Сегодня мы являемся свидетелями тектонических процессов в мировой политике и экономике. Правда, как и все процессы такого масштаба, они протекают в самых разных измерениях и на разных уровнях, что существенно затрудняет не только прогнозирование, но даже осознание их.

Время течения таких процессов в «обычной обстановке» растянуто не просто на годы, а десятилетия, однако во время кризисов оно «сжимается», и чем сильнее кризис и острее противоречия, вызвавшие его, тем более четко можно увидеть всю совокупность факторов, определяющих его течение.

Сегодня можно с полной уверенностью сказать, что модель глобального мира терпит крах. Внутренние противоречия, вызванные кредитным характером мировой экономики (а значит, объективной необходимостью ее экстенсивного роста) натолкнулись на конечность земной поверхности. Запад столкнулся с этой проблемой в конце 20 века, и только распад Советского Союза позволил растянуть почти на два десятилетия кризис глобального мира за счет освоения новых территорий, на которые пришла западная экономика. Тем не менее, противоречия не были разрешены, и сегодня мы сталкиваемся с тем же самым кризисом, который в силу его отложенности и растянутости во времени выглядит гораздо более серьезным, чем мог бы быть двадцать лет назад.

Крах Советского Союза создал еще одну серьезную проблему: экономическая система СССР, основанная на иных принципах функционирования, чем западная глобальная экономика, представляла из себя реальную альтернативу, а значит, могла предложить свой, уникальный выход из складывавшегося в конце 80 годов прошлого века глобального кризиса западной модели. Сегодня этой альтернативы нет, поэтому глобализация вынуждена решать проблему своего тупика прямыми, а значит, крайне затратными и неэффективными методами. Строго рационально из сложившегося кризиса есть три прямых выхода, каждый из которых несет с собой колоссальные издержки, но при этом предлагает свой путь решения.

Первый выход — мировая война, как система мер, направленных на перераспределение мировых ресурсов в пользу победителей. Сопутствующим и дополнительным «бонусом» идет тотальная деструкция материальных ценностей, расчистка существующего пространства под новый виток его мирного обустройства, а также резкий технологический рывок, который всегда сопровождает войны, особенно мировые.

Неразрешимость противоречий, которые вызывают мировую войну, определяет ее бескомпромиссный характер: победитель (или коалиция победителей) получает всё, и поэтому никаких полумер в отношении побежденных такое решение не предусматривает.

Проблема в том, что современная мировая война в прежнем формате несет с собой запредельные риски, которые могут «обнулить» любой эффект, достигнутый победителями. Слишком мощные средства поражения и уничтожения могут превратить в пустыню территории всех участников такой войны, что приведет к эффекту «пирровой победы».

Безусловно, такого рода решение не устраивает никого, и поэтому будущий мировой конфликт его сторонниками планируется в виде двухстадийного процесса — окружения противников зонами нестабильности, конфликтов, куда они будут постепенно втянуты и существенным образом ослаблены, после чего по достижении критического превосходства потенциальные победители предъявят потенциальным побежденным ультиматум и вынудят заключить новый мир на новых условиях. Целью мирового конфликта остается, как и прежде, создание нового мирового порядка на условиях победителя.

В такой ситуации Третья мировая война планируется как цепь связанных между собой локальных конфликтов низкой и средней интенсивности на буферных по отношению к противникам территориях. Преимущество получает тот, кто инициирует такие конфликты и имеет возможность управлять ими, направляя их в нужном для себя направлении.

Второй выход из глобального кризиса заключается в создании принципиально иной модели экономики, свободной от коренного противоречия, которое и привело к нынешнему кризису: кредитного характера экономики. Однако такой выход представляется крайне маловероятным просто потому, что неясны выгоды тех, кто на сегодняшний момент сконцентрировал в своих руках серьезные ресурсы и возможности. Переход на иные правила функционирования экономической модели может подорвать их позиции, а возможно, и исключить из числа субъектов мировой экономики, а значит, и политики.

Кроме этого, переход к новой модели структурно полностью изменит современную экономику, возможно, ликвидировав целые ее отрасли. Это приведет к колоссальным издержкам социального характера, ликвидация которых может «съесть» большую часть ресурсов, необходимых для подобного перехода.

Есть ряд иных возражений, однако даже без них пока можно оценить подобного рода выход как малореальный — хотя именно он позволяет разорвать замкнутый круг, который создан современной моделью: от одной мировой войны через период роста к кризису и новой мировой войне. Естественно, у новой модели будут свои собственные противоречия и проблемы, однако они будут носить принципиально иной характер.

