением счастливой жизни, небольшой передышкой перед будущими бурями. Причем, совершенно закономерно и неизбежно.

Рассматривая главную проблему, которая характеризует «безопасное общество», следует понять главное – то, что она закономерно вытекает из его самых однозначных плюсов. Собственно, можно сказать, что она является обратной стороной этих самых плюсов, обратной стороной того исторически уникального положения, в котором человек оказался в послевоенное время. Разумеется, для диалектика подобная особенность не выступает чем-то уникальным – но для современного общественного сознания это выглядит крайне непривычно.

В самом деле – ведь это значит, что достигнув чего-то, достаточно приятного и благого, следует неизменно ожидать и «обратной стороны» данного явления. С которым неизбежно придется бороться в «следующем акте». Такая вот вечная борьба без какой-либо надежды достичь когда-либо «конца истории» и насладиться нахождением на долгожданной «вершине развития».

Итак, основная проблема «безопасного общества» состояла в том, что оно … было безопасно. Это может показаться тавтологией, однако именно тут лежит ключ к событиям, произошедшим позже. Дело в том, что указанная особенность разом освобождала грждан от огромного количества прежде важных проблем. А значит – от необходимости тратить силы на борьбу с ними. Ведь действительно, еще совсем недавно человек должен был думать о самых разных необходимых вещах. Он, к примеру, просто обязан был иметь работу – потому, что жить без работы означало верную смерть.

Ему необходимо был поддерживать свое жилище – хоть какую-то хижину, хоть угол в сарае, поскольку иначе – смерть (от переохлаждения). Ему надо было готовить себе еду, добывать продукты – пускай даже покупая на рынке, где все равно надо было знать, что берешь (обман покупателя - святое дело для продавца с глубины веков). И, самое главное, ему жизненно нужно было уметь иметь дело с теми, кто выбирал стратегию «пожить за чужой счет». Начиная с мелкого воришки, и заканчивая крупным сеньором.

* * *

Напомню еще раз – слово «жизненно» тут обозначает буквальную возможность существования. А значит, ради осуществления данных задач необходимо было не жалеть ничего. Поэтому неудивительно, что на обеспечения указанной задачи тратился и такой ценный для разумного существа ресурс, как межличностная коммуникация. Ведь наилучшая стратегия по защите от всевозможных «стервятников» - коллективная. Именно поэтому человек вынужден был поддерживать коллективные отношения даже тогда, когда его основная производственная деятельность осуществлялась индивидуально – для (само)защиты.

К примеру, как раз этой цели и служили широко известные крестьянские общины, в период классового общества «переформатированные» из «производственных» в «защитные» механизмы. Причем, это касалось не только крестьян – те же средневековые города с их разнообразными цехами, во многом служили как раз данной цели (защите от сеньоров и других любителей притеснения и грабежа).

Конечно, понятно, что эти системы – при всей своей необходимости – были крайне далеки от идеала. «Коммуникационная проблема» выступала серьезнейшей задачей и в период традиционного общества – установление устойчивых межчеловеческих связей с древности требовало немалых затрат. Несколько меньше были траты на их поддерживание – кстати, именно этот момент вел к довольно низкой мобильности социума периода традиции, когда поддержание старых «каналов связи» было предпочтительнее образованию новых.

Однако для более динамичного общества индустриального периода указанная возможность оказалась бессмысленной – в нем «придерживание» старых «каналов» оказывалось негодной стратегией при защите от новых, агрессивных методов эксплуатации. Именно поэтому начало индустриальной эры показалось современником периодом распада всего и вся – старые «системы коммуникации» не выдерживали, межчеловеческие связи рвались, и люди оказывались в некоем «информационном вакууме».

Впрочем, железная рука необходимости заставила индивидуумов объединяться даже тут. Более того, именно тут это объединение, «усиленное» более совершенными методами работы с информацией (вроде грамотности), породило высшую форму межчеловеческой коммуникации – пролетарскую классовую солидарность. В данной теме нет смысла подробно рассматривать данный вопрос, требующий отдельного большого разговора.

