Днями прочитал статью, где задаётся вопрос: почему люди в течение долгих столетий любили смотреть на муки других?

Вопрос, возможно, не особо волновал исследователей и философов в последние десятилетия, поскольку Запад живет в мире, где пыток практически нет (если оставить в стороне политизированный вопрос допросов террористов), а в большей части стран, где пытки процветают, они сокрыты от глаз публики – в российских отделениях милиции и тюрьмах, в застенках белорусского КГБ или его китайского аналога, равно камерах спецслужб большей части мусульманских и левацких стран – от Азии и Африки до Латинской Америки. Пожалуй, единственное исключение – наказания в наиболее диких исламских обществах – хоть в Саудовской Аравии, хоть ИГИЛ, хоть в Иране; но именно в этих странах этические и психологические штудии проводить практически невозможно.

Как автор упомянутой выше статьи точно подметил, всего пару сотен лет назад публичные пытки и мучительные казни собирали толпы. И так было в течение всех тысяч лет письменной истории. Действительно-ли в нас, людях, есть нечто заставляющее с интересом смотреть на мучения других людей?

Первое, что я хочу сделать – сместить внимание с пыток на мучения. Пытка – в ее обычном значении, как на русском, так и с некоторыми натяжками на английском, – подразумевает получение информации, допросы же публично не устраивали, насколько мне известно, т.к. другие преступники/заговорщики при этом получали бы большую выгоду, чем допрашивающие.

То, что собирало толпы, были мучительные наказания и казни (под первым будем понимать то, что не заканчивалось смертью жертвы, хотя грань весьма размытая – под кнутом или при прогоне сквозь строй многие умирали). Мучения должны быть физическими и, как минимум, на несколько дней серьезно повлиять на здоровье (плюс оставить какие-то следы) – чтобы можно было различать жестокость от мучений.

Второе, с точки зрения психологической науки вопрос не изучен. Например, статья о психологии пыток в англоязычной Википедии предлагает ссылки на газетные публикации и, в лучшем случае, на якобы обнаруженные корреляции (псевдонаучная дребедень, не выдерживающая критики, но тем не менее опубликованная в научном журнале). Тем не менее некоторые исследователи вопросом занимались. Хотя и, par excellence, в теоретическом аспекте. Например, с 1990 по настоящее время в философских и юридических немецко-язычных журналах вопросу пыток было посвящено более 100 статей.

Я не читал ни о каких исследованиях, выяснявших влияние битья/мучений одного животного на другое, видящее мучения первого. Поскольку раньше о зеркальных нейронах не знали, а сейчас этические комиссии в университетах не разрешат бить собаку или лошадь, чтобы выяснить, как это повлияет на обучение другой лошади или собаки. Вроде бы обезьяны бывают крайне недовольны плохим отношением к собратьям, но о битье речь не шла, т.е. эмпатия между некоторыми животными в определенной мере присутствует (детали есть, например, в книге Франса де Вааля “Век эмпатии“). Человек не чужд эмпатии, именно на этом механизме – нежелания причинения боли другому, – функционировал институт “мальчиков для битья”: если принц не сопереживал мальчику, то сечь последнего для изменения поведения принца было без толку.

Тем не менее на протяжении значительной части человеческой истории (во всяком случае зафиксированной ее части), в практически всех культурах можно найти примеры того, как демонстративные мучения преступника или провинившегося использовались как для устрашения потенциальных преступников, так и в качестве развлечения. Почему же мы, люди, так отличаемся от животных?

Ответа нет ни у кого. Засим очередной раз поспекулирую.

Начнем с более общих вещей: пытка – это плохо. Этически. Так? Да, если мы применим к пыткам “критерий Ролза” и представим себя на месте того, кого пытают, – такая картина у большей части людей восторг не вызовет. Вот только можно-ли использовать в данном случае упомянутый критерий? Представьте себя на месте убийцы, которому надо просидеть в тюрьме десять или двадцать лет, покажется ли Вам такая система справедливой? Точно не с точки зрения убийцы! Это к вопросу об относительности всех критериев, включая ролзовский.

Полагается, что пытки и мучения не-гуманны… Не в смысле, что не свойственны людям (наоборот, как раз только людям и свойственны), но не соответствуют представлениям гуманизма, как идеологии… Задумайтесь… Еще на секунду… Чувствуете, как перспектива изменилась: вместо казавшейся очевидной этической дилеммы “хорошо-плохо” перед нами куда менее очевидные с точки зрения правильности идеологические предпочтения.

Дэвид Сюссман написал эссе “What’s wrong with Torture?”, где пытался разобраться, почему пытки морально неправильны.

Ни с точки зрения кантианской деонтологии, ни с точки зрения утилитаризма четко и логично отвергнуть мучения/пытки нельзя. Особенно если мы говорим о применении к настоящему преступнику, а не политическим оппонентам или подозреваемым в совершении не тяжких преступлений на основании косвенных улик. Можно спорить о том, равна-ли ценность жизни подозреваемого в причастности к террористической группировки и жизнь заложников, или о том, какую боль должен в качестве наказания вытерпеть преступник, убивший одного или десять человек, но это будет спор об соотношениях, о цифрах, но не о принципах.

