Классовый подход и Аристотель

Аристотель в своей классификации форм государства в "Политике" отличал правильные формы государства от неправильных следующим образом :

Итак, ясно, что только те государственные устройства, которые имеют в виду общую пользу, являются, согласно со строгой справедливостью, правильными; имеющие же в виду только благо правящих – все ошибочны и представляют собой отклонения от правильных: они основаны на началах господства, а государство есть общение свободных людей.

"Общая польза" здесь, как нетрудно понять - это полный аналог и даже, в сущности, то же самое, что res publica. Учрежденное с целью прекращения войны всех против всех и (или) для достижения общего блага, государство по самой своей природе есть "общее дело", res publica. И поэтому, какой бы ни была в нем форма правления - монархия, аристократия или демократия - государство является достоянием всех и служит общим интересам.

В случае же, если те, кто наделен властью, начинают использовать власть в своих интересах, а не для общего блага, суть государства немедленно искажается и принимает неправильные формы: монархия вырождается в тиранию, аристократия - в олигархию, а демократия - в охлократию. При этом, естественно, такое государство уже перестает быть результатом "общения свободных людей", и в нем начинает доминировать "начало господства" - то есть суверенитет res publica подменятся своей противоположностью - суверенитетом насилия.

Но не лишним будет напомнить и классическое определение форм государства, данное Аристотелем:

Государственное устройство означает то же, что и порядок государственного управления, последнее же олицетворяется верховной властью в государстве, и верховная власть непременно находится в руках либо одного, либо немногих, либо большинства. И когда один ли человек, или немногие, или большинство правят, руководясь общественной пользой, естественно, такие виды государственного устройства являются правильными, а те, при которых имеются в виду выгоды либо одного лица, либо немногих, либо большинства, являются отклонениями. Ведь нужно признать одно из двух: либо люди, участвующие в государственном общении, не граждане, либо они все должны быть причастны к общей пользе.

Монархическое правление, имеющее в виду общую пользу, мы обыкновенно называем царской властью; власть немногих, но более чем одного – аристократией (или потому, что правят лучшие, или потому, что имеется в виду высшее благо государства и тех, кто в него входит); а когда ради общей пользы правит большинство, тогда мы употребляем обозначение, общее для всех видов государственного устройства, – полития.

И такое разграничение оказывается логически правильным: один человек или немногие могут выделяться своей добродетелью, но преуспеть во всякой добродетели для большинства – дело уже трудное, хотя легче всего – в военной доблести, так как последняя встречается именно в народной массе. Вот почему в такой политии верховная власть сосредоточивается в руках воинов, которые вооружаются на собственный счет.

Отклонения от указанных устройств следующие: от царской власти – тирания, от аристократии – олигархия, от политии – демократия. Тиранния – монархическая власть, имеющая в виду выгоды одного правителя; олигархия блюдет выгоды состоятельных граждан; демократия – выгоды неимущих; общей же пользы ни одна из них в виду не имеет.

Нетрудно заметить, что в этой аристотелевской классификации есть нарушение определенной логики: правильные формы здесь классифицированы по тому, правит ли один, немногие или все (и при этом под аристократией понимается вовсе не знать или земельная аристократия, а "лучшие"), а в неправильных формах явным образом присутствует момент имущественной состоятельности, и поэтому олигархия оказывается правлением богатых в своих интересах, а демократия - правлением в своих интересах бедных.

В чем ложь социальной конструкции

Поэтому классификацию Аристотеля сегодня приводят как бы к более понятной и более логически завершенной форме, и, назвав аристотелевскую политию - демократией, демократию - охлократией, а под олигархией понимая любую "власть немногих", правящих не для общей пользы, а в своих интересах, получают следующую классификацию: монархия - тирания, аристократия - олигархия, демократия - охлократия. Но Аристотель проводит такую свою классификацию вовсе не случайно, и дает по этому поводу следующее разъяснение:

Тиранния, как мы сказали, есть деспотическая монархия в области политического общения; олигархия – тот вид, когда верховную власть в государственном управлении имеют владеющие собственностью; наоборот, при демократии эта власть сосредоточена не в руках тех, кто имеет большое состояние, а в руках неимущих.

И вот возникает первое затруднение при разграничении их: если бы верховную власть в государстве имело большинство и это были бы состоятельные люди (а ведь демократия бывает именно тогда, когда верховная власть сосредоточена в руках большинства), с другой стороны, точно так же, если бы где-нибудь оказалось, что неимущие, хотя бы они и представляли собой меньшинство в сравнении с состоятельными, все-таки захватили в свои руки верховную власть в управлении (а, по нашему утверждению, олигархия там, где верховная власть сосредоточена в руках небольшого количества людей), то показалось бы, что предложенное разграничение видов государственного устройства сделано неладно.

Но допустим, что кто-нибудь, соединив признаки: имущественное благосостояние и меньшинство и, наоборот, недостаток имущества и большинство и, основываясь на таких признаках, стал бы давать наименования видам государственных устройств: олигархия – такой вид государственного устройства, при котором должности занимают люди состоятельные, по количеству своему немногочисленные; демократия – тот вид, при котором должности в руках неимущих, по количеству своему многочисленных. Получается другое затруднение: как мы обозначим только что указанные виды государственного устройства – тот, при котором верховная власть сосредоточена в руках состоятельного большинства, и тот, при котором она находится в руках неимущего меньшинства, если никакого иного государственного устройства, кроме указанных, не существует?

Итак, из приведенных соображений, по-видимому, вытекает следующее: тот признак, что верховная власть находится либо в руках меньшинства, либо в руках большинства, есть признак случайный и при определении того, что такое олигархия, и при определении того, что такое демократия, так как повсеместно состоятельных бывает меньшинство, а неимущих большинство; значит, этот признак не может служить основой указанных выше различий. То, чем различаются демократия и олигархия, есть бедность и богатство; вот почему там, где власть основана – безразлично, у меньшинства или большинства – на богатстве, мы имеем дело с олигархией, а где правят неимущие, там перед нами демократия. А тот признак, что в первом случае мы имеем дело с меньшинством, а во втором – с большинством, повторяю, есть признак случайный. Состоятельными являются немногие, а свободой пользуются все граждане; на этом же и другие основывают свои притязания на власть в государстве.

Таким образом, мы видим, что классификация Аристотеля вовсе не является линейной, и олигархия у него вовсе не противостоит аристократии как ее вырожденная форма, как и демократия не противостоит политии в качестве ее вырожденной формы. Олигархия и демократия у Аристотеля являются вырожденными потому, что власть при них основана на принципе имущественного состояния (на классовом принципе, как сказали бы марксисты). А сама классовость государства - уже есть вырожденная форма государства, независимо от того, правят ли в нем бедные или богатые. И понятно, что при олигархии и демократии в аристотелевском их понимании, государство уже перестает быть общим благом, и начинает действовать не в общих интересах, а в интересах только богатых (при олигархии) или бедных (при демократии) - но это уже просто следствие того, что государство стало "классовым".

Почему интеллектуалы поддерживают интервенции

С другой стороны, и аристократию у Аристотеля не следует понимать просто как правление "немногих", которое этим именно и отличается от монархии и политии. Здесь важно не то, что правит не один и не все, а лишь немногие, а то, что правят лучшие. И аристократия отлична от политии опять-таки не столько по численной характеристике(немногие в отличие от всех), а по тому принципу, по которому этот правящий класс формируется: при аристократии важен принцип качественного отбора, а при политии - принцип равенства. Понятно, что при аристократии все править не могут, так как все не могут  быть лучшими - потому они и лучшие, что они лучше всех остальных. А при политии как раз важен принцип равенства, когда признак "лучшести" отодвигается на задний план.

То есть в классификации Аристотеля линейная связь есть только между монархией и тиранией. Все же остальные формы выстраиваются на отдельном принципе, каждая на своем, и количественная составляющая у Аристотеля определяющей не является. А вырожденные формы олигархии и демократии вовсе не являются просто результатом деградации, соответственно, аристократии и политии. Логически прямой связи между аристократией и олигархией у Аристотеля нет, олигархии скорее противостоит не аристократия, а демократия. Точно так же нет такой логической связи между аристотелевской политией и демократией, как правильной формой и противостоящей именно ей вырожденной ее формой.

Почему же Аристотель "классовый подход", согласно которому  власть принадлежит богатым (при олигархии) или бедным (при демократии), считает формами вырожденческими? А все дело в том, что здесь частное понимание справедливости занимает место всеобщей справедливости и всеобщего блага, которым правильное государство и должно служить. В самом деле, говорит Аристотель, равенство - справедливо, если мы говорим о равенстве равных; и неравенство - справедливо, если мы говорим о неравенстве неравных. Ну, скажем, равенство справедливо для всех граждан, которые равно свободны и равно являются гражданами, и отдавать в таком случае предпочтение одним перед другими было бы несправедливо. В то же время было бы высшей несправедливостью уравнять тех, кто по своей природе или своим достоинствам неравны - глупых к умным, храбрых к трусливым, добродетельных к порочным, а богатых к бедным. В этом случае справедливо как раз неравенство, и осуществлением справедливости было бы как раз предпочтение лучших худшим.

Олигархия и демократия предполагает, что если люди неравны в отношении денег и имущества, то такое их неравенство уже достаточно для того, чтобы сделать их неравными в сравнении с другими гражданами и в отношении власти, хотя и бедные и богатые являются равными как люди свободные и как граждане. Если бы целью государства было приобретение имущества и богатства, то тогда, возможно, олигархия была бы справедливым и правильным строем, а если целью государства была бы всеобщая бедность, то в нем демократия (власть бедных) была бы наиулучшей формой правления.

Франкфуртская школа, марксизм и толерантность

Заметим, что олигархия как власть богатых и в самом деле часто возникала в торговых государствах или в тех государствах, где богатство является главной добродетелью (Венеция, Новгород). Также и в коммунистических государствах бедность становилась всеобщей, ибо там, где бедность признается высшей справедливостью, то есть становится критерием лучшести и каким-то особым достоинством, власть принадлежит бедным, и бедность становится целью такого государства. Но с точки зрения Аристотеля, такое понимание справедливости является частным, но не всеобщим, а потому и правильные государства не могут быть олигархиями или демократиями.

