Одно из самых странных представлений, популярное сейчас – это то, что серьезные изменения нашего мира (к примеру, войны), устраиваются «по желанию левой пятки» тех или иных правителей. (Впрочем, наиболее «сильный» вариант данного утверждения уверяет, что войну может устроить и не имеющий значительной власти субъект). Это торжество волюнтаристского мировоззрения, характерное для постсоветского человека, создает странную иллюзию, будто те или иные действия, определяющие развитие цивилизации, возможно решить путем «доброй» или «недоброй» воли.

В рамках подобного утверждения, скажем, ложится популярное убеждение, что Вторая Мировая война началась исключительно по желанию Гитлера. (А если бы он этого не сделал, то стал бы «великим правителем»! А если бы он не напал на СССР, а ограничился бы войной с Британией, то вообще, было бы замечательно.) Или, к примеру, утверждается, что Революции удалось бы избежать, если Российская Империя не вступила в Первую Мировую войну. Или, что еще лучше, если бы не было Русско-Японской войны – что вообще ликвидировало бы революционную угрозу в зародыше.

Впрочем, относительно последнего примера существует и еще более «сильная» версия. Согласно ей, война началась именно для снижения вероятности революции. При этом русское правительство было уверено в ее успехе. Но вот незадача – поддержка Японии Великобританией («англичанка гадит») и внутреннее выступление «пятой колонны» в виде революционеров и либералов привели к полностью противоположной ситуации, итогом которой стало и поражение, и революция. В общем, Британия переиграла Россию в «Большой игре», и получила… Чего получила, неясно – за исключением ослабления важного союзника в Первой Мировой никаких выигрышей для «англичанки» не просматривается.

Впрочем, ладно, оставим эту тему и вернемся непосредственно к указанной идее. Мысль о том, что Русско-Японская война имеет «искусственное» происхождение, берет свое начало, как это не удивительно, в школьных учебниках. Именно оттуда «пошла в народ» фраза В.К. Плеве о том, что России нужна «маленькая победоносная война». («Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война»). Фраза эта была сказана в январе 1904 г. в разговоре с генералом А.Н. Куропаткиным, и содержала отсылку к фразе американского госсекретаря Джона Хея о испано-американской войне («a splendid little war»).

Последняя прошла в 1898 году и к 1904 году была еще совсем недавним событием – что и объясняет использование Плеве данного выражения. Однако в русской и советской историографии отсылка к данному моменту, понятное дело, чаще всего отсутствовала (т.е. никто не упоминал о том, что использовано было популярное к конце XIX века выражение).

Поэтому, во-первых, создавалось впечатление о том, что Плеве являлся автором данного высказывания (т.е. – автором идеи о «маленькой победоносной войне»). А во-вторых, что еще более неприятно, создавалось впечатление, что речь шла не просто о частном разговоре (пусть и министра внутренних дел с генералом), а об официальном заявлении российских властей (большинство и Плеве то не вспоминали, считая автором фразы непосредственно Николая II).

Однако подобная простота быстро рассеивается, если мы начинаем рассматривать данное событие более внимательно. «Маньчжурский узел» начал завязываться задолго до того, как 27 января 1904 года японская эскадра атаковала стоящие в порту Чемульпо крейсер «Варяг» и канонерку «Кореец». Данному моменту предшествовало множество событий. И, прежде всего, продолжавшееся более полувека движение России на Восток, на земли, ранее находившиеся во власти Цинской Империи.

Архаичная и слабая, отчаянно цепляющаяся за пережитки Средневековья, империя Цин была просто идеальным местом для колонизации, которая ограничивалась исключительно удаленностью ее от развитых стран. Однако уже в первой половине XIX века Великобритания, окончательно «переварив» Индию, обратила свое внимание на эту страну.

С данного момента Китай был обречен. Несмотря на формально огромную армию, он с треском проиграл две «Опиумные войны», и оказался в ситуации неспособности оказать сопротивление любой более-менее современной армии. Единственное, что спасало империю Цинь от немедленного раздела на колонии – так это отсутствие у развитых держав более-менее значительных сил, необходимых для данного действия (поэтому последние ограничивались концессиями и неравноправной торговлей).

Поэтому неудивительно, что Российская Империя в подобной ситуации достаточно легко сумела приобрести Приморский край, перешедший в ее руки после подписания в 1858 году Айгунского договора. Но этим, понятное дело, не ограничилось. Главная проблема, затрудняющая для Российской Империи дальнейшее продвижение на Восток – низкая (близкая к нулю) транспортная связность, была устранена строительством в конце XIX века Транссибирской магистрали. С ее введением появлялась возможность более активного движения на этом направлении – что и было доказано участием России в Тройственной Интервенции. В результате чего страна получила под свое управление Ляодунский полуостров – а по результатам Русско-Китайской конвенции от 1898 года ей достались порты Порт-Артур и Далянь.

Впрочем, особо подробно разбирать российскую экспансию на бывшие китайские территории нет особого смысла. Важно только понимать, что это движение было планомерным, настойчивым и интенсивным – что говорит крайней важности для страны данного направления. Достаточно вспомнить крайне быстрое (для российских условий) строительство Транссиба, Восточно-Китайской и Южно-Маньчжурской железных дорог. С чем же было связано данное стремление к созданию «Желтороссии»? Особенно, если учесть то, что территория страны к этому времени и так достигла фантастических размеров.