Тем не менее, повторюсь — сегодня можно оценить такое решение как крайне маловероятное, но я полагаю необходимым отметить его существование.

Третий выход из кризиса глобального мира лежит в частичной его деградации и контролируемом распаде на несколько кластеров, каждый из которых будет представлять из себя трансрегиональный рынок, замкнутый на себя и самодостаточный, с возможностью взаимодействия между собой. Естественно, это означает создание и структуризацию новых глобальных и враждебных между собой политических и военных блоков — по сути, повторение двуполярного мира времен противостояния СССР и США, вот только в этот раз возможно возникновение не двух, а нескольких подобных блоков.

Безусловно, между ними немедленно — еще в период становления — будет возникать борьба, имеющая те же цели и задачи, что и в первом варианте: мировой войне, однако такого рода соперничество будет иметь уже структурированный характер, который вряд ли приведет к тотальному и прямому столкновению крупных игроков, что, безусловно, резко снижает риски, вызванные необходимостью массированного применения наиболее смертоносных и разрушительных вооружений.

На мой взгляд, третий путь и реализуется сегодня, что можно видеть в создании крупных объединений, которые концентрируются вокруг США, Китая, России. По сути, это и будет в случае доведения его до логического завершения, те самые три полюса будущего мира, к которому может привести нынешний глобальный кризис. К сожалению, и в этом варианте он неизбежно ведет к военным столкновениям на периферии каждого из трех полюсов силы. В случае неверно принятых решений, ошибок и просчетов вполне возможно, что наиболее слабый в каком-либо компоненте потенциальный полюс силы выйдет из игры и перестанет претендовать на место в ряду победителей. Таким слабым игроком сегодня по объективным показателям является, безусловно, Россия, испытывающая колоссальные проблемы, связанные с выбранной ею ущербной и крайне неэффективной моделью сырьевой экономики и олигархической политической системы.

Китай также испытывает серьезные трудности, имеющие принципиально иной характер, но которые делают его уязвимым. В первую очередь это усугубляющийся разрыв в социальном положении побережья и внутренних районов (кстати говоря, это традиционное противоречие Китая на протяжении всей его истории, и пока не было ни одного примера, когда Китай смог преодолеть его).

В складывающейся обстановке можно констатировать, что условный Запад, состоящий из США и его союзников, обладая наибольшим текущим совокупным военным и экономическим потенциалом, будет играть первую роль в складывающемся конфликте по формированию трансрегиональных кластеров, Россия и Китай неизбежно будут играть в нем вторую роль, занимаясь в первую очередь обороной — коллективной или индивидуальной.

Невозможность прямого столкновения США с Россией и Китаем определяет характер этой борьбы: во-первых, она будет вестись на окружение и удушение, во-вторых, она будет вестись прямым образом лишь с сателлитами США или с использованием имеющихся неподконтрольных никому субъектов региональной политики на буферных и пограничных по отношении к Китаю и России странах и территориях. Собственно, сегодня мы уже видим, как именно развивается эта борьба: на Ближнем Востоке, в Африке, в Восточной Европе и в недалеком будущем — в Средней и Центральной Азии. Также мы можем оценить наших прямых противников, которые будут вести с нами войны «по доверенности» — это лимитрофные и полностью подконтрольные США режимы типа киевской нацистской хунты, прибалтийских режимов, сателлитов США в Восточной Европе, полностью зависимой от США Японии или террористических группировок и квазигосударственных образований типа Исламского государства и Талибана и родственных им сетевых структур типа Аль-Кайеды.

Победа в войне с этими противниками поставит США перед выбором — вести переговоры на текущих условиях либо переходить к прямому вооруженному конфликту. Вероятность конфликта в таком случае представляется гораздо меньшей, чем согласие США на признание сложившегося положения.

Вывод, который можно сделать из подобных рассуждений: только полная и безоговорочная победа или нейтрализация всех этих противников, руками которых США намерены принудить нас и Китай к капитуляции, приведет к прочному миру в обозримой средне-, а возможно, и долгосрочной перспективе и позволит обойтись без глобального мирового конфликта. На этом и должна строиться стратегия действий России в текущей мировой обстановке на внешней арене.