Одни рассуждают так: если они в известном отношении, например в отношении денег, не равны, то, значит, они и вообще не равны; другие же думают так: если они в каком-либо отношении равны, хотя бы в отношении свободы, то, следовательно, они и вообще равны. Но самое существенное они тут и упускают из виду. 10. В самом деле, если бы они вступили в общение и объединились исключительно ради приобретения имущества, то могли бы притязать на участие в жизни государства в той мере, в какой это определялось бы их имущественным положением. В таком случае олигархический принцип, казалось бы, должен иметь полную силу: ведь не признают справедливым, например, то положение, когда кто-либо, внеся в общую сумму в сто мин всего одну мину, предъявлял бы одинаковые претензии на первичную сумму и на наросшие проценты с тем, кто внес все остальное.

Те цели государства, которые понимаются сегодня как истинные в либеральной и марксистской теории, Аристотель решительно опровергает как ложные:

Государство создается не ради того только, чтобы жить, но преимущественно для того, чтобы жить счастливо; в противном случае следовало бы допустить также и государство, состоящее из рабов или из животных, чего в действительности не бывает, так как ни те ни другие не составляют общества, стремящегося к благоденствию всех и строящего жизнь по своему предначертанию. Равным образом государство не возникает ради заключения союза в целях предотвращения возможности обид с чьей-либо стороны, также не ради взаимного торгового обмена и услуг; иначе этруски и карфагеняне и вообще все народы, объединенные заключенными между ними торговыми договорами, должны были бы считаться гражданами одного государства.

Как же понимает цель государства Аристотель?  В чем природа этого res publica? В сущности, Аристотель понимает государство примерно так же, как его понимают современные националисты:

Итак, ясно, что государство не есть общность местожительства, оно не создается в целях предотвращения взаимных обид или ради удобств обмена. Конечно, все эти условия должны быть налицо для существования государства, но даже и при наличии их всех, вместе взятых, еще не будет государства; оно появляется лишь тогда, когда образуется общение между семьями и родами ради благой жизни (еу dzen), в целях совершенного и самодовлеющего существования. 14. Такого рода общение, однако, может осуществиться лишь в том случае, если люди обитают в одной и той же местности и если они состоят между собой в эпигамии. По этой причине в государствах и возникли родственные союзы и фратрии и жертвоприношения и развлечения – ради совместной жизни. Все это основано на взаимной дружбе, потому что именно дружба есть необходимое условие совместной жизни. Таким образом, целью государства является благая жизнь, и все упомянутое создается ради этой цели; само же государство представляет собой общение родов и селений ради достижения совершенного самодовлеющего существования, которое, как мы утверждаем, состоит в счастливой и прекрасной жизни. Так что и государственное общение – так нужно думать – существует ради прекрасной деятельности, а не просто ради совместного жительст-ва.

Здесь, как кажется, Аристотель решительно расходится с Гоббсом и либерализмом. У Гоббса причина государства - вражда, война всех против всех; у Аристотеля причиной государства является дружба. Либерализм утверждает, что государство вовсе не создано для того, чтобы сделать людей совершенными, благими и счастливыми, а лишь для того, чтобы их жизнь не превратилась в ад. А Аристотель утверждает обратное. И в этом смысле представления Аристотеля (и вообще древних) были куда более смелыми и широкими, чем идеи либералов с их жалкой негативной свободой. Древние  - почти все республиканцы по своим вглядам на природу государства, и они вовсе не довольствуются только негативной свободой, призванной их избавить от насилия и произвола. Они требуют позитивной свободы и готовы ее утверждать, и именно в этом они и видят природу и цель государства.

В чем ложь демократии?

Но республиканская свобода, как мы уже отмечали ранее, не столько противоречит либеральной свободе, сколько просто превосходит ее и расширяет, так как к негативной либеральной свободе она добавляет свободу позитивную. И в этом смысле взгляды Аристотеля на природу государства не столько противоположны взглядам Гоббса, сколько более последовательны и  основательны.

Как же сделать так, чтобы частная справедливость - равенства равных или неравенства неравных - не стала причиной разрушения всеобщей справедливости, которая только и может быть основанием государства как "общего дела"?

1. Не легко при исследовании определить, кому должна принадлежать верховная власть в государстве: народной ли массе, или богатым, или порядочным людям, или одному наилучшему из всех, или тиранну. Все это, оказывается, представляет трудность для решения. Почему, в самом деле? Разве справедливо будет, если бедные, опираясь на то, что они представляют большинство, начнут делить между собой состояние богатых? Скажут “да, справедливо”, потому что верховная власть постановила считать это справедливым. Но что же тогда будет подходить под понятие крайней несправедливости? Опять-таки ясно, что если большинство, взяв себе все, начнет делить между собой достояние меньшинства, то этим оно погубит государство, а ведь добродетель не губит того, что заключает ее в себе, да и справедливость не есть нечто такое, что разрушает государство. Таким образом, ясно, что подобный закон не может считаться справедливым.

2. Сверх того, пришлось бы признать справедливыми и все действия, совершенные тиранном: ведь он поступает насильственно, опираясь на свое превосходство, как масса – по отношению к богатым. Но может быть, справедливо, чтобы властвовало меньшинство, состоящее из богатых? Однако, если последние начнут поступать таким же образом, т. е. станут расхищать и отнимать имущество у массы, будет ли это справедливо? В таком случае справедливо и противоположное. Очевидно, что такой образ действий низок и несправедлив.

3. Что же, значит, должны властвовать и стоять во главе всего люди порядочные? Но в таком случае все остальные неизбежно утратят политические права, как лишенные чести занимать государственные должности. Занимать должности мы ведь считаем почетным правом, а если должностными лицами будут одни и те же, то остальные неизбежно окажутся лишенными этой чести. Не лучше ли, если власть будет сосредоточена в руках одного, самого дельного? Но тогда получится скорее приближение к олигархии, так как большинство будет лишено политических прав. Пожалуй, кто-либо скажет: вообще плохо то, что верховную власть олицетворяет собой не закон, а человек, душа которого подвержена влиянию страстей. Однако если это будет закон, но закон олигархический или демократический, какая от него будет польза при решении упомянутых затруднений? Получится опять-таки то, о чем сказано выше.

Если верхованая власть (то есть суверенитет) будет отдан одному, даже самому достойному, как при монархии, то все остальные  - такие же свободные граждане - уже не смогут воспользоваться своими политическими правами. Так же, если править будет не один, а многие достойные, остальные править не смогут. А если суверенитет отдать бедному большинству, то они расхитят богатство меньшинства, что будет еще более несправедливым, так же как если богатое меньшинство начнет расхищать состояние большинства. И поэтому из всех форм правления Аристотель отдает предпочтение политии - то есть правлению большинства, но не бедных против богатых, а большинства свободных граждан:

А то положение, что предпочтительнее, чтобы верховная власть находилась в руках большинства, нежели меньшинства, хотя бы состоящего из наилучших, может считаться, по-видимому, удовлетворительным решением вопроса и заключает в себе некое оправдание, а пожалуй даже и истину. Ведь может оказаться, что большинство, из которого каждый сам по себе и не является дельным, объединившись, окажется лучше тех, не порознь, но в своей совокупности, подобно тому как обеды в складчину бывают лучше обедов, устроенных на средства одного человека. Ведь так как большинство включает в себя много людей, то, возможно, в каждом из них, взятом в отдельности, и заключается известная доля добродетели и рассудительности; а когда эти люди объединяются, то из многих получается как бы один человек, у которого много и рук, много и ног, много и восприятии, так же обстоит и с характером, и с пониманием. Вот почему большинство лучше судит о музыкальных и поэтических произведениях: одни судят об одной стороне, другие – о другой, а все вместе судят о целом .

5. Дельные люди отличаются от каждого взятого из массы тем же, чем, как говорят, красивые отличаются от некрасивых или картины, написанные художником, – от картин природы: именно тем, что в них объединено то, что было рассеянным по разным местам; и когда объединенное воедино разделено на его составные части, то, может оказаться, у одного человека глаз, у другого какая-нибудь другая часть тела будет выглядеть прекраснее того, что изображено на картине. Однако неясно, возможно ли для всякого народа и для всякой народной массы установить такое же отношение между большинством и немногими дельными людьми. Клянусь Зевсом, для некоторых это, пожалуй, невозможно (то же соображение могло бы быть применено и к животным; в самом деле, чем, так сказать, отличаются некоторые народы от животных?). Однако по отношению к некоему данному большинству ничто не мешает признать сказанное истинным.

Правда, Аристотель оговаривается, что полития как правление всех свободных граждан не должа иметь абсолютную неограниченную власть. И здесь мы снова видим чисто республиканские мотивы. Власть суверена в республиканской традиции мышления обязательно должна быть ограничена, дабы не допустить ее произвола - и это требование одинаково относится ко всем формам правления - и к единоличной власти монарха, и к власти всех свободных граждан при политии. Вполне отчетливо Аристотель проговаривает и другой важный момент республиканского осуществления суверенитета - в управление государством обязательно должны быть включены элементы, суверенитетом (верховной властью) не обладающие. И поэтому хотя при политии суверенитетом наделяется весь народ, но его участие в политике должно принять ограниченные формы:

6. Вот таким путем и можно было бы разрешить указанное ранее затруднение, а также и другое затруднение, стоящее в связи с ним: над чем, собственно, должна иметь верховную власть масса свободнорожденных граждан, т.е. все те, кто и богатством не обладает, и не отличается ни одной выдающейся добродетелью? Допускать таких к занятию высших должностей не безопасно: не обладая чувством справедливости и рассудительностью, они могут поступать то несправедливо, то ошибочно. С другой стороны, опасно и устранять их от участия во власти: когда в государстве много людей лишено политических прав, когда в нем много бедняков, такое государство неизбежно бывает переполнено враждебно настроенными людьми. Остается одно: предоставить им участвовать в совещательной и судебной власти.