Можно только отметить, что двигаясь от ранних выступлений рабочих, через чартистское движение и тред-юнионы к социалистам конца столетия, к марксистскому движению, эта самая классовая солидарность достаточно сильно развивалась структурно. Позволив, в конечном итоге, объединить людей в достаточно сплоченные группы на основании довольно сложной платформы, которой являлся марксизм. Впрочем, даже не марксистские объединения граждан, существовавшие в конце XIX - начале XX веков (к примеру, те же сурфажистки или борцы с национальным угнетением) обеспечивали достаточно высокую «плотность информационного взаимодействия».

* * *

Что, в конечном итоге, и стало важной составляющей их успеха. Я не буду тут еще раз возвращаться к тем особенностям, которые принесли в мир столь значительные изменения – в частности, к вопросу о «советской Тени». Отмечу только, что подобный эффект мог существовать только в «информационно плотном» социуме. Впрочем, для нас еще важнее будет понять, что данное состояние было далеко не «бесплатным». За возможность обеспечить себе сытое и безопасное существование человеку того времени пришлось заплатить высокой нагрузкой на свое сознание. Да, как уже было сказано, то же образование позволяло несколько снизить эту нагрузку – за счет существенного расширения коммуникационного поля. Но все равно, каждая конкретная личность вынуждена была тратить уйму сил на установление и поддержание «каналов связи».

Поэтому совершенно не удивительно, что, как только указанная «железная рука» необходимости чуть отпустила горло «среднего человека», он сразу предпочел отбросить механизмы указанной коллективной борьбы. Да, это оказалось абсолютно естественно и закономерно. Будь пресловутая «коммуникационная проблема» менее серьезной, требующей для своего решения меньше затрат – и обыватель, может быть, предпочел бы сохранить эти подсистемы. Но в связи с указанной их «дороговизной» судьба методов «коллективной борьбы» была предопределена.

Впрочем, самое печальное при этом оказалось то, что приложить высвободившиеся ресурсы среднему человеку оказалось некуда. Разумеется, какая-то часть их была брошена в творчество –в те же 1960 -1970 годы человечество пережило определенный творческий подъем. Но данный путь был затруднен тем, что действенных механизмов реализации подобного потенциала не существовало.

Кроме того, частично же этот запас был использован на «модернизацию» сексуальных отношений – ИМХО, так же довольно бессмысленную. Наконец, значительная часть имеющегося «интеллектуального ресурса» пошла на усиление конкурентной борьбы – т.е., на новое затягивание ослабшей петли на шее трудящихся.

Впрочем, все это было актуально лишь в первые десятилетия «покоя». Со временем человеческое сознание среагировало на случившееся самым традиционным способом – банальным снижением «интеллектуального потенциала». Это – так же практически неотвратимый процесс (практически – потому, что существует методы, позволяющие его избежать, но о них надо говорить отдельно).

На самом деле интенсивная интеллектуальная работа – в том числе, и в коммуникативном плане – так же не выгодна отдельной личности, как и интенсивная работа физическая. Правда, одновременно с этим существует противоположны процесс - стремление человеческого разума к познанию – однако как расположится «равнодействующая» этих двух противоположных направлений, зависит от множества условий. И в нашем случае они «легли» так, что возобладал «первый поток». Итог закономерен: средний человек утратил возможность объединяться со своими соседями ради достижения своих интересов.

* * *

Самым неприятным во всем этом стало то, что не было даже осознания случившегося. Внешне все казалось прежним: люди жили рядом, как-то общались, продолжали поддерживать какие-то связи. Однако «ценность» и «ширина» данных связей непрерывно снижалась. В конечном итоге все пришло к современному состоянию «виртуальных френдов», где подобные характеристики болтаются где-то около нуля. Причем, как можно увидеть, сама компьютеризация тут почти не сыграла никакой роли – это социальный процесс, идущий с середины XX века, определяемый именно социальными особенностями.