Это не отменяет необходимости срочных и кардинальных внутренних реформ и решений, которые обязаны ликвидировать системные проблемы в экономическом и политическом устройстве России — они сами по себе, даже в отрыве от внешних угроз, несут в себе катастрофическое начало и способны привести к деградации и распаду России. В первую очередь имеется в виду сырьевой характер нашей экономики и ликвидация олигархической и предельно несправедливой системы политического устройства страны. Речь не идет о построении социализма, скорее всего, на данном этапе это вообще утопическая идея, однако именно несправедливость построенной в России системы власти, управления, социальной жизни и экономики — это мина, обезвреживание которой является принципиальной задачей ближайшего будущего.

Из сказанного выше можно сделать ряд выводов, которые во многом уже подтверждаются тем, что мы видим в реальности.

В первую очередь это касается политики Соединенных Штатов и их союзников на буферных территориях вокруг создаваемых геоэкономических проектов России и Китая - «Нового великого шелкового пути» и ЕАЭС. Смысл всех действий США на этих направлениях — создание точек, линий и территорий напряженности и угроз, на борьбу с которыми будут затрачиваться ресурсы России и Китая, теряться темпы, что в конечном итоге должно принести США преимущество и опережение в вопросах создания своих конкурирующих проектов Евро-Атлантического и Тихоокеанского партнерства.

Начавшаяся в 2011 году Арабская весна имела в своей основе не только борьбу исламского мира с накопленными по вине цепляющихся за власть десятилетиями диктаторов противоречий и проблем, но и более меркантильную составляющую: в первую очередь борьбу за передел европейского рынка и создание угроз на транспортных путях, ведущих из АТР в Европу. Государственный переворот на Украине и последующая гражданская война напрямую стали прямым продолжением Арабской весны в глобальной политике США. Тем же целям, хотя и менее явно, соответствует внезапно возникший в последние годы фактор Исламского государства, который пока еще окончательно не «выстрелил», поэтому пока направление его будущей экспансии является предметом исследований и прогнозирования. Наконец, выход НАТО и США из Афганистана вновь поставил в полный рост проблему возвращения Талибана и возобновлению исламистской экспансии в регионе Центральной Азии. В Азиатско-Тихоокеанском регионе основная угроза, несомненно, будет исходить от Японии, которая пытается найти выход из тяжелейшего кризиса, начавшегося за десять лет до общемирового, и похоже, что японская элита пришла к внутреннему консенсусу поиска этого решения через внешний конфликт, что вновь соответствует планам Соединенных Штатов в этом регионе. Учитывая полную подконтрольность политики Японии США, можно с довольно высокой долей уверенности предположить, что ее действия будут синхронизированы с планами США в АТР.

На внешнем треке, как модно сейчас говорить, эти направления в ближайшее время будут нести основную угрозу для России и Китая, однако им угрозы для нашей безопасности и реализации наших планов не ограничиваются — не менее важными станут усилия США по внутренней дестабилизации наших стран через использование и искусственное усиление существующих внутренних противоречий и проблем, объективно существующих у нас.

Повторюсь — решение внешних проблем лежит в жестком и адекватном реагировании на угрозы, которые создаются Соединенными Штатами через своих марионеток, которые намерены даже ценой полной собственной деградации и деструкции запустить прямые конфликты с Россией. При этом любой по жесткости ответ России на эти угрозы не вызовет симметричного ответа со стороны США: для Соединенных Штатов глобальная игра идет на всей территории планеты, и ставить на кон свое будущее ради одного или нескольких своих сателлитов они не будут ни при каких обстоятельствах — слишком несоразмерен риск провала общей политики. Тем не менее, они вне всякого сомнения обязаны и будут поддерживать иллюзию полной и безоговорочной поддержки любой агрессии против России и Китая, используя для этого любые, даже абсурдные поводы. Говоря иначе, блеф — это составная часть политики США, причем их задача заключается в том, чтобы максимально придать этому блефу правдоподобный характер.

Если кто-то сравнивает мировую политику с некой шахматной партией, то в данном случае мы явно будем иметь дело с покером и опытным шулером на той стороне стола.

Оценивать подробно весь комплекс угроз на внешнем и внутреннем поле для России в этом докладе, на мой взгляд, выходит за рамки предложенного формата просто в силу объема такого изложения, однако имеет смысл остановиться на двух, которые являются наиболее опасными и во многом ключевыми в среднесрочной перспективе. На внешнем поле это фактор Исламского государства, чью опасность, похоже, воспринимают достаточно абстрактно и совершенно недостаточно. На внутреннем поле невероятно высокой угрозой становится нарастание социальной отчужденности общества от власти, что является важнейшей предпосылкой для любых внешних проектов в деле захвата власти путем государственного переворота. События конца 2013 — начала 2014 года на Украине предельно выпукло продемонстрировали опасность такого отчуждения: когда силами буквально 10 тысяч человек по всей Украине через предательство части украинской элиты был проведен государственный переворот при полном равнодушии населения к проблемам власти. Хотя процесс отчуждения начался практически сразу после распада Советского Союза и крушения надежд на создание более справедливого общества, режим Януковича довел этот процесс до логического завершения.