Подобный факт в совокупности с низкой степенью освоенности этой территории и жалким положением основного ее населения довольно сильно затрудняет понимание указанной экспансии с т.з. «здравого смысла» («что, нам земли мало?»). Если же учесть то, что никакой «романтической» подоплеки данному движению, наподобие «креста над Святой Софией» тут даже близко найти нельзя, то вопрос о причинах «дальневосточного направления» оказывается еще более затрудненным (именно отсюда идут корни указанной бредовой идеи о том, что Русско-Японская война нужна была для борьбы с революцией).

Однако при внимательном рассмотрении этот вопрос оказывается легко разрешим. Какой был смысл обретения русской колонии в Маньчжурии? А тот же самый, который определял всю остальную политику страны в течении XIX столетия (включая и движение на Балканы). Разумеется, никакая земля Росси была не нужна. И даже дефицита в населении страна не испытывала. Нужно Империи было совершенно другое, то самое, что требовалось всем остальным странам, хоть как то проникнутым капиталистическими отношениями. А именно – рынок сбыта. А он, как это не удивительно звучит, не эквивалентен территориям, пускай и заселенным.

Для существования рынка сбыта надо, что бы на этой территории прибавочный продукт, получаемый большинством работников, хоть как-то отличался от нуля. А вот с данным признаком в Российской Империи было не просто туго, а очень туго.  С экономической точки зрения огромная территория страны конца XIX века – натуральная пустыня. И без того низкая природная производительность среднерусских и северорусских земель к этому времени полностью поглощалось разросшимся населением (обезземеливание крестьян) – что делало невозможным существование даже того небольшого количества  товарных хозяйств (поместий),  еще недавно дававших хоть какой-то доход.

Что же касается Сибири, то там, во-первых, был все тот же малопригодный к сельскому хозяйству климат. А во вторых, полное отсутствие коммуникаций, прежде всего таких дешевых, как водные (сибирские реки текут в меридиональном направлении, а расселение шло в широтном), что делало освоение этих земель серьезной проблемой. По сравнению со столь неблагоприятными местами любые, имеющие более-менее приличную плотность населения, и дающие пусть небольшой, но все же превышающий ноль  прибавочный продукт, территории выглядели для российского капитализма крайне привлекательными.

Именно тут лежала основа движения Российской Империи на Запад, на Балканы, на Юг – в Бухару, и на Восток – в Маньчжурию. Куда угодно, только лишь прочь от «ледяного Ада» русского Севера и зоны сверхрискованного земледелия Центральной России. (Разумеется, существовал иной путь – модернизация хозяйства, выводящая его их данной «климатической ямы», однако для него не было того же самого прибавочного продукта).

Поэтому территория Манчжурии и казалась для российского капитализма крайне лакомым куском. Незамерзающие порты, позволяющие легко организовать любую логистику – ценность, на порядки превышающая миллионы квадратных километров земли, как таковой. Земледелие, основанное на культуре риса – уникальная «биологическая машина», позволяющая выдавать «на гора» такое количество прибавочного продукта, которое российскому сельскому хозяйству не снилось даже при условии модернизации.

Достаточно сказать, что для того же среднерусского крестьянского традиционного хозяйства при неистощенной земле нормой был урожай «сам-пять», если не «сам-три» - а для той же Японии (страны довольно северной) уже в Средние века неудивительны были урожаи «сам-десять». В подобной ситуации удивляться, что же российский капитализм «полез» в Маньчжурию при наличии сотни миллионов «своего» населения, было бы странно. (То же самое можно сказать и про Балканы, где, конечно, производительность была ниже – но все же превосходила среднерусскую).

Однако на «китайский пирог» нашелся и вполне сравнимый с Россией претендент. Речь идет о Японии. Правда, японский капитализм был намного моложе, нежели капитализм российский (Его появление следует относить к «реставрации Мейдзи»). Поэтому Российская Империя высокомерно предпочитала его не замечать. Однако условия для развития капиталистических отношений в Японии были на порядок лучше. Достаточно привести уже упомянутую высокую урожайность японского традиционного хозяйства, которое послужило для капитализма превосходным субстратом.

Впрочем, можно вообще сказать, что условия раннего развития японского капитализма оказались близкими к идеальным,  превосходя по уровню комфорта не только то, что было в России, но и Европу. Помимо значительного прибавочного продукта следует указать на высокая плотность населения и прекрасную транспортная связность японских островов. А относительная удаленность от крупных промышленных стран позволила японской буржуазии избежать удушающей конкуренции (при том, что ее стимулирующее качество оставалось).

В результате менее чем за четыре десятилетия, прошедших со времени «реставрации Мэйдзи», Япония стала пусть не самой развитой капиталистической державой, но, по крайней мере, сравнилась с Российской Империей. Однако бурное развитие капитализма так же быстро привело ее к проблеме с рынками сбыта. И заставило  задумываться о развертывании внешней экспансии. Путь, который та же Британия прошла за столетия, Япония пробежала менее чем за тридцать лет.

Поэтому огромный, «жирный» рынок Империи Цинь, страны с архаичной (но богатой, за счет природного благоприятствования) экономикой, находившийся в «шаговой доступности», просто не мог не привести к тому, что империалистический сосед не задумался бы о его получении. (Иные направления – почти безлюдный российский Дальний Восток и защищаемая мощью европейских колониальных империй Юго-Восточная Азия – Малайя, Филипины и т.д. – были или менее выгодными, или более «трудоемкими»).