7. Поэтому и Солон, и некоторые другие законодатели предоставляют им право принимать участие в выборе должностных лиц и в принятии отчета об их деятельности, но самих к занятию должностей не допускают; объединяясь в одно целое, они имеют достаточно рассудительности и, смешавшись с лучшими, приносят пользу государству, подобно тому как неочищенные пищевые продукты в соединении с очищенными делают всякую пищу более полезной, нежели состоящую из очищенных в небольшом количестве. Отдельный же человек далек от совершенства при обсуждении дел.

Таким образом, мы видим, что политию Аристотель понимает как республиканское правление всех свободных граждан. Обладая суверенитетом, это большинство граждан допускается к выборам должностных лиц, к принятию от них отчета о своей деятельности, но сами должности не могут занимать любые свободные граждане, а только те, кто специально для этого отбирается - или имущественным цензом, или какими-то специальными требованиями. Полития имеет то преимущество, что никто при ней не чувствует себя ущемленным и все равно участвуют в управлении государством, при том, что власть большинства здесь ограничена и не сможет стать инструментом ни в руках бедных против богатых, ни в руках богатых против бедных.

Путь зла

Нетрудно заметить, что полития стоит у Аристотеля отдельно от всех прочих форм правления. В самом деле, монархия и аристократия, равно как и олигархия и демократия, основаны на понимании справедливости как неравенства неравных, и лишь полития основана на справедливости как равенстве равных. Монархия хороша, если среди граждан какими-то своими особыми достоинствами выделяется один человек или один какой-то род, который гражданам и будет благоразумно наделить суверенитетом. Если же есть несколько таких людей, отличающихся своими достоинствами от всех прочих, то лучше будет установить аристократию и вверить суверенитет этим немногим. Но и при монархии, и при аристократии было бы неразумно надеяться лишь на разум монарха или аристократии, и поэтому должен господствовать закон. Если же граждане все примерно одинаковы по своим достоинствами и нельзя выделить кого-то одного или нескольких, то тогда разумно установить политию:

Мы уже будем теперь рассуждать о так называемой всеобъемлющей царской власти, которая состоит в том, что царь правит всем по собственной воле. Некоторым кажется противоестественным, чтобы один человек имел всю полноту власти над всеми гражданами в том случае, когда государство состоит из одинаковых: для одинаковых по природе необходимо должны существовать по природе же одни и те же права и почет. И если вредно людям с неодинаковыми телесными свойствами питаться одной и той же пищей или носить одну и ту же одежду, то так же дело обстоит и с почетными правами; одинаково вредно и неравенство среди равных.

Поэтому справедливость требует, чтобы все равные властвовали в той же мере, в какой они подчиняются, и чтобы каждый поочередно то повелевал, то подчинялся. Здесь мы уже имеем дело с законом, ибо порядок и есть закон. Поэтому предпочтительнее, чтобы властвовал закон, а не кто-либо один из среды граждан. На том же самом основании, даже если будет признано лучшим, чтобы власть имели несколько человек, следует назначать этих последних стражами закона и его слугами.

Но прежде всего следует определить, что должно разуметь под началами монархическим, аристократическим и политическим. Монархическое начало предполагает для своего осуществления такую народную массу, которая по своей природе призвана к тому, чтобы отдать управление государством представителю какого-либо рода, возвышающемуся над нею своей добродетелью. Аристократическое начало предполагает также народную массу, которая способна, не поступаясь своим достоинством свободнорожденных людей, отдать правление государством людям, призванным к тому благодаря их добродетели.

Наконец, при осуществлении начала политии народная масса, будучи в состоянии и подчиняться и властвовать на основании закона, распределяет должности среди состоятельных людей в соответствии с их заслугами. Когда случится так, что либо весь род, либо один из всех будет отличаться и превосходить своей добродетелью добродетель всех прочих, вместе взятых, тогда по праву этот род должен быть царским родом, а один его представитель – полновластным владыкой и монархом: как уже ранее было сказано, это будет согласно с тем правовым началом, на которое опираются те, кто обосновывает аристократический, олигархический и даже демократический вид государственного устройства; ведь они всюду признают право за превосходством, но не за любым превосходством, а за таким, какое мы обрисовали выше.

Такого выдающегося мужа действительно непростительно было бы убивать, или изгонять, или подвергать остракизму, равно как и требовать от него хотя бы частичного подчинения, ведь части несвойственно быть выше целого, а таким целым и является в нашем случае человек, имеющий такого рода превосходство. Следовательно, остается одно: повиноваться такому человеку и признавать его полновластным владыкой без каких-либо ограничений.

Что же касается вырожденных форм правления, то наихудшим из них Аристотель считает тиранию, далее - олигархию, и наименьшим из этих зол он признает демократию:

Ясно, какой из видов, отклоняющихся от правильных, является наихудшим и какой ближе всего к нему. Конечно, наихудшим видом будет тот, который оказывается отклонением от первоначального и самого божественного из всех видов государственного строя. Царская власть, если это не пустой звук, если она существует действительно, основывается на высоком превосходстве царствующего. Таким образом, тиранния, как наихудший из видов государственного устройства, отстоит далее всего от самой его сущности; к ней непосредственно примыкает олигархия (аристократия далеко не то же, что олигархия); наиболее же умеренный из отклоняющихся видов – демократия.

С тиранией - этой наихудшей формой правления - как бы все ясно. А что такое две другие вырожденные формы - олигархия и демократия? И вот здесь у Аристотеля начинается самое интересное. Аристотель утверждает, что олигархия и демократия являются двумя основными формами правления, а все остальные могут возникнуть только из их развития и изменения. Причем само разнообразие форм обусловлено тем, что государство состоит из разных частей - из разных социальных слоев или классов, как бы мы сейчас сказали:

Таким образом, ясна неизбежность существования нескольких видов государственного строя, по характеру своему отличающихся один от другого, так как и указанные нами составные части государства различаются между собой. Государственный строй есть порядок в области должностей; при нем все части находят себе место либо на основании свойств, присущих им, либо в силу того или иного правила, обусловливающего их равенство с общей точки зрения (я имею в виду, например, правило, уравновешивающее либо неимущих, либо состоятельных, либо общее для тех и других). Таким образом, неизбежно получается столько же видов государственного строя, сколько имеется способов управления в зависимости от превосходств и отличительных свойств, присущих составным частям государства.

Однако главными видами государственного устройства, по-видимому, являются два – демократия и олигархия, подобно тому как говорят главным образом о двух ветрах – северном и южном, а на остальные смотрят как на отклонение от этих двух. Ведь аристократию считают некоей олигархией, а так называемую политию – демократией, подобно тому как и из ветров западный причисляют к северному, а восточный – к южному. Также обстоит дело, по словам некоторых, и с тональностью: и в ней два вида – тональность дорийская и тональность фригийская, а остальные сочетания относятся одни к дорийской тональности, другие – к фригийской.

И относительно видов государственного устройства обыкновенно придерживаются указанного мнения. Но правильнее и лучше предлагаемое нами разделение, согласно которому существует два или один вид прекрасного государственного устройства, а все остальные виды – отклонения от наилучшего, подобно тому как имеются такие же отклонения и от хорошо слаженной тональности; и мы склонны сопоставлять олигархические виды правления, которым присущ деспотизм, с более напряженным тоном, а демократические, дряблые – с ослабленным тоном.

Таким образом, хотя Аристотель в своей классификации считает лучшими и правильными монархию, аристократию и политию, а все остальные формы считает вырожденными, он признает, что лучшие и правильные формы могут только возникнуть из двух основных вырожденных - олигархии и демократии или из их сочетания.

Восстание Спартака подробно

Поскольку форма правления зависит от частей, из которых состоит государство, и их сочетания, то Аристотель проводит свой социальный анализ этих частей:

Наличие нескольких видов государственного строя объясняется множественностью частей, из которых слагается всякое государство. Прежде всего, мы видим, что все государства состоят из семей, затем, из этой массы семей одни семьи, конечно, бывают состоятельными, другие – бедными, третьи имеют средний достаток; из числа состоятельных и неимущих первые обладают оружием, вторые не обладают . Простой народ составляют в свою очередь земледельцы, торговцы, ремесленники; знатные опять-таки различаются по степени своего богатства и по размерам принадлежащей им собственности, например держать коней человеку небогатому затруднительно.

Вот почему в древние времена в тех государствах, сила которых основывалась на коннице, был олигархический строй; при помощи конницы они вели войны со своими соседями. Так было, например, в Эретрии и Халкиде, а также в Магнесии на Меандре и во многих других малоазийских государствах. К отличиям, обусловливаемым богатством, присоединяются еще отличия по происхождению, по добродетели, а также по иным подобного рода преимуществам, на которые мы указывали, когда, рассуждая об аристократии, говорили о ней как об одной из частей, составляющих государство. Там мы разбирали, сколько необходимых составных частей в каждом государстве; из них принимают участие в управлении либо все, либо меньшая, либо большая часть.

В итоге он определяет восемь основных частей, или сословий:

И государство, как на это неоднократно указывалось , имеет не одну, а многие составные части. Одна из них – народная масса, производящая продукты питания; это так называемые земледельцы. Вторая – так называемые ремесленники, занимающиеся искусствами, без которых невозможно самое существование государства; из этих искусств одни должны существовать в силу необходимости, другие служат для роскоши или для того, чтобы украсить жизнь. Третья часть – торговцы, а именно те, кто занимается куплей и продажей, оптовой и розничной торговлей. Четвертая часть – поденщики, пятая – военные. Существование последних не менее необходимо, чем существование упомянутых выше, если государство не желает оказаться под властью тех, кто на него нападает. Мы допустили бы невозможное, если бы считали, что государство, по природе рабское, достойно называться государством, ведь государство есть нечто самодовлеющее, рабство же несовместимо с самодовлением.