Впрочем для нашего обсуждения куда важнее, что работа Сюссмана не отвечает на вопрос, почему люди с радостью ходили смотреть на пытки.

В эссе “Пытка и табу” немецкий профессор юриспруденции рассматривает пытку в современном западном правоприменении. Вроде бы ничего релевантного, но Франкенберг очень точно подметил современное отношение к пытке – это табу. Никакой логики, но сей запрет ни в коем случае нельзя нарушать! Пытка недопустима! Почему? Потому!

Один из наиболее глубоких исследователей проблемы зла в человеке – профессор университета штата Флорида Рой Баумейстер. В данной заметке я буду ссылаться только на одну его публикацию, как в определенной мере суммирующую его взгляды по данному вопросу.

Баумейстер выделяет шесть характеристик зла:

– намеренность причинения,

– радость от причиняемого вреда,

– невиновность жертвы,

– отличие от нас (оценивающих наблюдателей),

– носитель всегда был злым и вредным,

– и помимо собственно вреда еще и пытается разрушить порядок.

Причин же зла в человеке три: агрессия, угроза самооценке/самомнению и идеализм.

Итак, представим себе Стокгольм в 1792 году – раз уж писал месяц назад о “Бале-маскараде“ и упоминал совершенное там преступление и его последствия. Одна из больших площадей шведской столицы. Толпа собирается наблюдать за поркой или казнью убийцы короля Густава Третьего – Якоба Анкарстрёма. Что движет этими людьми?

Они не собираются причинить вред, но однозначно испытывают радость от мучений цареубийцы, они видят его как воплощение зла и, скорее всего, полагают, что он всегда был таким, они любят убитого короля…

Если поискать в интернете, то на англоязычных форумах на вопрос, почему люди смотрят фильмы ужасов, типа “Пилы”, большинство ответов будет крутиться вокруг: “они больны на голову” (“sick, sick people“). Были-ли больны те шведы в 1792? Нет, не были. Во всяком случае у нас нет оснований ставить им диагноз.

Как знают все, и подчеркивает в своей статье Баумейстер, чем дольше человек соприкасается с агрессией, тем терпимее он к ней относится. Двести лет назад общество было совсем иным, культурные нормы были иными, порка как детей, так и преступников, была обычным делом, потому шведы собирали деньги палачу, чтобы за из ряда вон выходящее преступление – цареубийство, – наказание было более жестоким, чем обычно.

Из той же большей агрессивности общества 200 лет назад следует и то, что люди находились под постоянным прессингом и унижением. Посему, как зайцы из басни, они нуждались в нахождении кого-то еще более низкого, чем они, дабы почувствовать себя лучше, не последним, наиничтожнейшим отбросом, а хотя бы на предпоследней ступени. Отсюда их желание максимально унизить тех, кого власти разрешают им бить, пинать, оплевывать – жен, детей и преступников во время экзекуции.

Второй важный момент – люди на площадях чувствовали себя частью божественной справедливости и социального порядка. Это повышало их самооценку. Убивать короля нельзя, если бы не было мучительной казни, их мировоззрения пошатнулось бы. То есть они радовались (могли радоваться, ничего алогичного в таком предположении нет) сохранению своей картины мира.

Отсюда же проистекает еще один момент: сравнительно с преступником “я” (наблюдатель) очень хороший, что крайне приятно. Самомнение улучшается. Толпе не нужно чувствовать жалость к терзаемой жертве.

И страх перед мучениями становится частью удовольствия от их созерцания. Чем больше публика боится, тем приятнее ей смотреть на то, как весь ужас изливается на других. Потому что страх надо перенаправлять на другого человека или превращать в иную эмоцию – другие способы побороть не столь эффективны и требуют огромных волевых усилий, а в момент переполнения эмоциями, включая страх, сознание функционирует в большей степени за счет автоматической части (“слона“), тогда как логическая функция (“наездник“) почти совсем подавлена.

Страх вызывает возбуждение, всплеск адреналина в крови, что требует выхода. Например, в воплях: “Распни!”. Если бы толпе не было так страшно, она бы или разошлась, или молча рассматривала бы жертву мучений, как еще живого жука наколотого на булавку для энтомологической коллекции.

Мы до сих пор рассматривали толпу на площади пред эшафотом, как отражение местного общества, но это не так: не вместила бы площадь всех горожан. То есть на площади собрались те, кто хотел посмотреть на казнь, посмаковать мучения Анкарстрёма – или по причине большой любви к убитому королю, или из более присущего им садизма, или по еще какой причине.