И вот тут то Япония и Россия столкнулись лицом к лицу. Обе страны, пуская и по разным причинам, но нуждались в получении господства в полумертвом Цинском государстве. А значит – война была неизбежна. Именно поэтому столкновения двух стран начались еще в XIX столетии: тот самый Ляодунский полуостров вместе в Порт-Артуром Российская Империя отобрала как раз у Японии (в результате указанной выше «Тройственной интервенции»). До этого он, по условиям Симоносекского мирного договора принадлежал Японии.

Кстати, для большего понимания происходящего стоит упомянуть, что «Тройственная интервенция» называется так, потому что вместе с Россией на Японию оказывали давление Германия и Франция. И, конечно, вовсе не для того, чтобы передать русским Порт-Артур. Просто эти державы видели в Стране Ямато серьезную угрозу для собственной экспансии в Китае, поэтому и старались как можно сильнее ослабить опасного конкурента. (Кстати, не беспочвенно – те же германские владения Япония благополучно «прикарманила» по итогам Первой Мировой войны).

Впрочем, не все «европейские колонизаторы» выступали столь однозначно на стороне России. Та же Британия предпочла «сделать ставку» на Японию, считая ее намного менее развитой и опасной, нежели Российскую Империю. Как показало время, зря – именно Япония во время Второй Мировой войны нанесла британским владениям в Юго-Восточной Азии сокрушающий удар. Однако в начале века подобное развитие событий казалось весьма маловероятным. (Известный британский снобизм по отношению к Японии намного превосходил снобизм русский, и уж понятно, что ни один англичанин в самом страшном сне не мог предвидеть, что «желтолицые обезьяны» смогут создать флот, способный успешно сражаться с флотом британским.) Поэтому британцы способствовали усиленному вооружению Японии, не задумываясь даже, чем это закончится через сорок лет.

Таким образом, война стала неизбежной где-то к началу XX века. Единственное, что мешало ей начаться сразу же после перехода Порт-Артура под российскую юрисдикцию – это незавершенность японской кораблестроительной программы. Как только этот фактор перестал быть определяющим – произошло то, что так хорошо нам известно. Поэтому пересказывать ход Русско-Японской войны тут нет смысла. Единственное, что стоит сказать – так это то, что ее ход подтвердил старое, но остающееся актуальным правило, утверждающее превосходство «морской логистики» над сухопутной. Железная дорога, конечно, обеспечивала хоть какую-то связность между Дальним Востоком и Центральной Россией, но сравнивать эту связность с тем, что имела Япония, просто смешно.

Поэтому итог данной компании оказался вполне предсказуемым. Никакой героизм и выучка солдат и моряков – те факторы, в которых российская армия превосходила японскую – не могли изменить крайне неудобной для России ситуации. Поэтому очень часто встречающиеся попытки «переиграть» данную войну в теории, скажем, изменив те или иные случайные факторы, как правило, не имеют смысла. Единственное, что могло бы переломить ситуацию – это существенное улучшение организации перевозок + развитие мощной базы на Дальнем Востоке (что и было сделано ко Второй Мировой войне) – но, понятное дело, времени у Российской Империи на это не было.

Впрочем, сразу стоит отметить, что, как и для любой колониальной войны, особых «опасностей» (за исключением утраты рынка) для России это не несло – японцы не собирались завоевывать русские территории, включая Дальний Восток, предпочтя то, ради чего все и начиналось – а именно, установление контроля над Китаем и Кореей. Единственное, что выходит за рамки данного направления – это установление контроля над половиной острова Сахалина – вещь, достаточно бессмысленная и имеющая чисто психологический смысл (Япония ведь еще недавно была феодальной страной, и воинственная самурайская прослойка желала видеть хоть какие-то плоды победы).

Впрочем, возможно стремление к обладанию Сахалином объясняется наличием там нефтяных месторождений. Но больше ни метра дикой и безлюдной земли Японии не требовалось. (Кстати, именно поэтому и во Вторую Мировую войну в ней возобладало «южное направление» удара. Вести войну за холодные и малонаселенные дальневосточные земли вместо теплых и богатых европейских колоний могли бы только отморозки-самураи, но их влияние в стране было не столь велико.)

В общем, возвращаясь к тому, от чего начали, можно сказать, что внимательное рассмотрение Русско-Японской войны камня на камне не оставляет от привычной нам идеи «маленькой победоносной войны». Это очень хорошо показывает, что частное мнение даже весьма высокопоставленного чиновника значит не больше, нежели его личное представление. Единственное, что оно значит – это то, что войну ждали, и к войне готовились (так ведь руководство Российской Империи идиотами не было).

Однако считать русское правительство силой, сознательно ведущей к войне (не к обладанию теплыми землями и незамерзающими портами, а именно к войне) является высшей степенью непонимания. Особенно, если учесть указанное «логистическое проклятие» Дальнего Востока. Так же бессмысленной выступает идея о том, что Российская Империя могла бы удержаться от дальневосточной экспансии – последнее значило бы, что ее развитие остановилось или даже перешло к деградации.

Исходя из последнего, кстати, неудивительно, что после завершения «проекта Желтороссия», российский капитализм перенес все свои силы на «балканское направление» - что привело к активизации старой концепции «объединения славян» и «взятия проливов».