Если считать душу у одушевленного существа частью более важной, нежели тело, то и в государстве душу должно признать более важной, чем все относящееся лишь к удовлетворению его насущных потребностей. А этой душой государства являются военные и те, на кого возложено отправление правосудия при судебном разбирательстве; сверх того, совещающиеся о государственных делах, в чем и находит свое выражение политическая мудрость. И для дела довольно безразлично, поделены ли эти функции среди тех или иных лиц, или же они объединены в руках одних и тех же: ведь и служить воинами, и обрабатывать землю зачастую приходится одним и тем же людям. Поэтому если и то и другое следует признать необходимыми составными частями государства, то ясно, что и военные являются необходимой частью. Это будет пятая составная часть государства; шестой частью являются жрецы.

Седьмую часть составляют те, кто служит государству своим имуществом и кого мы вообще называем состоятельными. Восьмую часть образуют те, кто служит народу, т.е. занимает государственные должности (без должностных лиц существование государств немыслимо); необходимо иметь таких людей, которые могли бы быть должностными лицами, исполнять государственные повинности или непрерывно, или с соблюдением очереди. Остаются еще те части, о которых мы только что говорили, именно облеченные законосовещательными функциями и творящие суд между тяжущимися. Раз в государствах должны быть прекрасно и правомерно представлены власти законосовещательная и судебная, необходимо, чтобы носители этих властей обладали добродетелью, которая свойственна политической деятельности.

Многим кажется, что остальные функции могут принадлежать одним и тем же лицам, что, например, одни и те же могут быть и воинами, и земледельцами, и ремесленниками, а сверх того, и членами совета и судьями; так как все эти лица имеют в виду достижение добродетели, то они и могут занимать большую часть должностей.

Но одни и те же люди не могут быть одновременно бедными и богатыми; вот почему эти части государства, т.е. богатые и неимущие, и признаются его существенными частями. И так как одни из них большей частью на деле составляют меньшинство, а другие – большинство, то эти части и оказываются в государстве диаметрально противоположными одна другой, так что в зависимости от перевеса той или другой устанавливается и соответствующий вид государственного устройства. Поэтому и кажется, будто существуют только два вида государственного устройства: демократия и олигархия.

Таким образом, бедные и богатые составляют две основные части, причем эти части диаметрально противоположны друг другу, и от того, какое влияние имеет каждая из них, государственный строй и склоняется либо к демократии, либо к олигархии, либо к чему-то промежуточному. Ну а посколько богатые и бедные есть в любом государстве и составляют в нем две наибольшие части, то поэтому и основными формами, которые возникают в государстве, оказываются две вырожденные формы - либо олигархия, либо демократия, и всем остальным формам эти две предшествуют.

Глобализация и кризис бронзового века

Далее Аристотель уточняет сущность демократии и олигархии - этих двух вырожденных форм, предшествующих всем остальным:

Демократию не следует определять, как это обычно делают некоторые в настоящее время, просто как такой вид государственного устройства, при котором верховная власть сосредоточена в руках народной массы, потому что и в олигархиях, и вообще повсюду верховная власть принадлежит большинству; равным образом и под олигархией не следует разуметь такой вид государственного устройства, при котором верховная власть сосредоточена в руках немногих. Положим, что государство состояло бы всего-навсего из тысячи трехсот граждан; из них тысяча были бы богачами и не допускали к правлению остальных трехсот – бедняков, но людей свободнорожденных и во всех отношениях подобных той тысяче. Решится ли кто-нибудь утверждать, что граждане такого государства пользуются демократическим строем? Точно так же, если бы немногие бедняки имели власть над большинством состоятельных, никто не назвал бы такого рода строй олигархическим, раз остальные, будучи богатыми, не имели бы почетных прав.

Итак, скорее следует назвать демократическим строем такой, при котором верховная власть находится в руках свободнорожденных, а олигархическим – такой, когда она принадлежит богатым, и лишь случаю нужно приписать то, что одних много, а других немного. Ну а если бы должности, как это утверждается некоторыми относительно Эфиопии, распределялись по росту, или по красоте, была ли бы это олигархия? А ведь красивых и высоких бывает не очень много.

Нет, такими признаками не может быть определена достаточно точно сущность олигархии и демократии. Ввиду того что и демократия и олигархия заключают в себе много составных частей, то в разграничении их следует пойти дальше и признать, что олигархическим нельзя считать и такой строй, при котором меньшинство свободнорожденных властвует над большинством несвободнорожденных, что, как мы видим, было, например, в Аполлонии на Ионийском море и на Фере. В обоих этих государствах почетными правами пользовались те, кто отличался своим благородным происхождением и был потомком первых поселенцев в этих государствах; они, понятно, составляли меньшинство среди массы населения.

Нельзя считать демократическим и такой строй, при котором пользуются привилегированным положением богачи благодаря тому, что они составляют большинство; так было в древности в Колофоне, где преобладающая часть граждан до войны с лидийцами приобрела большую недвижимую собственность. Таким образом, демократией следует считать такой строи, когда свободнорожденные и неимущие, составляя большинство, имеют верховную власть в своих руках, а олигархией – такой строй, при котором власть находится в руках людей богатых и благородного происхождения и образующих меньшинство.

Итак, демократия - это власть бедных, но свободнорожденных (то есть граждан), которые составляют большинство; а олигархия - это власть богатых или благородного происхождения, которые составляют меньшинство. После этого Аристотель рассматривает, какие бывают виды демократии:

Характерным отличием так называемого первого вида демократии служит равенство. Равенство же, гласит основной закон этой демократии, состоит в том, что ни неимущие, ни состоятельные не имеют ни в чем каких-либо преимуществ; верховная власть не сосредоточена в руках тех или других, но те и другие равны. Если, как полагают некоторые, свобода и равенство являются важнейшими признаками демократии, то это нашло бы свое осуществление главным образом в том, чтобы все непременно принимали участие в государственном управлении. А так как народ представляет в демократии большинство, постановления же большинства имеют решающее значение, то такого рода государственный строи и является демократическим. Итак, вот один вид демократии.

Другой ее вид – тот, при котором занятие должностей обусловлено, хотя бы и невысоким, имущественным цензом. Обладающий им должен получить доступ к занятию должностей, потерявший ценз лишается этого права. Третий вид демократии – тот, при котором все граждане, являющиеся бесспорно таковыми по своему происхождению, имеют право на занятие должностей, властвует же закон. Четвертый вид демократии – тот, при котором всякий, лишь бы он был гражданином, пользуется правом занимать должности, властвует же опять-таки закон. При пятом виде демократии все остальные условия те же, но верховная власть принадлежит не закону, а простому народу.

Это бывает в том случае, когда решающее значение будут иметь постановления народного собрания, а не закон. Достигается это через посредство демагогов. В тех демократических государствах, где решающее значение имеет закон, демагогам нет места, там на первом месте стоят лучшие граждане; но там, где верховная власть основана не на законах, появляются демагоги. Народ становится тогда единодержавным, как единица, составленная из многих: верховная власть принадлежит многим, не каждому в отдельности, но всем вместе. А какой вид многовластия имеет в виду Гомер, говоря, что многовластие – не благо , тот ли, который нами только что указан, или тот, когда власть сосредоточена в руках нескольких людей, причем каждый из них лично пользуется ею, остается неясным.

В этом случае простой народ, являясь монархом, стремится и управлять по-монаршему (ибо в этом случае закон им не управляет) и становится деспотом (почему и льстецы у него в почете), и этот демократический строй больше всего напоминает из отдельных видов монархии тираннию; поэтому и характер у них один и тот же: и крайняя демократия, и тиранния поступают деспотически с лучшими гражданами; постановления такой демократии имеют то же значение, что в тираннии распоряжения. Да и демагоги и льстецы в сущности одно и то же или во всяком случае схожи друг с другом; и те и другие имеют огромную силу – льстецы у тираннов, демагоги у описанной нами демократии.

Они повинны в том, что решающее значение предоставляется не законам, а постановлениям народа, так как демагоги отдают на его решение все. И выходит так, что демагоги становятся могущественными вследствие сосредоточения верховной власти в руках народа, а они властвуют над его мнениями, так как народная масса находится у них в послушании. Сверх того, они, возводя обвинения на должностных лиц, говорят, что этих последних должен судить народ, а он охотно принимает обвинения, так что значение всех должностных лиц сводится на нет.

По-видимому, такого рода демократии можно сделать вполне основательный упрек, что она не представляет собой государственного устройства: там, где отсутствует власть закона, нет и государственного устройства. Закон должен властвовать над всем; должностным же лицам и народному собранию следует предоставить обсуждение частных вопросов. Таким образом, если демократия есть один из видов государственного устройства, то, очевидно, такое состояние, при котором все управляется постановлениями народного собрания, не может быть признано демократией в собственном смысле, ибо никакое постановление не может иметь общего характера.

Вот так должны быть разграничены отдельные виды демократии.

Различие в этих видах демократии Аристотель определяет тем, насколько народ в действительности имеет возможность участвовать в управлении государством и занимать должности, то есть наличием у "трудящегося народа" досуга:

Что существует столько видов демократии и олигархии, ясно из сказанного. Ведь неизбежно участие в управлении принимают либо все упомянутые части народа, либо одни из них принимают участие, другие – нет. Когда управление государством возглавляют земледельцы и те, кто имеет средний достаток, тогда государство управляется законами. Они должны жить в труде, так как не могут оставаться праздными; вследствие этого, поставив превыше всего закон, они собираются на народные собрания лишь в случае необходимости. Остальные граждане могут принимать участие в государственном управлении лишь после приобретения установленного законами имущественного ценза: всякий, кто приобрел его, имеет право участвовать в государственном управлении. И если бы это право не было предоставлено всем, то получился бы олигархический строй; предоставить же всем возможность иметь досуг невозможно, коль скоро нет средств к жизни. Указанные причины и ведут к образованию первого вида демократии.

Второй вид демократии отличается от первого следующими признаками: хотя все люди, в принадлежности которых к гражданам на основании их происхождения нет никакого сомнения, могут участвовать в управлении, однако участвуют только те, кто может иметь досуг; в такого рода демократии властвуют законы, потому что для необходимого досуга не хватает доходов. При третьем виде демократии принимать участие в управлении могут все свободнорожденные, однако в действительности участвуют по указанной выше причине не все, так что и в такого рода демократии неизбежно властвует закон. Четвертый вид демократии – тот, который по времени образования в государствах следует за предыдущими.