В книге кембриджского психолога Саймона Барон-Коэна “The Science of Evil: On Empathy and the Origins of Cruelty“  ученый полагает, что имеется почти гауссовское распределение людей по шкале эмпатии. То есть в любом обществе неизбежно будет достаточно много людей, не испытывающих никакого сострадания или испытывающих его в ничтожной степени. Из этих людей могла быть значительная часть толпы во время казни.

Теперь мы должны посмотреть на то, что до того упускали – на жертву. Практически во всех случаях применения пыток во время допросов арестованный всегда может начать говорить, чтобы избежать боли. То есть пытка – это еще и выбор жертвы. Как и совершение такого преступления, что может привести к мучительной казни.

Почему люди на это идут? Возможно, что большУю часть случаев можно объяснить подсознательной ненавистью к самому себе, коренящейся где-то в глубинных слоях иррациональной части сознания (“слона“).

Идеология – марксистская, либеральная, мусульманская, христианская и т.д., – могла бы быть “удовлетворена” и менее рискованными действиями, но человек ради идеологии пошел на то, чтобы приблизиться не просто к смерти, но и жутким мучениям! Рационально это не объяснить.

Разумеется, были и вполне невинные действия, которые приводили в казематы инквизиции или латиноамериканских спецслужб времен военных диктатур. И во многих случаях люди выбирали муки для себя, чтобы не подвергать мукам или смерти тех, кто им дорог. Только и за этими достойными всяческого уважения мотивами, не исключено, что стояла, та же ненависть к себе, желание умереть, уничтожить себя… Прямо мы это узнать пока не можем, т.к. “слон” не прозрачен для саморефлексии, тем более для используемых сегодня методов психологического тестирования.

Безусловно, допущение того, что человек занят поиском путей самодеструкции не оправдывает мучений, которые ему причиняются от имени общества или закона. Во всяком случае никаких этических доводов это нам не добавляет. Хотя и чуть изменяет взгляд на проблему в целом.

Тут я хотел бы привести пример из упомянутой статьи Баумейстера. Представим, что в газетах опубликовали информацию, что в дом живущего по соседству с Вами, дорогой читатель, некоего Х ворвались неизвестные, избили его до потери сознания, да и его детям и жене тоже досталось, преступников пока не поймали. Будете-ли Вы волноваться, чувствовать себя не особенно комфортно, оставляя жену или детей дома одних?..

А теперь представьте, что в части газет в дополнение к вышеизложенной информации, сообщили еще, что этот самый Х недавно обвинялся в совершении развратных действий в отношении несовершеннолетних или подозревался в причастности к педофилам, но доказать не смогли… Как сейчас будет себя чувствовать средний читатель? Как выясняется, заметно лучше, т.к. агрессия оказалась более понятной, предсказуемым следствием нехороших действий самого пострадавшего. Никаких фактов в поддержку данной версии нет. Два события могут быть абсолютно никак не связаны, но мы, обычные люди, перестаем идентифицировать себя с жертвой, а преступников – с абсолютным злом (коли жертва, как выясняется, совсем не невинна!). Мы можем представить себе, что пострадал плохой человек и в том есть некая “высшая” или “божественная” справедливость, но поскольку мы хорошие, не такие, как тот, возможный педофил, как говаривал персонаж анекдота: “Нас-то за что?”.

Этика в теории должна быть столь же абстрактной и “хладнокровной” наукой, как философия. Вот только на практике мы не способны выносить этические суждения, если наши эмоции выведены из состояния покоя – в любую сторону. И этические вопросы вызывают нашу эмоциональную реакцию куда чаще и легче, чем вопросы из других подразделов философии или в других плоскостях мировоззрения (смотря, кто как оценивает этику).

Если же вернуться к исходному вопросу – “Почему люди так любили смотреть на пытки в прошлые века? Нет-ли чего изначально порочного, злого, агрессивного в нашей, человеческой природе, чего мы сами должны бояться?”, то суммировать можно примерно так:

1. интерес, или любопытство, или радость людей прошлого к пыткам и мучительным казням оценить труднее, чем кажется на первый взгляд, из-за “ошибки выборки” – обраащения внимания только на тех, кто оный интерес продемонстрировал (подобно тому, как не стоит судить о любви к чтению в обществе на основании нескольких редких наблюдений в самом крупном книжном магазине).

2. в человеческой природе есть множество механизмов, создающих положительную обратную связь, при наблюдении за казнями преступников; главным образом они функционируют в “подсознании” – той части сознания, что не доступна для саморефлексирующего анализа самого человека, образно названной Джонатаном Хайдтом “слоном” (в противовес менее мощной, более ленивой, зато логичной части, названной “наездником”).

3. за нашим этическим осуждением мучительных казней стоит не строгая логика, но идеология и табу, строгих доказательств у нас нет, в лучшем случае – корреляции, демонстрирующие политические пристрастия исследователей, но не причинно-следственную связь. Однако этичность наказания в общем постараюсь обсудить отдельно (в обозримом будущем – я обдумываю тему уже месяца полтора, но всё никак не собирусь).

https://khvostik.wordpress.com/2015/04/07/torture-as-attraction/