Однако так или иначе, но мощнейшая «иммунная система» социума, веками занимающаяся сдерживанием деструктивных сил, оказалась «демонтированной». А значит, для последних наступил крайне благоприятный период. Подобно тому, как любые бактерии и вирусы неизбежно побеждают организм, лишенный естественного иммунитета (даже если внешне он существует в стерильной среде), так и эти деструктивные элементы, после некоторой паузы, вызванной социальной инерцией, через некоторое время не только перешли в наступление, но и сумели – во многих местах – выйти на такие позиции, о которых ранее не могли и мечтать.

Наиболее ярко это видно по ситуации в позднесоветском/постсоветском обществе, которое можно рассматривать, как крайний случай «общества безопасности». В нем указанные процессы оказались настолько серьезны, что может показаться, что они смогли преодолеть даже экономический базис общества (!). На самом деле, конечно, ситуация несколько сложнее – перестройка базиса советского общества была до конца не завершена, его устойчивость была крайне низкой – однако до определенного момента она (устойчивость) все же оказывалась достаточной для того, чтобы обеспечивать необходимое общественное функционирование.

Однако отсутствие необходимой системы «общественного иммунитета» со временем привело к тому, что в указанном социуме оказалась слишком благоприятная среда для огромного количества «паразитных структур», которые, в итоге, и привели к тому, что эта стабильность стала явно недостаточной. Иначе говоря, в обществе оказалось столько желающих пожить за его счет, что они, в конечном итоге и стали определять само функционирования страны. С соответствующими последствиями.

То есть, утилизаторская деятельность в позднем СССР, начиная с банального «выноса» производимой продукции с предприятий («несуны») и заканчивая псевдокоммерческой деятельность комсомольских и партийных боссов, не вызывала особого противодействия граждан. Самое интересное тут то, что при этом большая часть населения прекрасно понимала не только противоправность этих действий, но и не принимала их «этически».

Практически до самого развала страны все, что было связано с «серой зоной» - спекуляция, блат, «несунство» и прочая коррупция, вплоть до «центров НТТМ» и т.п. – вызывали исключительно отрицательную реакцию. «Этический контур» общества работал превосходно. (Более того, какая-то часть его действует даже сейчас. По крайней мере, огромные резиденции или дорогие автомобили тех или иных госчиновников воспринимаются большинством крайне негативно. Хотя, казалось бы – люди просто к успеху пришли…)

Однако при всем этом понимании никакого противостояния данным процессам не было. Ни формального – типа, написать на стащившего с завода деталь или батон колбасы заявление в милицию. Ни, что еще важнее, неформального – типа подвергнуть остракизму человека, совершившего то или иное подобное действо. Даже с реальными бандитами 1990 годов многие продолжали поддерживать отношения – хотя, казалось бы, это реальный враг.

* * *

Для некоторых антисоветчиков подобное состояние значило «воровскую природу русского народа» и прочую тупую мерзость. Дескать, привыкли советские воровать – и ничего тут не сделаешь. Но, конечно, это утверждение является неверным – количество воров и воришек даже в позднем СССР никогда не было слишком большим. Проблема была в другом – в том, что в этом «всеобщем воровстве» (а на самом деле, в довольно небольшом относительно общей массы) никто не видел угрозы для своего благополучия, не говоря уж о своей жизни.

Собственно, именно в этом качестве советское общество оказалось серьезно уступающим западному: в том, что советские граждане до самого конца были уверены, что несмотря на все, им лично ничего и нигде не угрожает, что любое «обирание» государства к их состоянию не относится. Эта колоссальная «аполитичность» советских граждан потом будет еще не раз вспоминаться отнюдь не добрыми словами – но в реальности ничего сделать с ней было невозможно (точнее, почти ничего).

Но на самом деле, эта особенность представляет собой естественное следствие тех огромных свершений, которые принесла советская власть, и которые создали ощущение полной защищенности от любых случайных причин. Как раз в том самом смысле, о котором говорилось в прошлой части: т.е., «самоубиться» в позднем СССР, конечно, было можно. Но только при наличии такового желания.