Вследствие увеличения государств по сравнению с начальными временами и вследствие того что появилось изобилие доходов, в государственном управлении принимают участие все, опираясь на превосходство народной массы, благодаря возможности и для неимущих пользоваться досугом, получая вознаграждение. И такого рода народная масса особенно пользуется досугом; забота о своих собственных делах нисколько не служит при этом препятствием, тогда как богатым именно эта забота и мешает, так что они очень часто не присутствуют на народных собраниях и судебных разбирательствах. Отсюда и происходит то, что в государственном управлении верховная власть принадлежит массе неимущих, а не законам. Вот сколько видов демократии и каковы они вследствие указанных неизбежных обстоятельств.

Таковы, по Аристотелю, виды демократии.

Нетрудно понять, что все пять видов демократии, описанные Аристотелем, являются в некотором смысле последовательностью в развитии самой демократии. Отличительную их черту (всех, кроме пятого) составляет то, что принцип равенства и закона здесь является главенствующим, и разнятся эти виды демократии между собой лишь тем, как этот принцип равенства осуществляется на деле. Причем сам принцип равенства, в сущности, сводится к тому, что принимать участие в управлении государством (то есть занимать государственные должности) могут не только богатые, но и бедные. Но посколько бедные и люди среднего достатка составляют подавляющее большинство в сравнении с количеством богатых, то и большинство должностей занимают не богачи, а люди, избранные народом. Это и есть демократия.

Сходство Римской Империи и США

Так, при первом виде демократии основной силой признается крестьянство. Но поскольку сами крестьяне все время заниматься управлением государства не могут, а могут лишь в некоторых случаях приходить в Народное собрание, то управление государством вручается закону и тем гражданам, которые, имея досуг, могут заниматься государственными делами, и которые определяются с помощью небольшого имущественного ценза. И таким образом крестьянская община образует первый, самый простой способ осуществления демократии.

Далее значение досуга все более увеличивается - государство растет, появляются новые должности, усложняется управление и количество судебных и прочих дел, и поэтому заниматься управлением могут в таком государстве только те, у кого имеются достаточные средства, чтобы иметь досуг, который они смогли бы посвятить управлению государством на тех или иных должностях. И поэтому имущественный ценз становится здесь главным. Правда, этот ценз должен оставаться незначительным, чтобы должности могли занимать не только богатые - если же ценз вдруг резко увеличится, то такая демократия немедленно превратится в олигархию, поскольку от должностей будет отстранено большинcтво, и занимать их сможет только богатое меньшинство. Величина имущественного ценза и отделяет здесь демократию от олигархии. В целом же основу государственного правления здесь по-прежнему составляет закон, но управление государством все более перемещается из крестьянской общины в город.

Но по мере дальнейшего роста государства, количество людей с достойным достатком все более растет, и поэтому имущественный ценз уже не может служить определяющим или что-то значащим для определения тех, кто может занимать должности. И важнейшее значение здесь уже приобретает гражданство. Гражданство же тесно связывается с происхождением, то есть преимущество в занятии должностей получают "коренные жители", пришлое же население либо получает отдельные гражданские права, но не политические, и занимать должности не может, либо же и вовсе существует в статусе неграждан.

Но потом гражданство постепенно распространяется и на пришлых, и на тех, кто не был рожден свободным, и таким образом демократия начинает управляться законом, а занимать должности могут уже очень многие, так как у большинства уже появляется досуг для занятия государственной деятельностью. Скажем, в период расцвета афинской демократии каждый свободный гражданин Афин в течение жизни занимал какую-нибудь государственную должность, а многие успевали побывать на десятке-другом таких должностей. Занятие политикой и государственным управлением считалось тогда необходимым для всех свободных граждан Афин, и политика считалась одним из наиболее достойных занятий, наряду с философией или гимнастикой.

Аналог Путина в римской истории

Наконец, количество свободных граждан, которые имеют досуг, становится настолько большим, что они могут уже постоянно заседать в Народном собрании. И тогда это Народное собрание уже может претендовать на то, чтобы управлять напрямую, подменяя собой закон и решения должностных лиц. И тогда демократия принимает тиранические формы, а народ, став монархом или тираном, принимает решения об остракизме своих граждан и, ведомый демагогами, играющими при самодержавном народе ту же роль, которую играют при царском самодержавии льстецы, подменяет собой всякий закон и справедливость. Такую форму демократии Аристотель уже не признает государственной формой и сравнивает ее с тиранией.

Очевидно, что все описанные этапы демократии Аристотель во многом списал с истории афинской демократии, и при нем афинская демократия и в самом деле приняла уже самодержавные или даже тиранические формы, которые сам Аристотель считал пагубными для государства. И, в общем, он оказался прав: привыкший к неограниченному управлению, афинский народ и со своими союзниками обращался как тиран с подвластными, и это стало одной из главных причин поражения Афин в войне со Спартой и упадка Афин - бывшие торговые союзники Афин, превратившись в афинские сатрапии, при первой же возможности поднимали восстания против Афин, и справиться со всеми такими восстаниями Афины уже не могли.

Впрочем, в истории Афин были и цари, и олигархия, и, вероятно, описанные виды демократии все же стали итогом наблюдения Аристотелем за множеством государств и их демократий, а не только за историей развития афинской демократии.

А вот какого вида, по Аристотелю, бывает олигархия:

Отличительный признак первого вида олигархии состоит в следующем: занятие должностей обусловлено необходимостью иметь столь значительный имущественный ценз, что неимущие, хотя они представляют большинство, не допускаются к должностям; последние доступны только тем, кто приобрел имущественный ценз. Другой вид олигархии – тот, когда доступ к должностям также обусловлен высоким имущественным цензом и когда люди, имеющие его, пополняют недостающих должностных лиц путем кооптации; если это производится из всех таких лиц, то такой строй, по-видимому, имеет аристократический оттенок; если же только из ограниченного числа, то олигархический.

При третьем виде олигархии сын вступает в должность вместо отца. Четвертый вид – когда имеется налицо только что указанное условие и когда властвует не закон, а должностные лица; этот вид в олигархическом строе – то же, что в монархическом тиранния, а в демократическом – то, что мы назвали крайним его видом. Такого рода олигархию называют династией.

Вот сколько видов олигархии и демократии. Не следует забывать, что во многих местах государственное устройство в силу тамошних законов не демократическое, но является таковым в силу господствующих обычаев и всего уклада жизни; точно так же в других государствах бывает обратное явление: по законам строй скорее демократический, а по укладу жизни и господствующим обычаям скорее олигархический. Подобного рода явления встречаются чаще всего после государственных переворотов, когда не сразу переходят к новому строю, но сначала предпочитают мелкие взаимные уступки, так что существовавшие ранее законы остаются в силе, власть же имеют те, кто изменил государственное устройство.

И различие в них состоит в следующем:

Виды олигархии следующие. Первый вид – когда собственность, не слишком большая, а умеренная, находится в руках большинства; собственники в силу этого имеют возможность принимать участие в государственном управлении; а поскольку число таких людей велико, то верховная власть неизбежно находится в руках не людей, но закона. Ведь в той мере, в какой они далеки от монархии, – если их собственность не столь значительна, чтобы они могли, не имея забот, пользоваться досугом, и не столь ничтожна, чтобы они нуждались в содержании от государства, – они неизбежно будут требовать, чтобы у них господствовал закон, а не они сами.

Второй вид олигархии: число людей, обладающих собственностью, меньше числа людей при первом виде олигархии, но самый размер собственности больше; имея большую силу, эти собственники предъявляют и больше требований; поэтому они сами избирают из числа остальных граждан тех, кто допускается к управлению; но вследствие того, что они не настолько еще сильны, чтобы управлять без закона, они устанавливают подходящий для них закон.

Если положение становится более напряженным в том отношении, что число собственников становится меньше, а самая собственность больше, то получается третий вид олигархии – все должности сосредоточиваются в руках собственников, причем закон повелевает, чтобы после их смерти сыновья наследовали им в должностях. Когда же собственность их разрастается до огромных размеров и они приобретают себе массу сторонников, то получается династия, близкая к монархии, и тогда властителями становятся люди, а не закон – это и есть четвертый вид олигархии, соответствующий крайнему виду демократии.

Как и в случае с демократией, мы видим, что описанные виды олигархии не столько отличаются по своим принципам, сколько есть просто разные стадии в развитии олигархического строя. И если путь развития демократии состоит в увеличении количества граждан, которые получают возможность участвовать в управлении государством в силу роста общего благосостояния граждан и появления у них досуга, пока, наконец, практически все граждане уже не начинают все свое время посвящать политике и претендовать на управление государством напрямую через Народное собрание - то путь развития олигархии состоит в концетрации богатства и власти в руках все более узкого круга людей, пока их могущество, наконец, не достигает такой величины, что они начинают прямо попирать закон и править подобно коллективному тирану. И эта крайняя форма развития олигархии столь же пагубна, как и крайняя форма демократии, так как в обоих случаях уже правит произвол, а не закон.

Похожа ли Россия на Карфаген?

Начинается олигархия с введения имущественного ценза. Но, в отличие от первых двух форм демократии, это введение ценза имеет своей целью не отыскать достаточное количество людей, которые имели бы досуг и могли себя посвятить управлению государством, а отсечение от должностей значительного числа свободных граждан, которые не могут этот ценз преодолеть. Но поскольку такой ценз хотя и весьма велик, но остается доступен для большинства собственников, на этой стадии правит закон, а не произвол богатых.

На второй стадии имущественный ценз еще более возрастает, и преодолеть его могут уже весьма немногие очень состоятельные граждане. Они же и занимают большинство должностей, а на те должности, которые, в силу своей малочисленности, олигархи занять не могут, они подбирают людей из тех, кто не проходит по цензу. На этой стадии олигархия уже начинает устанавливать свои законы, хотя продолжает править все же по закону, а не по произволу.