Чем это закончилось – уже другая тема. Пока же следует понимать, что рассматривая ту или иную войну, следует иметь в виду, что данное действие есть не что иное, как «продолжение политики иными средствами». А так же то, что сама политика при этом выступает, как концентрированное выражение экономики. И значит, причины вой н (для классового общества) лежат вовсе не каких-то там интересах и амбициях королей, царей и президентов. И даже – не в таких «романтических» вещах, как вера или «национальное единство». А исключительно в особенностях функционирования существующей экономической системы.

Это верно для войн колониальных, это верно и для войн мировых (таких, как Первая и Вторая Мировые войны). Это верно и для войн современных, и для войн будущих. А значит, все отсылки  к особенностям личности и прочей «психологии», следует прямо отбрасывать, даже не забивая себе голову подобной «мутью». Впрочем,  последнее верно только для того случая, если изначально есть желание понять, что же и как происходит…

Рассматривая в первой части Русско-Японскую войну, как пример одного из военных конфликтов эпохи империализма, можно сделать некоторые выводы о том, что выступает причиной их возникновения и существует ли возможность их избежать. Причем, выбор именно этой войны не случаен – в отличие от той же Первой Мировой он показывает неизбежность столкновения не только для тех стран, которые образуют т.н. «империалистическое ядро», но и для стран периферии. В принципе, можно было пойти еще дальше, и привести в качестве примера какую-нибудь из латиноамериканских войн (к примеру, «войну Чако»), чтобы доказать, что везде, где есть хоть малейшие зачатки капитализма, возникают указанные причины войны. Впрочем, это будет уже излишним.

И уж конечно, можно понять, что делается это все отнюдь не от любви к истории, не от праздного желания разобраться в том, что случилось более ста лет назад. А для того, чтобы понять происходящее у нас сейчас. Дело в том, что последние события в нашей стране привели к очень странному, хотя и вполне объяснимому результату. А именно – к стремлению использовать для объяснения происходящего сейчас идеи и «конструкции» «советского периода».

К примеру, ту же «Великую Отечественную войну» или «Холодную войну» - рассматривая при этом современную Россию, как аналог СССР. Особенно странно смотрится «первый вариант» - при том, что особенности Великой Отечественной войны и ее отличие от всех остальных войн, в общем-то, известны. И все равно, аналогии проводятся постоянно, по самому неподобающему поводу (к примеру, в рамках Гражданской войны на Украине).

Впрочем, тенденции к поиску Великой Отечественной войны в каждом мало-мальски заметном конфликте следует разбирать отдельно. Пока же стоит отметить, что не только Великая Отечественная, но даже «Холодная война» (с большой буквы), как таковая – если трактовать ее, как аналог событий 1945 – 1980 годов – уже не повториться. Хотя «холодная война» (с маленькой буквы), как экономическая и военная гонка, разумеется, не является чем-то уникальным (как пример – соперничество Британии и Германии конца XIX нач. XX века).

Разница состоит в том, что в «холодной войне» с маленькой буквы участники стараются сделать то, что делается в войне обычной – т.е., решить свои проблемы с военной эффективностью без применения оружия. (Ну, вот войны XVIII века на 90% состояли из разного рода маневрирования без прямых столкновений – так «холодная война» представляет собой продолжение той же тактики на более высоком уровне.)

А в «Холодной войне» с СССР один противник – Запад (вернее, его элиты) – рассматривал другого, как своего смертельного врага, уничтожение которого было «суперцелью», поскольку считалось, что если этого не сделать, что весь мир станет советским. Это не просто война за ресурсы, это не передел рынков сбыта и т.п. преследование своих целей – это страх перед тем, что сама суть привычного мира может измениться. Чувство, скорее, эсхатологическое, нежели экономическое.

Можно было бы сказать, что «Холодная война» была для Запада первой в истории оборонительной войной– если бы его противник имел хотя бы малейшее желание напасть. А так – ее можно рассматривать как следствие своеобразной «социальной шизофрении», начинающегося распада общественного сознания находящейся в кризисе общественной системы. Но, как это ни удивительно, при замене реальной опасности опасностью мнимой, суть «Холодной войны» остается той же – это реакция «загнанного в угол зверя», капиталистов, в страшном сне видевших советские танки на берегах Ла-Манша (и не только, можно вспомнить сошедшего с ума министра обороны США). Именно поэтому Запад был готов идти даже на «гарантированное всеобщее уничтожение» - только бы не испытывать «советизацию».

Сравнивать это состояние с уже указанным выше военно-экономическим противостоянием Великобритании и Германии, или бывшем еще раньше противостоянии Великобритании и Франции, имеющем вполне конкретные и ограниченные цели, было бы странным. Но именно поэтому столь же странным и бессмысленным является сравнения «Холодной войны» с нынешней ситуацией. Нет, конечно, внешне все может казаться похожим – Россию могут считать соперником, ее могут считать врагом. Ее даже могут хотеть завоевать– но только в том случае, если затраты на данную «операцию» будут ниже, нежели полученная прибыль. (А значит – данная ситуация не случится никогда, поскольку затраты на массированную сухопутную операцию для современной армии неоправданно велики). Но стремиться уничтожить Россию «за просто так», без какой-либо гарантированной прибыли – никто не будет.