Во всех смыслах слова – от физического (а это – не только занятие экстремальными видами спорта, вроде альпинизма, но и более распространённые методы, например, тот же алкоголизм) и до «экономического» (в отличие от граждан, ОБХСС смотрел на вышеприведенные способы утилизаторства не столь благосклонно). Однако, если человек не желал пить денатурат или фарцевать джинсами, то ему казалось, что проблема «серой зоны» его вообще не касается.

Подобное представление в конечном итоге, разумеется, оказалось неверным: лишенная «гражданского иммунитета», позднесоветское общество, в конечном итоге, было поглощено той самой «серой зоной» - какократией, диктатурой отбросов и подонков. (Правда, к великому счастью, не все – потому, что вместо полного уничтожения страны эти порождения «серой зоны» сразу же приступили к грызне друг с другом – дав России еще один, хотя и слабый, шанс.)

Но понять это даже в 1989 году –когда советская Катастрофа была в самом разгаре – было совершенно непросто. Разумеется, если речь идет, конечно, о среднем человеке, ориентирующимся в своей жизни на «средний» опыт – т.е., на пресловутый здравый смысл. Поэтому можно сказать, что случившаяся катастрофа была, прежде всего, «катастрофой здравого смысла», катастрофой, показавшей негодность этого важнейшего механизма управления социумом для работы в новых условиях.

* * *

Впрочем, как это уже говорилось выше, данная проблема не касалась только СССР, или социалистические страны – она охватывала практически весь мир. В реальности это самое «аполитичное» отношение к «утилизаторам» - т.е., к сущностям, желающим не просто существовать, а роскошно жить за чужой счет – к 1980 годам охватило практически все развитые страны. Нет, разумеется, тут данное явление было выражено слабее, нежели в позднем СССР – но его деструктивное влияние все равно осталось определяющим. Именно поэтому вот уже более тридцати лет, капитал осуществляет непрерывное наступление «по всем фронтам», отхватывая все новые куски прежде завоеванных низами социальных льгот. И конца этому процессу пока не видно…

Впрочем, рано или поздно, но конец, конечно же, объявится. Собственно, единственное, что для этого надо – осознание массами реальной угрозы себе со стороны «лучших». А с учетом указанных тенденций, подобная угроза через определенное время станет все более и более очевидной. Вот тогда и придется «припоминать» все, что было известно о классовой борьбе – а точнее, переоткрывать ее заново. На самом деле, задача эта крайне неординарная, поэтому не стоит надеяться на ее мгновенное решение – но, в конце концов, в прошлый раз это сделать удалось, поэтому есть надежда, что это будет сделано и в этот…

А значит – рано или поздно, но задача нового перехода к «безопасному обществу», но уже без повторения прошлых ошибок, станет актуальной. Но это, понятное дело, тема совершенно иного разговора…

В прошлой части мы разобрали главную проблему «безопасного общества», которая, в итоге, и привела его к гибели. (И к торжеству варварства в самых разных формах – от неолиберализма до религиозного фундаментализма.) Эта проблема состоит в том, что в условиях отсутствия прямой угрозы для своего существования, люди теряют возможность объединяться для защиты своего положения.

Впрочем, можно сказать еще короче – люди вообще теряю способность для сколь либо продуктивного объединения. Тут самое важное значение имеет слово «продуктивный»: дело в том, что со стороны может показаться, что ничего особенного не случилось. «Собирание отдельных личностей в кучи» по прежнему наличествует, более того, развитие систем телекоммуникации дало возможность данному процессу протекать более эффективно. Достаточно вспомнить пресловутые «флешмобы» - спонтанные коллективные действия индивидуумов, скорректированные через разного рода информационные сети.

Однако на самом деле, это впечатление обманчиво. Под кажущейся «социальностью» современного человека все сильнее проглядывает все нарастающее его одиночество. А необычайная легкость общения, даваемая современной телекоммуникацией – от сотовых телефонов до социальных сетей – при внимательном рассмотрении оказывается мнимой. Собственно, эта особенность так же не является чем-то неизвестным – скорее наоборот, об одиночестве современников принято открыто говорить уже несколько десятилетий.