На третьей стадии олигархия уже занимает все должности и стремится превратить свой строй в наследственный, передавая должности своим сыновьям и родственникам.

Наконец, на четвертой стадии господствующая олигархия приобретает поистине огромное влияние, подчиняя себе все общество и покупая себе многочисленных сторонников, так что уже никакие законы ее не сдерживают и она начинает править, подобно монархам, по своей воле, и пытаясь превратиться в династическое олигархическое правление. Должностные лица при таком строе уже подчинены не воле народа и не закону, а произвольной воле олигархии, а сами эти государственные должности становятся лишь проводником олигархического произвола.

Подробно рассмотрев представления Аристотеля о демократии и олигархии, можно уже перейти к вопросу о том, что понимает Аристотель под политией и аристократией, и как эти две правильные формы могут возникнуть из двух вырожденных форм - олигархии и демократии:

Нам остается сказать еще о так называемой политии и о тираннии. Политию мы отнесли сюда, хотя она, равно как и только что упомянутые разновидности аристократии, не является отклонением. По правде сказать, все виды государственного устройства являются отклонениями от самого правильного из них, но последний обыкновенно помещают наряду с аристократическими видами; сравнительно с ним и с аристократией другие виды государственного устройства являются уже отклонениями, как мы говорили в начале нашего рассуждения. Упомянуть же о тираннии в самом конце будет вполне разумно, потому что она менее всего соответствует представлению, соединяемому с государственным строем вообще. Наша же задача – исследование видов именно государственного строя. Обосновав предложенную нами классификацию, мы должны обратиться к рассмотрению политии.

Сущность ее станет более ясной, после того как определен характер олигархии и демократии. Говоря попросту, полития является как бы смешением олигархии и демократии. Те виды государственного строя, которые имеют уклон в сторону демократии, обычно называются политиями, а те, которые склоняются скорее в сторону олигархии, обыкновенно именуются аристократиями, потому что люди, имеющие больший имущественный достаток, чаще всего бывают и более образованными, и более благородного происхождения. Сверх того, представляется, что люди состоятельные уже имеют то, ради чего совершаются правонарушения; и уже одно это упрочивает за такими людьми название людей безукоризненных и знатных.

Так как аристократический строй стремится доставить преобладание в государстве наилучшим из граждан, то, говорят, и в олигархиях большинство состоит из совершенных во всех отношениях людей. Да и вообще кажется чем-то совершенно невозможным, чтобы оказалось благоустроенным такое государство, которое управляется не наилучшими, но дурными людьми, равно как невозможно, чтобы государство, не имеющее хороших законов, управлялось наилучшими людьми; ведь благозаконие состоит не в том, что законы хороши, да им никто не повинуется. Поэтому следует допустить, что один вид благозакония состоит в том, что повинуются имеющимся законам, другой – в том, что законы, которых придерживаются, составлены прекрасно (ведь можно повиноваться и плохо составленным законам). Здесь возможны два случая: государства придерживаются либо наилучших возможных для них законов, либо наилучших в собственном смысле слова.

Сущность аристократического строя заключается, по-видимому, в том, что при нем почетные права распределяются в соответствии с добродетелью, ведь основой аристократии является добродетель, олигархии – богатство, демократии – свобода. А то, что верховную силу имеют решения большинства, свойственно всем видам государственного устройства, ведь что решит большинство из числа участвующих в государственном управлении, то и получает законную силу и в олигархии, и в аристократии, и в демократии. Итак, в большей части государств с гордостью выставляют вперед политию как обозначение вида их государственного устройства, поскольку смешивают состоятельных и неимущих, богатых и свободных, ведь, кажется, в глазах едва ли не большинства состоятельные занимают место совершенных во всех отношениях людей.

Так как в государственном строе три начала притязают на равную значимость – свобода, богатство, добродетель (четвертое – благородство происхождения – сопровождает два последних, ведь благородство есть старинная доблесть и богатство), то ясно, что политией следует называть такой государственный строй, при котором имеется смешение двух начал – состоятельных и неимущих, а смешение трех начал следует называть аристократией преимущественно перед другими видами государственного устройства, исключая лишь истинный и первый ее вид.

Мы сказали, что существуют и другие виды государственного устройства помимо монархии, демократии и олигархии, указали на их сущность и на то, чем отличаются один от другого виды аристократии и чем отличаются политии от аристократии; ясно, что полития и аристократия не далеки одна от другой.

Итак, полития и аристократия есть смешанные (то есть республиканские) формы, в которых элементы олигархии сочетаются с элементами демократии. При этом при политии в результате смешения богатых и неимущих возникает строй, в котором богатство, берущее свое начало от олигархии, сочетается со свободой, идущей от демократии. При аристократии же смешиваются все три начала - олигархическое богатство, демократическая свобода и чисто аристократическое начало - добродетель, причем это аристократическое начало добродетели приобретает особое значение, и именно оно служит, в конечном счете, главным критерием при распределении должностей.

США разрушается по образцу Рима

Из этого становится, по крайней мере, ясно, почему Аристотель называет чистую демократию и чистую олигархию, описанные им ранее, вырожденными формами - хотя именно из них и возникает полития и аристократия. Чистая олигархия, во-первых, лишена добродетели, и в ней аристократическое начало остается неполным, так как не получает своего завершения. И хотя лучшие люди часто возникают из олигархии, - так как благородство происхождения, хорошее образование и хорошее воспитание скорее свойственны богатым, чем простым людям, - сами по себе ни богатство, ни образование, ни благородное происхождение добродетелью не являются.

Без гражданской добродетели все это остается лишь особенностями богатых, а не преимуществом государственного строя. Кроме того, при олигархии не находит развития свобода, так как Аристотель полагает, что начало свободы нужно искать в народе и в демократии (и в этом он, кстати, сходится с Макиавелли, который также полагал, что охрану общественной свободы лучше всего поручить народу). Что же касается демократии, то она является вырожденной формой, так как в ней олигархическое начало и связанное с ней начало аристократическое не находят достойного выражения, а все подчинено охране одной свободы и власти неимущих в противовес власти богатых.

Каким же образом из демократии и олигархии может возникнуть полития или аристократия? И как конкретно должен выглядить строй при политии или аристократии? Аристотель дает на эти вопросы следующий ответ:

Каким образом возникает наряду с демократией и олигархией так называемая полития и каково должно быть ее устройство, – об этом мы будем говорить непосредственно вслед за изложенным. Вместе с тем станут ясными и отличительные признаки демократии и олигархии. Прежде всего следует установить разграничение этих видов государственного устройства, а затем поступить так, как поступают со знаками гостеприимства , – взяв от каждого из них по половине, сложить их вместе.

Существуют три способа соединения и смешения. Либо следует взять существующие законоположения в олигархии и в демократии, относящиеся хотя бы, например, к судопроизводству. В олигархиях на состоятельных накладывают денежный штраф за уклонение от исполнения судебных обязанностей, неимущим же за исполнение их не полагается никакого вознаграждения; в демократиях неимущие получают вознаграждение, но зато и на состоятельных не налагается штраф. Общее и среднее из этих законоположений, свойственное и демократии и олигархии и смешанное из законоположений той и другой, будет отличительным признаком политии. Вот один способ соединения.

Второй способ состоит в том, чтобы взять среднее между присущими олигархии и демократии постановлениями о цензе касательно, положим, участия в народном собрании. Для участия в нем при демократическом строе имущественный ценз либо вовсе не требуется, либо требуется совсем незначительный; олигархический строй, наоборот, выставляет требование высокого ценза. Общих признаков здесь нет, но для политии можно взять средний ценз между обоими указанными.

При третьем способе объединения можно было бы взять одну часть постановлений олигархического законодательства и другую часть постановлений демократического законодательства. Я имею в виду следующее: одной из основ демократического строя является замещение должностей по жребию, олигархического же – по избранию, причем в демократиях это замещение не обусловлено имущественным цензом, а в олигархиях обусловлено.

Следовательно, отличительный признак аристократии и политии мы получили бы, если бы взяли из олигархии и демократии по одному из отличительных для них признаков в деле замещения должностей, а именно: из олигархии – то, что должности замещаются по избранию, а из демократии – то, что это замещение не обусловлено цензом. Итак, вот еще один из способов смешения.

Мерилом того, что такого рода смешение демократии и олигархии произведено хорошо, служит то, когда окажется возможным один и тот же вид государственного устройства называть и демократией и олигархией. Те, кто пользуется обоими этими обозначениями, очевидно, чувствуют, что ими обозначается смешение прекрасное; а такое смешение заключается именно в середине, так как в ней находят место обе противоположные крайности.

Это именно и характерно для лакедемонского государственного устройства. Многие пытаются утверждать, что оно демократическое, так как его порядки содержат в себе много демократических черт, хотя бы прежде всего в деле воспитания детей: дети богатых живут в той же обстановке, что и дети бедных, и получают такое же воспитание, какое могут получать дети бедных.

То же самое продолжается и в юношеском возрасте, и в зрелом – и тогда ничем богатые и бедные не разнятся между собой: пища для всех одна и та же в сисситиях, одежду богачи носят такую, какую может изготовить себе любой бедняк. К тому же из двух самых важных должностей народ на одну избирает, а в другой сам принимает участие: геронтов они избирают, а в эфории сам народ имеет часть. По мнению других, лакедемонский государственный строй представляет собой олигархию, как имеющий много олигархических черт, хотя бы, например, то, что все должности замещаются путем избрания и нет ни одной замещаемой по жребию; далее, лишь немногие имеют право присуждать к смертной казни и к изгнанию, и многое подобное.

Необходимо, конечно, чтобы в прекрасно смешанном государственном устройстве были представлены как бы оба начала вместе и ни одно из них в отдельности. Оба начала должны находить себе опору в самом государственном строе, а не вне его; чтобы не большая часть желала видеть этот строи именно таким (этого ведь, пожалуй, можно достигнуть и при наличии плохого государственного строя), но чтобы иного строя, помимо существующего, не желала ни одна из составных частей государства вообще.