Все эти разговоры о «страхе перед русскими», о «боязни Западом загадочной русской души» - имеют не большее отношение к реальности, нежели полностью подобные явления в том же XIX веке. Пока была надежда отжать Крым и иные «лакомые» места – европейцы боялись «загадочную душу» и «страну азиатской тирании». Когда же стало выгодно получить Россию союзником в борьбе против более опасного врага – Германии – то враз забыли все свои страхи, и быстренько включили в свою «Entente cordiale». И французы, гордые своими революционно-республиканскими традициями, сами предложили союз «азиатской деспотии» - и радостно приветствовали русского царя и его казаков.

Все это говорит о том, что никакого иного основания, за исключением экономических и политических интересов, у европейской русофобии не было – впрочем, так же, как и для иной другой «фобии». Впрочем, это относится не только к России. Вон, французы и немцы в течении более чем столетия выступали злейшими врагами, готовыми вцепиться друг другу в глотку по малейшему поводу. А  теперь они равноправные члены Европейского Союза, уверенно поддерживающие друг друга по отношению, скажем, к той же России.

Таким образом, не следует даже думать, что возможно возвращение ко времени «Холодной войны» - с ее «гарантированным всеобщим уничтожением» и прочими особенностями. Максимум, что можно ожидать – это «холодную войну» с маленькой буквы. Да и ту лишь тогда, когда экономические возможности противников окажутся более-менее сравнимы.

Т.е., если речь идет о США, то их противник должен быть примерно равен им. Единственной страной, удовлетворяющей данному требованию, является Китай – но последний, как можно заметить, особого стремления к подобному положению не высказывает (почему, разговор особый). Однако это не значит, что данное положение приводит к «вечному миру». Скорее наоборот.

В первой части я не даром обратился к примеру Русско-Японской войны, как примеру столкновения держав «второго эшелона», происходящего из-за конфликта своих интересов на территории третьей страны. При этому следует понимать, что подобное поведение было характерно и самым развитым странам, например, те же Великобритания и Германия в это же время периодически оказывались в состоянии конфликта, скажем, в Африке («Марокканский кризис»). Или можно вспомнить Испано-Американскую войну 1898 года, где участвовали, скажем так, не последние государства в мире.

Общее в этих конфликтах одно: эскалация военных действий имела определенный предел, выход за который делал войну невыгодной. Никакого полного уничтожения противника, превращения его территории в (радиоактивный) пепел не планировалось. Та же Россия предпочла заключить Портсмутский мирный договор, когда стало ясно, что возможность доминирования в Корее потеряна. При этом военных возможностей страны хватило бы, наверное, даже не на возвращение Порт-Артура, но и на оккупацию Хокайдо – однако затраты на данное мероприятие превзошли бы все ожидания (оказались бы сравнимы с Первой Мировой войной).

Поэтому в Петербурге справедливо посчитали, что лучше закрыть «проект Желтороссия», нежели вовлекать страну в тотальную мобилизацию. Ну, а что касается японцев, то для них оккупация российского Дальнего Востока справедливо выглядела авантюрой (хотя и подобная идея и была популярной среди обывателей на фоне побед над русской армией). Поэтому данная сторона, формально являясь победителем, согласилась на довольно скромные результаты, вроде половины Сахалина и аренды Ляодунского полуострова.

То же самое сказать и про другие конфликты подобного рода. Столкновения государств имели вполне конкретные интересы, которые о определяли поведение участников. Правда, тут стоит отметить, что речь идет о странах, являющихся субъектами мировой политики – т.е., которые имели хоть как-то сравнимый уровень развития (военный, политический, экономический). Те государства, которые его не имели, «автоматически» становились объектами – и с ними можно было делать, что угодно. Вплоть до полного уничтожения. Это так же существенно отличает «досоветский мир» от мира «советского» (т.е., мира, в котором существовал СССР), но подобную особенность следует рассматривать отдельно.

Пока же следует уяснить, что никакой «изначальной субъектности», как неотъемлемой части государственного суверенитета, а то и вообще, следствием существования того или иного этноса, никогда не существовало. Не можешь строить (или покупать броненосцы) и создавать армию «европейского образца» - позволь сойти с мировой арены. В отличие, скажем, от послевоенной ситуации, когда были возможными конфликты, типа вьетнамского – когда мощнейшая в мире армия после длительной и тяжелой войны была побеждена полупартизанскими формированиями. Которые чисто технически очень легко «выпиливаются в ноль» при «правильной постановке» вопроса...

В общем, следует понять, что представления, привычными нам по советскому периоду, пользоваться можно исключительно в применении к этому периоду же. При выходе за его пределы (1920-1980 годы, а точнее, с 1945 до 1985 года) следует ситуация изменяется достаточно резко – и не только по «направлению в прошлое». И поэтому обращение к опыту той же «Холодной войны» является не «прояснением сознания», а напротив, потерей возможности хоть какого-то понимания. Впрочем, то же самое, только в еще большей степени, относится и к войне Великой Отечественной – и вообще, к идее «Мировой войны» в советском понимании. Именно данной проблеме будет посвящена следующая часть этого цикла…

Столетие начала Первой Мировой войны, пришедшееся на 2014 год, вызвало определенный интерес к данному событию. Помимо всего прочего, это выразилось и в том, что некоторые из наших современников стали «примерять» реалии того времени к современным – иначе говоря, прикидывать, сможет ли случившееся повториться уже сейчас. Вначале все это носило откровенно шуточный характер. Однако чем дальше, тем меньше становилось поводов для шуток, и больше – для откровенного страха.