Однако при всем этом данная проблема не перестает быть актуальной: огромное количество литературы, от газетных статей до научных монографий ничуть не помогло снять данное одиночество. Скорее, наоборот – очередной способ дать людям возможность теснее общаться друг с другом (как те же социальные сети) с потрясающей неизменностью приводит к обратному результату.

Впрочем, если вернуться к нашей теме, то можно увидеть, что данная проблема оказывается довольно фундаментальной – намного фундаментальнее, нежели традиционная, «психологическая» ее трактовка. И при этом намного более важной, нежели обычно считается – ведь речь идет не только с психологическом комфорте отдельного индивида, но о способности общества, как такового противостоять разного рода паразитам.

Т.е., о способности общества к выживанию, как таковому. Ведь, как уже говорилось, отсутствие способности к конструктивной коммуникации – это отсутствие способности к гражданской борьбе, к массовому противостоянию тирании «высших» и к отстаиванию своего нынешнего положения. А значит – движение к усилению «тирании господ» является неизбежным.

Впрочем, если отвлечься от данной печальной ситуации, то можно отметить тот факт, что в послевоенный период было совершено, по крайней мере, две попытки исправить данное положение вещей. (Т.е., остановить естественное разрушение системы межличностной коммуникации, вызванной установлением «безопасного общества».)

Как не удивительно – а точнее, совершенно неудивительно – но произошли они по обе стороны от «железного занавеса». Для Запада таковой стало то, что впоследствии получило название «движение хиппи». Ну, а в СССР – то, что особого названия не получило, но с некоторыми натяжками может быть названо «эпохой застоя». (Если использовать это название применительно к обществу, а не к политическому режиму, ну, и подкорректировать временные рамки, сведя данный период, в общем-то, к правлению «дорогого Леонида Ильича.)

Подобное утверждение, на первый взгляд, может показаться странным – и если период «господства» «детей цветов» еще можно как-то «привязать» к поставленной цели (преодоления кризиса «безопасного общества»), то с указанным «застоем» это можно сделать с трудом. Однако на самом деле, если внимательно рассмотреть указанный период, то можно заметить, что основным трендом в нем было именно «то самое» - попытка устроить жизнь в условиях, когда граждане начинают массово проявлять аполитичность, по сути, отказываясь от участия в политической жизни социума и классовой борьбе.

На самом деле, это явление произошло почти синхронно и в развитых капиталистических странах, и в странах социализма. Почти - потому, что все-таки, период господства «культуры хиппи» начался чуть ранее, нежели пресловутый застой. (Который можно отсчитывать даже не от «воцарения» Брежнева, а от несколько более позднего периода, возможно – от свертывания советской лунной программы и коллапса идеи ОГАС. Т.е., самое раннее – с 1968 года.) Но в целом, это примерно одно и то же время.

Разумеется, рассматривая подобные изменения в обществе, очень тяжело удержаться от того, чтобы не «впасть в конспирологию». А именно – объявить произошедшие изменения, т.е., отказ от «активной гражданской позиции» и переход к более пассивному взаимодействию результатом воздействия некоей «злой воли».

Тем более, что и «кандидаты» на эту волю реально существуют: поскольку главные преимущества из произошедшей «аполитизации» получили неолибералы, тесно связанные с финансовым капиталом, то именно они и рассматриваются, как авторы указанной «концепции хиппи».

У нас место финансового капитала заслуженно занимает номенклатура, после крушения СССР присвоившая большую часть национальных богатств. Однако на самом деле, подобное представление не учитывает главное: то, что данные концепции выступали не самостоятельными «проектами», а скорее, некоей «утилизацией» обществом того состояния, к которому привело «безопасное общество».

* * *

Наиболее ярко это проявилось в случае с «детьми цветов». Тут мы имеем дело с процессом, который современниками интерпретировался, как «бунт против буржуазных условностей», но на самом деле не был не бунтом, не борьбой с «условностями». А являлся ни чем иным, как попыткой установить более-менее приемлемый тип межличностной коммуникации, намного более «дешевый», нежели существовавшие до того формы. Собственно, сама история хиппи – это история сражения человека с не раз уже упоминаемой «коммуникационной проблемой», где ожидаемая победа представлялась в виде мифического братства всех людей, объединенных на основании неких общих ценностей.