Таким образом, смешение отдельных начал олигархии и демократии, которые призваны укрепить власть богатых или же, напротив, не допустить их влияния, и даст нам два совершенных строя - аристократию и политию. Причем отличить аристократию от политии оказывается уже непросто, они часто неразличимо сближаются. И у Аристотеля аристократия и в самом деле в некоторых местах "Политики" понимается как полития, а, говоря о политии, он нередко имеет в виду аристократию. Иногда Аристотель прямо говорит, что полития и аристократия - это один и тот же совершенный строй, различный лишь в своих видах в том, какие элементы - олигархические или демократические - представлены в нем больше.

Различные виды так называемой аристократии, о которых мы только что говорили, отчасти малоприменимы в большинстве государств, отчасти приближаются к так называемой политии (почему и следует говорить об этих видах как об одном).

А из этого уже совсем не сложно сделать вывод, что то, что Аристотель называет политией и аристократией, которые вместе с монархией образуют три правильных формы правления, есть не что иное, как республика. И понятно, что республики могут быть разными: в одних большее значение имеет аристократия, в других более сильны демократические элементы. Но именно республиканская, "смешанная", форма правления и есть наиболее совершенная, как полагает Аристотель. И этот его вывод для нас неожиданным уже совсем не является, как и правильность этого вывода не вызывает у нас никаких сомнений.

Черная аристократия сегодня

Удивительно, но ни один исследователь творчества Аристотеля этого не понял. Чего только ни придумывали по поводу этой аристотелевской политии, как только ни путались, не понимая, какой же строй Аристотель считает наиболее совершенным - аристократию или политию, и в чем состоит особенность этой самой политии и ее отличие от аристократии. В результате додумались до того, что решили просто отождествить аристотелевскую политию с демократией, хотя Аристотель повсюду говорит, что это разные формы, и это совершенно очевидно из всего его изложения. Но стоит нам понять, что Аристотель говорит о республике  - как сразу все станет ясно как день. Впрочем, для того, чтобы догадаться до этого, нужно хотя бы чуть-чуть понимать, что такое республика.

В связи с тем, что я уже начал вовсю применять республиканский политологический аппарат для анализа истории и текущей актуальной политики, хотел бы подробнее остановиться на том, как понимает Аристотель (по крайней мере, именно так я понял его мысль) соотношение олигархии и демократии и понятия "богатые" и "бедные".

Конечно, Аристотель прекрасно отдает себе отчет, что общество неоднородно (и он об этом прямо говорит), и что оно не состоит из какого-то однородного класса "богатых" и такого же однородного класса "бедных". Есть богатые, очень богатые и несколько супербогатых, есть люди состоятельные, менее состоятельные, не очень состоятельные, просто бедные и совсем нищие. Тем более эти его понятия никак не соотнесены с марксистской эксплуатацией, буржуазией, пролетариатом и т.д., хотя и очень близки по логике к марксистскому понимаю двух антагонистических классов (или скорее - марксистские понятия близки к аристотелевским, ибо "Политику" Аристотеля Маркс наверняка читал). Для Аристотеля важнейшим критерием является именно имущественный ценз, состоятельность, а не то, как человек зарабатывает деньги и откуда у него это состояние.

Но между богатыми и бедными всегда есть неустранимое противоречие, и чем больше разница - тем оно сильнее. Между очень богатым и просто бедным оно, естественно, больше, чем, скажем, между богатым и тем, кто еще чуточку богаче, или между просто бедным и тем, кто еще беднее. Но это мало что меняет, потому что богатство имеет свойство концентрироваться в руках все более узкого круга людей. Понятно, почему - сильный всегда может стать еще сильнее, так как всегда имеет преимущества.

Что такое Черная Аристократия?

Поэтому на основе богатства формируется особая политическая психология, сводящаяся к тому, чтобы подчинить себе тех, кто беднее. И если в обществе люди состоятельные выберут эту стратегию, и если в нем сложатся для того условия и предпосылки (скажем, распределение богатства), то в таком обществе установится олигархический строй, который будет отражать интересы немногих супербогатых (они и будут править) и тех, кто связывает себя с этими интересами (скажем, чуть менее богатых). Но полюсом такого общества будут самые богатые.

Точно так же, если в обществе возникнут опасения перед властью богатых, люди будут действовать исходя из стремления не допустить установления олигархии. Они беднее узкого круга немногих самых богатых, но их большинство, и они вполне могут этому противостоять. И такая стратегия будет стремиться установить демократию. Естественно, среди тех, кто будет придерживаться такой стратегии, будут не только бедные, но и люди состоятельные, которые просто не хотят попасть под власть немногих супербогатых, хотя, конечно, основной базой демократии будут бедные, и чем беднее - тем большими приверженцами демократии они будут.

Таким образом, полюсом олигархии будут выступать самые богатые, а полюсом демократии - самые бедные. Но это полюса, а между ними - все остальные: и бедные, и состоятельные, и даже богатые. То есть не надо думать, что за олигархию выступают только самые богатые, как нельзя думать, что за демократию - только самые бедные. Нет, конечно, но общество в итоге все равно равно пойдет либо по пути олигархии - то есть установления господства богатых над бедными, либо по пути демократии - то есть установления власти большинства и равенства, которое, конечно, в целом будет направлено против узурпации власти богатыми, то есть против олигархии. Но полюса здесь все равно - самые верхи и самые низы. Поэтому и демократия всегда идет с самого низа, и чем ниже - тем сильнее демократические устремления, так как порабощение бедных богатыми ударит прежде всего по ним, по самым слабым. Так же и олигархия всегда исходит от самых богатых, которые хотели бы подчинить себе всех остальных. И в итоге побеждает что-то одно - и устанавливается либо олигархия, либо демократия.

Но Аристотель считает оба эти строя неправильными, вырожденными. Как раз потому, что оба эти строя исходят из имущественного разделения и таят в себе угрозы деспотизма при крайнем своем развитии - деспотизма олигархии или деспотизма демократии. Поэтому он называет два правильных строя, которые могут возникнуть из некоего компромисса и смешения олигархических начал с демократическими - аристократию и политию. То есть ратует за установление республики, где и демократия, и олигархия будут одинаково вовлечены в управление государством, исходя из общих интересов и понимания его не как государства богатых или как государства против богатых, а как республики, "общего дела". Ну, примерно, как это было в Риме, где были установлены специальные законы, запрещавшие порабощение бедных из-за долгов, и где представители народа, демократии, - трибуны, - имели огромные полномочия.

Откуда деньги у Ротшильдов?

Вот о чем идет речь. То есть не надо думать, что демократия - это власть бедных буквально. Это власть большинства против угрозы узурпации власти олигархией, и сама по себе она не удовлетворительна, и гораздо лучше полития - где власть и суверенитет принадлежат народу и демократии, но где олигархия также имеет свою управительную власть, а сами конституционные принципы и законы отражают оба принципа - олигархически-аристократический и демократический. Ну, например принцип всеобщих выборов. Выборы - это аристократический принцип (демократический - это жребий), но отмена имущественного ценза делает выборы республиканским, смешанным, инструментом.

Вот что писал Аристотель о среднем классе и о том, какой строй может установиться в зависимости от соотношения богатых, бедных и среднего класса:

В каждом государстве есть три части: очень состоятельные, крайне неимущие и третьи, стоящие посредине между теми и другими. Так как, по общепринятому мнению, умеренность и середина – наилучшее, то, очевидно, и средний достаток из всех благ всего лучше.

При наличии его легче всего повиноваться доводам разума; напротив, трудно следовать этим доводам человеку сверхпрекрасному, сверхсильному, сверхзнатному, сверхбогатому или, наоборот, человеку сверхбедному, сверхслабому, сверхуниженному по своему общественному положению. Люди первого типа становятся по преимуществу наглецами и крупными мерзавцами. Люди второго типа часто делаются злодеями и мелкими мерзавцами. А из преступлений одни совершаются из-за наглости, другие – вследствие подлости. Сверх того, люди обоих этих типов не уклоняются от власти, но ревностно стремятся к ней, а ведь и то и другое приносит государствам вред.

Далее, люди первого типа, имея избыток благополучия, силы, богатства дружеских связей и тому подобное, не желают, да и не умеют подчиняться. И это наблюдается уже дома, с детского возраста: избалованные роскошью, в которой они живут, они не обнаруживают привычки повиноваться даже в школах. Поведение людей второго типа из-за их крайней необеспеченности чрезвычайно униженное. Таким образом, одни не способны властвовать и умеют подчиняться только той власти, которая проявляется у господ над рабами; другие же не способны подчиняться никакой власти, а властвовать умеют только так, как властвуют господа над рабами.

Получается государство, состоящее из рабов и господ, а не из свободных людей, государство, где одни исполнены зависти, другие – презрения. А такого рода чувства очень далеки от чувства дружбы в политическом общении, которое должно заключать в себе дружественное начало. Упомянутые же нами люди не желают даже идти по одной дороге со своими противниками.

Государство более всего стремится к тому, чтобы все в нем были равны и одинаковы, а это свойственно преимущественно людям средним. Таким образом, если исходить из естественного, по нашему утверждению, состава государства, неизбежно следует, что государство, состоящее из средних людей, будет иметь и наилучший государственный строй. Эти граждане по преимуществу и остаются в государствах целыми и невредимыми. Они не стремятся к чужому добру, как бедняки, а прочие не посягают на то, что этим принадлежит, подобно тому как бедняки стремятся к имуществу богатых. И так как никто на них и они ни на кого не злоумышляют, то и жизнь их протекает в безопасности. Поэтому прекрасное пожелание высказал Фокилид: “У средних множество благ, в государстве желаю быть средним” .

Итак, ясно, что наилучшее государственное общение – то, которое достигается посредством средних, и те государства имеют хороший строй, где средние представлены в большем количестве, где они – в лучшем случае – сильнее обеих крайностей или по крайней мере каждой из них в отдельности. Соединившись с той или другой крайностью, они обеспечивают равновесие и препятствуют перевесу противников. Поэтому величайшим благополучием для государства является то, чтобы его граждане обладали собственностью средней, но достаточной; а в тех случаях, когда одни владеют слишком многим, другие же ничего не имеют, возникает либо крайняя демократия, либо олигархия в чистом виде, либо тиранния, именно под влиянием противоположных крайностей. Ведь тиранния образуется как из чрезвычайно распущенной демократии, так и из олигархии, значительно реже – из средних видов государственного строя и тех, что сродни им. О причинах этого мы поговорим позднее, когда будем рассуждать о государственных переворотах.