Наконец, начавшийся летом 2014 года военный конфликт на Украине, как показалось, подтвердила это опасение (несмотря на то, что реально это гражданская, а не межгосударственная война). Начиная с того времени вал апокалиптических ожиданий стал стремительно нарастать – и к настоящему времени почти захлестнул постсоветский мир. Все, что можно – начиная с наплыва беженцев в Европу и заканчивая событиями в Сирии – стало трактоваться в ключе начала новой Мировой Войны.

Однако если внимательно присмотреться, то можно увидеть, что происходящее мало чем отличается от того, что было еще совсем недавно (когда большинство наших современников мыслило свое существование в рамках идеи «вечного мира»). К примеру, Ближний Восток «горит» уже более двух десятилетий, начиная с приснопамятной «Бури в пустыне». Война против Ирака (впрочем, до нее был, к примеру, ирано-иракский конфликт) превратила более-менее развитое государство в территорию непрерывных обстрелов и терактов. Или Ливия, которая уже четыре года как живет в состоянии непрерывной войны между разного рода «племенными вождями». Или Ливан, который не знает мира с конца 1970 годов. Про африканские страны, в которых десятилетиями идут непрерывные гражданские войны, периодически приводящие к «локальным» геноцидам, как в Руанде, можно даже не упоминать.

В общем, единственное, что стоит сказать по поводу украинского кризиса:  – «Добро пожаловать в реальный мир, Нео». Самое слово главное тут «реальный». А если конкретнее – то стоит понять тот факт, что война, как таковая, является не исключением, а нормой для нашего мира. За последнюю тысячу лет человечество не воевало, кажется, лет двадцать (речь идет о более-менее значительных конфликтах). При этом, практически все прошедшие войны имели весьма конкретную цель – приобретение дефицитных ресурсов. Рабов в период рабовладения, земель в период феодализма, рынков сбыта в капиталистическую эпоху. Тысячелетиями человек считал, что если ему что-то очень надо, то взять это силой не является страшным грехом

При этом, несмотря на давние попытки поставить этому делу «культурный блок», любое миротворчество оказывалось бессмысленным. Ни одна культура, ни одна религия тут не стала исключением. В Индии миролюбивые в нашем понимании индуисты прекрасно воевали с агрессивными – опять таки, в нашем же понимании –мусульманами.

В Тибете буддисты, отрицающие реальность, как таковую (и последовательно отказывающиеся от причинения вреда любому живому существу), не просто создали мощное государства, но и успешно вели войну с Китайской Империей. То же самое касается христианства, где прямо говорилось о необходимости «возлюбить ближнего своего» и утверждалось, что «блаженны миротворцы», за исключением более широкой известности данного факта.

В общем, можно понять, что «экономическая необходимость» всегда и везде оказывалась сильнее, нежели самые сильные религиозные запреты. А значит, история человечества – это история «пауков в банке», вечно грызущихся за возможность своего выживания. Ситуация изменилась лишь после Второй Мировой войны, когда мощная «тень СССР» смогла изменить подобное положение хотя бы на короткое время. Правда, полностью войны это не отменило – во-первых, потому, что полностью «накрыть» своей тенью мир Советскому Союзу не удалось. А во-вторых, потому, что в отсутствии давления со стороны «матерых хищников» - колониальных держав – стало возможным «обратное движение» в виде освобождения бывших колоний, что так же приводило к военным столкновениями. Но, в общем-то, послевоенный период стал первым в истории временем, когда извечное стремление государств к военному решению своих вопросов оказалось подавленным.

Однако с уничтожением СССР эта «тень» исчезла – и, понятное дело, мир стал постепенно возвращаться к своей «исторической норме». Следствием этого стало не только распространение войн на ту «территорию», где их уже давно посчитали забытыми (скажем, в Югославии или Приднестровье). Но и изменение отношения к данному способу решения конфликтов со стороны мировых элит. Начиная со ввода Соединенными Штатами войск в Афганистан, концепция «локального миротворчества» (без эгиды ООН, силами НАТО) постепенно вошла в жизнь человечества, как норма.

Однако было бы странным, если бы только на этом дело остановилось. Поэтому в настоящее время можно указать много случаев применения силы отдельными государствами и их блоками против тех или иных государственных или негосударственных сил. Интервенция в Ливии, борьба в Сирии, операция, проводимая в Йемене саудитами и т.д. – все это свидетельствует о том, что время, когда единственной возможностью для военной операции был мандат ООН, осталось далеко в прошлом.

Правда, идущая неявная легитимизация войн приводит к другой крайности. А именно – к тому, что любой военный конфликт, как уже сказано выше, видится, как начало новой мировой войны. Дескать, если воевать можно – то значить, будем воевать «по полной», чтобы «весь мир в труху». Однако подобное представление является столь же странным, нежели уверенность в «вечном мире». Дело в том, что, как можно легко увидеть из истории, далеко не каждая война становится Мировой, т.е., охватывающей все значительные мировые державы. Подавляющее количество вооруженных столкновений в истории под это определение однозначно не подходит.

Более того, если рассматривать войны даже с учетом локальности той или иной «Ойкумены» - скажем, в рамках только Европы, то можно увидеть, что подавляющее число конфликтов являются конфликтами между двумя участниками (реже – несколькими  государствами). Охват войной большей части «Ойкумены» - явление крайне редкое.