Под таковыми подразумевался мир, любовь, красота, свобода – вернее, конечно, «мир», «любовь», «красота», «свобода», т.е., восприятие неких положительных сущностей со стороны среднего западного человека. На самом деле, тут следовало бы развести длительный разговор на тему о том, откуда на самом деле они взялись – чтобы опровергнуть любимые тезисы конспирологов об «антихристианском» или даже «антихристском» характере движения. Но я это делать не буду, отмечу только, что хиппи, как это не странно звучит, мыслили достаточно традиционно для европейцев буржуазного периода, и что ценности свои, несмотря на все отсылки к буддизму, взяли именно из христианской культуры.

Именно поэтому они и надеялись на успех – ведь, пусть не осознанно (хотя кто как), но обращались они к крайне распространенному архетипу «потерянного Рая». Собственно, и пугающие многих сейчас эксперименты с психотропными веществами, по сути, должны были помочь достичь этой самой цели – «вывести» человека за пределы «житейских невзгод», дать ему возможность «стать выше этого».

На самом деле, даже пресловутое «расширение сознания» (а это не только психотропы, но и определенные «духовные практики») служило этой же цели. Идеалом эпохи хиппи был человек, для которого все «низкое», «бытовое» оказывалось неважным относительно некоторых, более высоких целей.

Для людей конца 1960 – 1970 годов данное положение выглядело не только возможным, но и наиболее естественным, наиболее логичным путем развития общества: поскольку «бытовое существования» теперь выполнялось практически «автоматически» - прожить можно было не только не беспокоясь о работе, но и вообще не работая – то не было смысл тратить на него какую-либо умственную активность. А «освободившуюся» от этого «энергию» можно было использовать ради создания столь желаемой человеком «братской общности», выстроенной на изначально неконфликтном упомянутом выше информационном поле «вечных ценностей».

Определенный резон в этом был – поскольку основной проблемой межличностных коммуникаций, как уже не раз говорилось, является опасность «мошеннической манипуляции», иначе говоря, обмана ради личной выгоды. Именно поэтому каждый коммуникативный канал, как правило, «оборудуется» сложными информационными фильтрами, что и делает его столь «дорогим» в плане использования интеллектуального ресурса. Хиппи же собирались жить, изначально исключив из своей жизни понятие «личной выгоды», и, как следствие, опасности обмана – и тем самым, дать человеку столь желаемую им свободу.

Однако этот процесс в условиях существующего общества вел к очень серьезным проблемам. Во-первых, организовать «полноценные» общины, существующие с минимальным включением в систему товарно-денежных отношений, было крайне сложно (точнее, практически невозможно). Все же ставка на почти полное игнорирование производства и связанных с ним систем являлась колоссальнейшим упущением – а без этого игнорирования никакой цельной «бесконфликтной системы» построить было нельзя.

А во-вторых, нельзя было забывать, что в западном обществе оставались крайне мощные, пускай и несколько подавленные, структуры, ориентированные исключительно на эксплуататорскую деятельность. И надеяться, что они примут хипповскую установку на «любовь, мир, свободу» и т.д., было крайне смешно. На самом деле, единственное, что удерживало их, была угроза классовой борьбы, многократно усиленная гипотетической поддержкой СССР. Ну, и определенная периферийность хиппи, тот факт, что помимо их, оставалось еще немало объектов, с которых можно было «стричь купоны».

Тем не менее, без учета указанного давления даже подобное положение не могло служить надежной защитой: ведь положение «наверху» настолько привлекательно, что, при благоприятных условиях, количество эксплуататоров быстро превышает число, необходимое для устойчивого равновесия. А значит, никакое самое маргинальное положение не спасает от того, чтобы «быть съеденным». Причем, без угрозы своему существованию для «высших» не остается никаких границ, за которые они не могли бы перейти.