Итак, очевидно, средний вид государственного строя наилучший, ибо только он не ведет к внутренним распрям; там, где средние граждане многочисленны, всего реже бывают среди граждан группировки и  раздоры. И крупные государства по той же самой причине – именно потому, что в них многочисленны средние граждане, – менее подвержены распрям; в небольших же государствах население легче разделяется на две стороны, между которыми не остается места для средних, и почти все становятся там либо бедняками, либо богачами. Демократии в свою очередь пользуются большей в сравнении с олигархиями безопасностью; существование их более долговечно благодаря наличию в них средних граждан (их больше, и они более причастны к почетным правам в демократиях, нежели в олигархиях). Но когда за отсутствием средних граждан неимущие подавляют своей многочисленностью, государство оказывается в злополучном состоянии и быстро идет к гибели.

В доказательство выдвинутого нами положения можно привести и то, что наилучшие законодатели вышли из граждан среднего круга: оттуда происходили Солон (что видно из его стихотворений), Ликург (царем он не был), Харонд и почти большая часть остальных. Теперь ясно и то, почему в большинстве случаев государственный строй бывает либо демократическим, либо олигархическим. Вследствие того что средние занимают в государствах зачастую незначительное место, те из двух, которые их превосходят, – либо крупные собственники, либо простой народ, – отдалившись от среднего состояния, перетягивают государственный порядок на свою сторону, так что получается либо демократия, либо олигархия.

Так как, сверх того, между простым народом и состоятельными возникают распри и борьба, то, кому из них удается одолеть противника, те и определяют государственное устройство, причем не общее и основанное на равенстве, а на чьей стороне оказалась победа, те и получают перевес в государственном строе в качестве награды за победу, и одни устанавливают демократию, другие – олигархию. И те два греческих государства, которым принадлежало главенство в Греции , насаждали в соответствии со своим государственным устройством в других государствах одно – демократию, другое – олигархию, причем считались с выгодой не этих двух государств, но лишь со своей собственной.

В силу указанных причин средний государственный строй либо никогда не встречается, либо редко и у немногих. Один лишь муж в противоположность тем, кто прежде осуществлял главенство, дал себя убедить ввести этот строй. Вообще же в государствах установилось такое обыкновение: равенства не желать, но либо стремиться властвовать, либо жить в подчинении, терпеливо перенося его.
Из сказанного ясно, каково наилучшее государственное устройство и по какой причине.

После того как нами определено наилучшее государственное устройство, нетрудно усмотреть, какое из остальных устройств, демократических и олигархических (а разновидностей их, по нашему утверждению, несколько), следует поставить на первое место за наилучшим, какое – на второе и так далее в зависимости от того, насколько то и другое и так далее оказываются относительно лучшими или худшими. Лучшим видом государственного устройства всегда будет то, которое будет приближаться к совершеннейшему, а худшим – то, которое будет более удаляться от среднего. Исключается тот случай, когда кто-либо станет обсуждать этот вопрос в зависимости от тех или иных предпосылок. Я говорю “в зависимости от тех или иных предпосылок” потому, что зачастую не бывает никаких препятствий к тому, чтобы некоторые государства вместо другого, более предпочтительного самого по себе устройства пользовались иным, но для него полезным устройством.

В непосредственной связи с рассмотренными вопросами подлежит рассмотрению и вопрос: какое государственное устройство для кого подходит и каков его характер? Сначала следует установить общее правило для всех видов государственных устройств вообще: сторонники того или иного строя в государстве должны быть сильнее его противников. Всякое государство должно рассматриваться со стороны качества и количества. Под качеством я разумею свободу, богатство, образованность, благородство происхождения; под количеством – численное превосходство массы населения.

Может случиться, что одна из частей, составляющих государство, будет обладать качественным преимуществом, а другая – количественным; так, например, люди безродные будут превосходить своей численностью людей благородного происхождения, либо неимущие будут превосходить богатых, однако это количественное превосходство не должно быть таким же большим, как качественное превосходство благородных и богатых. Приходится поэтому оба этих превосходства уравновешивать. Где количество неимущих превосходит указанное соотношение, там, естественно, рождается демократия, именно отдельные виды ее в зависимости от превосходства того или иного вида простого народа: например, если перевес будет на стороне массы земледельцев, то возникнет первый из видов демократического строя, а где перевес на стороне ремесленников и поденщиков, там образуется крайний из видов демократического строя. Таким же образом и другие, промежуточные виды.

Там, где качественный вес состоятельных и знатных перевешивает их количественный недостаток, возникает олигархический строй, именно отдельные виды его, опять-таки в соответствии с перевесом сочувствующего олигархии населения. Законодатель должен при создании того или иного государственного устройства постоянно привлекать к себе средних граждан: если он будет издавать законы олигархического характера, он должен иметь в виду средних; если законы в демократическом духе, он должен приучать к ним средних.

Только там, где в составе населения средние имеют перевес либо над обеими крайностями, либо над одной из них, государственный строй может рассчитывать на устойчивость; не может быть опасения, что богатые, войдя в соглашение с бедными, ополчатся на средних: никогда ни те ни другие не согласятся быть рабами друг друга; если же они будут стремиться создать такое положение, какое удовлетворило бы и тех и других, то им не найти никакого иного государственного устройства, помимо среднего. Править по очереди они не согласились бы из-за недоверия друг к другу. Между тем посредники пользуются повсюду наибольшим доверием, а посредниками и являются в данном случае люди средние. И чем государственное устройство будет лучше смешано, тем оно окажется устойчивее.

Многие законодатели, в том числе те, которые имеют в виду установление аристократического строя, терпят неудачу не только вследствие того, что они предоставляют слишком много преимуществ состоятельным, но и потому, что при этом они стараются обойти простой народ. Ведь с течением времени из ложно понятого блага неизбежно последует истинное зло, и государственный строй губит скорее алчность богатых, нежели простого народа.

Как видите, ничего нового в "теории среднего класса" нет. Ну а далее Аристотель описывает конституционные принципы и процедуры, которые используются при демократии и олигархии, а также те, которые могут возникнуть в республике - аристократической или демократической. Кстати, и принцип разделения властей Аристотель описывает довольно ясно, и ничего нового Монтескье здесь не внес - этот принцип был известен еще в древности.

Рассуждая о причинах и видах государственных переворотов, мятежей и бунтов, Аристотель одной из причин называет разноплеменность населения, причем это носит повсеместный характер:

Разноплеменность населения, пока она не сгладится, также служит источником неурядиц: государство ведь образуется не из случайной массы людей, а потому для его образования нужно известное время. Поэтому в большей части случаев те, кто принял к себе чужих при основании государства или позднее, испытали внутренние распри. Когда, например, ахейцы, вместе с трезенцами основавшие Сибарис, превзошли их затем численностью, они изгнали трезенцев, и это преступление тяжким прегрешением легло на жителей Сибариса. В Фуриях сибариты враждовали с теми поселенцами, которые вместе с ними основали этот город; упирая на то, что страна принадлежит им, сибариты требовали себе преимуществ. В Византии пришлые поселенцы составили заговор и, уличенные, были после битвы изгнаны.

Жители Антиссы, приняв к себе хиосских изгнанников, потом, после битвы, изгнали их, а жители Занклы, приютившие у себя самосцев, сами были изгнаны последними. В Аполлонии, что на Понте Евксинском, произошли внутренние волнения из-за принятия новых поселенцев. В Сиракузах после низвержения тираннии , когда иноземцы и наемники получили гражданские права, возникли внутренние смуты и дело дошло до вооруженного столкновения. Большая часть гражданского населения Амфиполя была изгнана из города принятыми в число граждан поселенцами из Халкиды .

Иной раз в государствах возникают внутренние распри вследствие местных условий, когда, например, территория бывает непригодна для создания единого государства. Так было в Клазоменах, где жившие на Хите враждовали с жившими на острове; также жители Колофона и жители Нотия. И в Афинах население неодинаковое: жители Пирея настроены более демократично, чем жители самого города. И подобно тому как на войне переправы через рвы, хотя бы и очень небольшие, расстраивают фаланги, так, по-видимому, и всякого рода различие влечет за собой раздоры. Быть может, сильнее всего раздоры эти обусловливаются различием между добродетелью и порочностью, затем между богатством и бедностью, а затем следуют и другие более или менее значительные причины, к числу которых принадлежит и только что указанная нами.

То есть межэтнические конфликты во все времена были проблемой, особенно же если пришлое население начинало претендовать на власть в государстве. А потому если в государстве живут несколько этносов, то это всегда представляет опасность, и никогда не является каким-то достоинством.

В общем, ничто не ново под луной, и все, что писал Аристотель о политике и государстве, можно в полной мере отнести и к современности, и законы общественной и государственной жизни, исследованные Аристотелем, столь же актуальны сегодня, как и две с половиной тысячи лет назад. Причем многие явления, как понимаешь, читая Аристотеля, обусловлены не какими-то особенностями того или иного народа, а исключительно образом его политического правления и его политической историей.

Анализ Аристотеля прост и естественен, он лишен каких-либо внешних или посторонних для самого исследования наложений и идей (как, скажем, в "Государстве" Платона), в нем нет никакой зауми и псевдонаучной галиматьи, которые так характерны для современных политических теорий и исследований. А потому "Политика" Аристотеля и сегодня является одним из наиболее фундаментальных и актуальных исследований о природе государства, подобно тому, как аристотелевская логика остается основой науки о логике и по сей день.

http://runo-lj.livejournal.com/472801.html

Опубликовано 30 Авг 2017 в 13:00. Рубрика: Международные дела. Вы можете следить за ответами к записи через RSS.
Вы можете оставить свой отзыв, пинг пока закрыт.