Однако периодически это все-таки происходит – и «традиционный» локальный конфликт, как пламя, охватывает все ближайшие государства. Помимо двух известных мировых , подобное явление можно наблюдать, например, в случае «наполеоники». Поэтому крайне важно понять, что приводит к подобному «перерождению». К счастью, историческая обстановка начала той же Первой Мировой войны довольно хорошо известна. Главной причиной войны стала потребность германского империализма в расширении рынков сбыта – при естественной защитной реакции Великобритании (политика протекционизма).

Если вспомнить, сколько территорий в начале XX века были раскрашены в цвета британского флага, то становится понятным, что речь идет о значительной доле мирового рынка. Сюда следует прибавить еще и Францию, так же бывшую колониальной империей, и Россию, активно защищающую свой рынок (впрочем, принадлежащий, во-многом, французам) – и понять, что мощнейшая германская капиталистическая система в 1900 гг. оказалась перед выбором: или деградировать или силой открывать для себя рынки.

Впрочем, эта же проблема стала перед всеми «новыми промышленными державами» - т.е., государствами, поднявшимися с середины XIX столетия от архаичных аграрных, до развитых производственных государств. Помимо Германии к ним можно отнести еще Италию, Японию, Австро-Венгрию и США. Однако последние имели огромное преимущество, во-первых, в виде довольно емкого внутреннего рынка. А во-вторых, в виде наличия «собственного» континента, который мог быть освоен согласно доктрине Монро. Логистика в данном процессе была на стороне Штатов, и они довольно активно вытесняли с американского рынка европейские державы. То же можно сказать и о Японии, которая после Русско-Японской войны получила довольно емкий рынок в Корее и, отчасти, Китае (правда, путь в наиболее «вкусную» часть Юго-Восточной Азии пока ей был закрыт европейскими колониальными державами).

Т.е. можно сказать, что к началу XX века очень сильно обострилась проблема, связанная с конфликтом между странами, вступившими в капиталистический период до середины XIX века, т.е., Англией и Францией (сюда могут быть отнесены еще Нидерланды и Бельгия), и приобрётшие на основании этого значительное число колоний. И государствами, которые сделали это на век-полвека позднее – т.е., Германией, Австро-Венгрией, Италией и Японией. Именно данная разница и стала основанием для формирования  военно-политических блоков будущих мировых войн.

Единственной страной, которая несколько выпадает из этого ряда, является Россия – российский капитализм еще моложе германского. Но, тем не менее, Россия смогла приобрести себе пусть небогатый, но все же реальный рынок на Балканах – просто потому, что до определенного времени «затраты» на его обретение (война с Турцией) казались слишком велики по сравнению с обретаемыми выгодами (так что имели смысл  лишь для России с ее сверхнеблагоприятным положением). Однако к началу XX века, когда все остальное (включая Африку) было переделено, и мало кому нужные дол того Балканы стали рассматриваться, как «лакомый кусок».

В общем, можно сказать, что Первая Мировая война являлась конфликтом стран, перешедших к капитализму в конце XVIII начале XIX века со странами, которые это сделали в середине XIX столетия. Правда, «чистота» данной выборки несколько «портится» тем, что Италия и Япония неожиданным образом  оказались на стороне «старых держав». Причем, первая из-за локальных геополитических проблем с Австро-Венгрией, вторая – просто потому, что ей к 1914 году «хватало» имеющихся рынков, и она выбрала просто более сильного союзника.

Однако уже Вторая Мировая, которая являлась логическим продолжением Первой, расставила все по своим местам. Данный аспект является дополнительным доказательством «парности» этих войн, но главное тут не это. Наиболее важным следствием сказанного можно считать то, что распределение держав по блокам определялось не случайными причинами (что понятно), и, даже, не локальными геополитическими интересами – а глобальным отношением их к системе мирового империализма.

Даже можно сформулировать еще шире – к мировой системе экономического доминирования. Тогда, скажем, к подобной ситуации можно отнести не только Первую и Вторую Мировые войны, но и, как было уже сказано, «наполеонику». Она укладывается в ту же схему: «новый» претендент на мировую гегемонию, в виде республиканской Франции бросал вызов «старым» державам, которыми являлись Великобритания, Австрия и Россия (плюс всякая «германская мелочь»). Причем, как не удивительно, результат у обоих войн был одинаков – новый «претендент» на мировое господство проигрывал, однако при этом ослаблял своих противников настолько, что в условиях «нового мирового порядка» ему доставалась если не ведущая, то вполне достойная роль.

Так, и посленаполеоновская Франция, и послегитлеровская Германия оказались включенными в «европейскую систему» на правах полноправного члена. Ну, и конечно, стоит упомянуть, что в наибольшем выигрыше от этого оказывались те страны, которые если и несли потери от войны, то не сравнимые с «главными» ее участниками. Так, для наполеоновских войн таковой стала Пруссия, которая из небольшого королевства за полвека превратилась в мощный Второй Рейх. Ну, а по итогам Первой-Второй Мировых войн подобным государством стали, конечно, США.

Впрочем, это уже выходит за рамки темы. Пока же нам стоит зафиксировать то, что мировая война является войной между неким «прежним лидером» и «лидером новым». Именно тогда происходит формирование массовых «военных блоков», формирующихся около «нового» и «старого»  лидеров. Т.е., с одной стороны, это страны, которых не устраивает существующий миропорядок, и которые желают его изменения. А с другой, страны, которым и так хорошо в существующем мире.