СОЦИАЛЬНОЕ ОТЧУЖДЕНИЕ КАК УГРОЗА ВНУТРЕННЕЙ СТАБИЛЬНОСТИ РОССИИ

На мой взгляд, опасность повторения технологии государственного переворота в России (с соответствующими поправками на российскую специфику и действительность) весьма велика несмотря на кажущуюся поддержку действий власти и количественную оценку такой поддержки, выражаемую в проценте доверия действиям лично президента Путина. Я всегда привожу характерный пример: буквально за месяц-полтора до падения Триполи в 2011 году на митинги в поддержку Каддафи практически под бомбами на Зеленую площадь Триполи (сейчас Площадь Мучеников) выходило от полумиллиона до миллиона человек, создавая иллюзию невероятной поддержки власти. Но в момент захвата Триполи эти самые люди совершенно равнодушно восприняли падение режима, а уже через два месяца радостно приветствовали «гибель диктатора». Такой разворот в сознании люде на 180 градусов в течение трех-четырех месяцев можно объяснить лишь тем, что люди доверяли власти только когда она могла дать какие-то гарантии. Как только ей самой потребовалась помощь — энтузиазм масс полностью иссяк. Люди не ассоциировали себя с государством и властью, что и стало главной причиной ее крушения.

Можно отнести это на специфику арабского и ливийского в частности менталитета, но ровно такая же ситуация, повторившаяся до деталей в Киеве и на Украине во время последнего Майдана, заставляет предполагать, что причины отчуждения носят общий характер.

Главной качественной характеристикой украинского режима последних десятилетий является его олигархический характер, когда власть немногих (дословно «олигархия — власть немногих») создала закрытую касту, называемую на Украине «политикум». Эта каста очень быстро приобрела все черты полной закрытости, оборвала максимально возможное число социальных лифтов для попадания в нее извне, сконцентрировала в своих руках национальные богатства и власть, отрезав от доступа к ним и влияния на принимаемые решения не только население, но и обслуживающие «политикум» слои, которые могли бы стать своеобразной «свежей кровью». Была создана классическая ситуация, известная по термодинамике закрытых систем — начался рост социальной энтропии, хаотизация и деструктуризация «политикума». Общемировой кризис очень быстро привел к тому, что существующие противоречия внутри «политикума» стали неразрешимыми, конфликт внутри него стал неизбежным, а полное отсутствие внятной политики России на украинском направлении привело к тому, что конфликт был использован Соединенными Штатами для полного переформатирования украинского режима и создания для него нового целеполагания. Фактически заключен договор с победившей частью «политикума» — личная безопасность и сохранность награбленного в обмен на окончательную ликвидацию Украины в войне против России.

Сценарий, который реализуется на Украине, может быть использован в качестве матрицы для создания сценария, направленного уже на ликвидацию или подчинение России планам США. Ментальная близость украинского и русского народа, схожесть социально-политических условий, а главное — наличие олигархического режима в России и такого же отчуждения (во многом насильственного) населения от власти создают схожие предпосылки и главное — довольно высокую вероятность повторения многих наработанных на Украине схем и методов в России.

По сути, ключевое отличие режима власти в России от украинского заключается только в чисто субъективном образе могучего лидера России (во многом сугубо медийном) в противовес тотальной безответственности и слабости его украинского коллеги. На Украине смена президента позволяла сбрасывать накапливающееся раздражение населения, в России реализуется схема, в которой царь не несет ответственности за действия нерадивых бояр. Это, безусловно, выглядит абсурдом, так как у могучего и всевидящего лидера не может быть такого рода провалов в кадровой политике, однако подобное противоречие довольно привычно глушится отработанными методами медийного воздействия.

В итоге недовольство реальной политикой направляется на тех или иных чиновников высшего ранга — к примеру, на откровенно декоративную фигуру премьер-министра, который в данной конструкции скорее играет роль «злого следователя».