Расстрел в 1978 безобиднейшего «Народного храма» в Гайане сотрудниками ЦРУ (выдано было затем за массовое самоубийство) – характерный пример того, что могло бы случиться с «детьми цветов», если бы они оказались чуть более стойкими. Правда, до этого не дошло – сработало банальное ухудшение экономической ситуации, вызванное неолиберальным реваншем в конце 1970-начале 1980 годов. В итоге большинству «детей цветов» пришлось вспомнить о необходимости добывать «хлеб насущный», что в ситуации возрастающей конкуренции оказывалось несовместимым с прежними представлениями.

В итоге «потерянный Рай» так и не был найден, психоделически-расслабленный мир уступил миру деловому, агрессивному и невротичному, поиск гипотетического братства сменила нарастающая конкуренция индивидов, а место свободного творчества заняли «коммерчески выгодные проекты». В общем, указанный путь преодоления проблем «безопасного общества» оказался полностью проваленным. Собственно, и это имеет очень важное значение для нас – как один из важнейших уроков, преподнесенных историей, позволяющих в будущем сберечь немалые силы.

* * *

Впрочем, об этом будет несколько дальше. Пока же перенесемся на «другую сторону», в Советский Союз, где, как уже сказано выше, в этот же период происходил очень похожий процесс. Правда, в отличие от движения хиппи, названия ему еще не придумано, но это не меняет дело. (А лишь говорить о колоссальном кризисе миропонимания на постсоветском пространстве.) Как уже говорилось выше, речь идет о советских людях периода застоя. Может показаться, что сравнивать их с хиппи некорректно: поскольку там речь шла пускай о достаточно массовой, но субкультуре, а тут – о всей массе населения, пускай и некоторого исторического периода.

Однако при этом не следует забывать, что пресловутые хиппи выступали всего лишь наиболее яркими представителями господствующих в обществе тенденций. Что массовый уход в личные отношения, увлечение «восточными практиками», «освобождение любви» были присущи не только им, но и большинству мещан. Вот только вместо ЛСД и конопли последние использовали алкоголь – но рассматривали его примерно так же, как более «продвинутые» смотрели на более «серьезные вещества». А именно – как способ жить, «не парясь», не позволяя разного рода жизненным неприятностям портить себе настроение и «напрягать» сознание, что ведет к неизбежной невротизации.

Но именно подобные отношение к жизни завоевало массы и по «нашу» сторону «железного занавеса». Собственно, позднесоветский обыватель так же довольно четко отделил себя от всевозможной «политики», как и его западный собрат. Нет, конечно, формально существовала Партия, Комсомол, профсоюзы, наконец – но участие в данных организациях в 1970 годы стало чисто условным.

Вместо динамизма прошлых лет, вместо существовавшего еще десятилетие назад восприятия этого, как активного участия в делах страны, пресловутое «членство» превратилось в чистое собирание взносов и унылого просиживание собраний (с единственной мыслью – когда же это кончится). При этом даже в то время и партийность, и участие в комсомоле, и даже профсоюз, давали реальную возможность гражданам решать свои проблемы – разумеется, при приложении сил, порой значительных. Но граждане решили: «да ну это!». И предпочли любой общественной деятельности «уход в себя».

В свои родственные связи, в дружеские компании (которые в данный период превратились в реальный социальный феномен, сходный с «колониями хиппи» на западе), в «искусство» (причем, не только в создание, но и в «потребление»), наконец, в «свой дом» (обустройство жилья, дачи).

На самом деле, эта «интимизация» общественной деятельности, этот выбор «своего круга» перед общими интересами, представлял собой ту же реакцию на «общественную безопасность» и поставленную ей проблему ненужности активных гражданских связей. Тут, наверное, данный процесс выглядел еще более выпуклым, нежели «там» - по указанной причине формального сохранения мощных гражданских организаций.

Однако самое интересное то, что решение указанной проблемы – построение менее «дорогой» и требовательной системы межличностной коммуникации – пошло примерно по тому же пути, что и на Западе. Разумеется, из-за особенностей русской и советской культуры реализовать «полноценное» выделение «узких кругов» из общего социального пространства было невозможно.