Правда, как уже сказано выше, данное положение могут «искажать» существующие геополитические проблемы, которые могут привести те или иные страны в довольно «противоестественные» военные союзы (Как случилось с Италией, противоречия которой с Австро-Венгрией означали присоединение ее к Антанте.) Но, как показывает тот же опыт Италии, рано или поздно, но указанный принцип оказывается способный перевесить все частный геополитические факторы.

Теперь, исходя из вышесказанного, можно наконец-то понять, какие из современных военных конфликтов могут стать основанием мировой войны, а какие – нет. И, прежде всего, становится ясным, что все попытки провозгласить Россию ядром будущего конфликта, бессмысленны. Что поделаешь, но как бы мы не старались, стать лидером «нового капитализма» у нашей страны не получается. Нет, конечно, если бы развитие современной промышленности смогло бы сделать Россию экономическим гигантом, то данный вариант был бы возможен. Но сейчас этого нет – и значит, в гипотетической «новой реальности» нашу страну не ожидает возможность занять место нынешнего гегемона. Таким образом, основанием для формирования «пророссийского» мирового блока нет. Но значит, нет и поводов для возникновения Мировой войны.

Впрочем, в современном мире существует один кандидат на лидерство – Китай. Есть еще Индия, но она находится в неудачном положении по отношению к Китаю: последний «отбирает» у Индии все возможности «регионального лидерства», в том числе, в самом «вкусном» сегменте – в финансовой сфере. Что неизбежно толкает страну в «антикитайский» лагерь (хотя существует еще возможность «вооруженного нейтралитета», но в случае мировой войны она крайне маловероятна).

Что же касается того, что, вступив в конфронтацию с США, Китай потеряет свой рынок сбыта, то данная проблема не слишком существенна. Во-первых, потому, что США никогда не откроет самый выгодный из рынков – финансовый. А во-вторых, потому, что «отжимаемые» в случае условной войны у США рынки, скажем, латиноамериканский, намного превосходят эту потерю.

Кстати, что самое интересное в данной ситуации, так это то, что она развивается практически полностью по лекалам столетней давности: подписание пресловутого Тихоокеанского соглашения является ни чем иным, как возрождением протекционистской политики на новом уровне (вместо колоний – полуколонии). Как сказано выше, в свое время именно подобная политика Британской Империи стала основой перехода к войне – так что, теперь почти не возникает сомнений в том, как и где пройдет фронт будущих битв. Станет ли БРИКС в недалеком будущем военно-политическим блоком или нет, это, конечно, вопрос (связанный с тем, что данная организация создавалась для совершенно иных вещей). Но одно можно сказать однозначно – реальная политика будет  делаться на основании грядущего передела мира из постсоветского «США-центричного» к будущему «китаецентричному».

Удастся ли это – вопрос особый. Но нам из данной ситуации важно только одно – то, что к новой мировой войне может привести лишь конфликт, связанный с указанным направлением. Все остальное останется лишь региональными разборками – порой действительно серьезными, как та же Русско-Японская война. Но не более. А следовательно, считать, что любой конфликт, в котором участвуют ведущие державы современности, неизбежно разрастется до мировой войны, бессмысленно.

Именно поэтому, скажем, ту же «сирийскую войну» вряд ли стоит рассматривать в данном ключе, несмотря на то, что определенные интересы США или России в нем присутствуют. Однако даже потенциальная выгода от реализации данных интересов много меньше, нежели гипотетические затраты на серьезные военные действия. И вообще, единственный серьезный бенефициарий от всего этого – Турция, которая, как сейчас становится очевидным, и выступает главным «спонсором конфликта». Впрочем, о ситуации в Сирии стоит вести отдельный разговор.

Что же касается Украины, то упоминать ее в контексте будущей мировой войны еще более странно, нежели Сирию. Что поделаешь – эта страна не имеет даже того локального значения, сравнимого с ближневосточными государствами. Нет, конечно, как определенный рынок сбыта, она интересна тому же Евросоюзу или России – но при условии, что это «приобретение» не потребует слишком большого количества ресурсов. Вот и все. Никаких оснований видеть тут сосредоточие будущего мирового конфликта, нет. В общем, можно уверенно сказать, что все, что связано с будущей мировой войной, решается отнюдь не на постсоветском пространстве. И не постсоветскими государствами. Разумеется, Россия, как, в некотором смысле, империалистическая страна, вполне может оказаться связана с будущим конфликтом. Однако, так как не она является главным бенефициарием данного передела мира, то не от нее зависит, когда и как он начнется.

В общем, давно уже стоит понять, что все представления, которые были актуальны 30-50 лет назад, и которыми мы руководствуемся до сих пор, не просто устарели, но стали абсолютно несоответствующими текущей реальности. Мир «советский» давно уже ушел в прошлое, мир «постсоветский», несущий еще многие элементы исчезнувшей реальности так же следует за ним. Новый же мир, мир империалистический – каким он был до появления СССР, и который является высшей стадией капитализма – основывается на совершенно иных законах, нежели привычны нам. Что, впрочем, не запрещает его изучение…

http://anlazz.livejournal.com/99325.html

http://anlazz.livejournal.com/99650.html

http://anlazz.livejournal.com/99957.html