Так же труднодоступной была и возможность «расширения сознания» путем принятия психотропных веществ. Причем, скорее по культурным причинам, нежели по каким еще, поскольку к той же конопле в 1970 годы отношение было крайне либеральное. Ее открыто сажали для «кулинарных» или «технических» целей – но вот то, что данное растение можно «курить», мало кого интересовало.

То же самое можно сказать и про некоторые медицинские препараты, бывшие практически в свободном доступе – лишь во второй половине 1980 годов наркомания стала сколь-либо значимой проблемой. Хотя «кислоты», конечно, не было. Впрочем, «изменять сознание» умудрялись и без кислоты – путем регулярного потребления этилового спирта в значительных количествах…

Так что известной «хипповской триаде» - «Sex & Drugs & Rock & Roll» - в советском обществе периода «семидесятничества» можно найти соответствие. Его можно выразить, как «любовь-авторская песня-алкоголь», и определяет оно то же самое – отказ от «большого мира» и переход к «частным» отношениям. Человек остается еще социальным, он еще ищет контактов с миром – но уже не готов участвовать в больших, глобальных делах, не готов тратить свои силы ради «вливания в коллектив».

Вместо этого наступает эпоха небольших компаний, тесных связей… Даже на производстве гораздо важнее оказывается «свой отдел», «свой участок» - с членами которых можно разговаривать о жизни, выезжать на пикник и т.д. – нежели огромный завод, а уж тем более, производственный проект, ради которого он существует. Происходит трансформация «общих праздников», когда главным становятся не огромные демонстрации, и уж тем более, не лица, стоящие на трибунах – а последующий банкет.

Теперь все – от защиты диссертации до сдачи «объекта» сопровождается этими самым банкетами, постепенно закрывающими для граждан истинный смысл происходящего. (Главной становится цепочка: «перевыполнили план – получили премию – можно выпить», вместо существовавшей ранее: «построили/запустили – улучшили экономику/обороноспособность страны».)

И, разумеется, распад указанной гражданской целостности СССР на разного рода «интимные кружки», объяснялся теми же самым причинами, нежели подобный процесс на Западе. Другое дело, что тут данная трансформация оказалась еще более серьезной – поскольку «там» все-таки механизмы снятия давления низших классов сдерживались сохранением хоть какого-то понимания о конкурентном устройстве общества. «Тут» же была «железобетонная уверенность» в том, что действия руководителей государства изначально направлены на улучшение жизни людей.

Именно поэтому позднесоветские люди демонстрировали изначальную поддержку всех инициатив, идущих «сверху», включая даже однозначно деструктивные (как снятие монополии внешней торговли или разрешение обналичивать «безналичные рубли»). Собственно, именно поэтому «кончил» «человек эпохи застоя» намного хуже, нежели бывшие «дети цветов» и им сочувствующие. А именно – он потерял страну и оказался в полной власти самых отвратительных паразитов-утилизаторов самого разного рода.

* * *

В общем, можно сказать, что «застойный вариант» попытки разрешить кризис «безопасного общества» оказался еще более неудачным, нежели западный. На самом деле, подобное, разумеется, объяснимо: в СССР, как во «флагмане человечества» XX века, указанная проблема стояла намного сильнее, и уровень изменений в обществе, вызванный ей, был намного больше. Ничего не поделаешь – диалектика.

Однако общность данных, возникших совершенно независимо от друга «путей» (и в плане реализации, и в плане результата) показывает, что надеяться на «автоматическое» разрешение указанного кризиса, на случайный поиск удачного результата не стоит. Необходима сознательная, опирающаяся на понимание особенностей развития общественных процессов, трансформация социума, сознательная социоинженерия. На самом деле, ничего удивительного и невозможного в этом нет – собственно, тот же предыдущий советский период показал, что именно в подобном случае результаты оказываются положительными. Но это, разумеется, уже совершенно иная история…

http://anlazz.livejournal.com/135243.html

http://anlazz.livejournal.com/135642.html

http://anlazz.livejournal.com/136093.html