Отчуждение населения от власти выражено в сознательной политике создания вымороченной легальной оппозиции и маргинализации всей остальной. Как пример, можно привести проект «Белой ленты», который был создан сугубо ситуативно в качестве решения проблемы поднятия рейтинга будущего президента перед президентскими выборами. Стравив недовольство «рассерженных горожан» во время думской кампании, политтехнологи, стоящие за созданием «Белой ленты», сумели подобрать такой контингент «вождей» протестного движения, который полностью дискредитировал себя полным отсутствием конструктивных идей практически сразу после начала протестов, сведя их к привычному сборищу городских сумасшедших. При этом «Белая лента» преподносилась в качестве реальной альтернативы главному кандидату в президенты, и на таком контрасте его победа была обеспечена безальтернативно.

В России системная политика, как борьба идей, заменена на полтиттехнологию — то есть, ее имитацию. Это приводит к тактическим преимуществам нынешнего режима власти, в частности, упрочнения пресловутой «вертикали», но стратегически ведет к катастрофе, которая выражается деградацией управленческой и политической мысли, когда все большее количество ресурсов направляется не на развитие, а на укрепление самого режима. Система начинает генерировать такое количество «белого шума» - то есть, бесполезной с точки зрения развития информации, которое «забивает» каналы прямой и обратной связи, существенно ухудшает адекватность восприятия реальности и в конечном итоге ведет к катастрофическим просчетам в принятии стратегических, а затем и оперативных и тактических решений.

В качестве очень характерного примера можно привести стратегический просчет «Газпрома», пренебрежительно отнесшегося к «сланцевой революции» в США. Даже в 2013 году руководитель «Газпрома» Миллер заявлял о бесперспективности сланцевой стратегии США, хотя уже тогда было видно, что внутренний рынок США прошел фазу резкого сдвига в сторону перенасыщения.

При этом существовали более трезвые оценки происходящего, которые говорили о том, что условия сланцевой нефтегазодобычи в США имеют уникальный характер. Их невозможно повторить ни в одной другой стране мира, и поэтому нельзя экстраполировать провальный характер подобной стратегии где-то еще на условия в США.

Тем не менее, стратегический просчет привел к тому, что Арабская весна и последовавший за ней передел газового рынка Европы стал неожиданностью для Газпрома и России, а катастрофа на Украине, политика России в которой находится под серьезным влиянием Газпрома, была вообще пропущена нашими внешнеполитическими ведомствами, о чем вполне четко сообщил президент Путин, сказав, что в России серьезно ошиблись с оценкой сроков попытки государственного переворота в Киеве.

Бессменность и безальтернативность руководителей, отсутствие возможностей для продвижения иных точек зрения и проектов, отличных от инициированных «сверху» приводит к провалам в планировании. Будь эта ситуация характерной лишь для «Газпрома», можно было бы говорить о единичности и субъективном характере этого процесса. К сожалению, проблема носит системный характер. Есть серьезные опасения, касающиеся политики России в Арктике, которая во многом направляется Роснефтью, есть вопросы к военно-космической отрасли, провалы в которой становятся нормой, нет уверенности, что широко разрекламированный проект «Арматы», которая стремительным образом, не пройдя весь комплекс испытаний в войсках, внезапно получает не просто путевку в жизнь, становится основой для перевооружения армии, не окажется, скажем так, с теми или иными изъянами.

Все эти провалы и просчеты ведут к истончению подушки безопасности России, вымыванию ее стратегических резервов и ресурсов, а главное — тратится время. Системная проблема — полная закрытость управленческой вертикали во всех областях — ведет к ее загниванию, снижает качество решений, создает корпоративный характер власти, оторванной от народа и страны. Возникают корпоративные интересы, которые существуют сами по себе, отдельно от страны и народа. Это и становится ключевой причиной для отторжения от власти всех прямо к ней непричастных. Обслуживающий властную вертикаль слой управленцев и госслужащих — правоохранители, судьи, армия, гражданские управленцы — лишены возможности продвижения по службе выше четко очерченной линии («Сын полковника не может стать генералом потому что у генерала тоже есть сын»). Это создает угрозу того, что в момент, когда власть подвергнется атаке извне или изнутри, этот слой, на котором и держится вся вертикаль, самоустранится, как это произошло на Украине, и тогда микроскопически малое число мотивированных людей могут совершить переворот в интересах внешних сил или компрадоров, на них ориентированных.

Можно довольно подробно излагать сопутствующие этой ключевой угрозе факторы, однако сейчас важно указать на нее и сделать вывод: единственным рациональным способом разрешением существующего противоречия является раскрытие системы власти и управления. Бессмысленно уповать на смену курса в экономике, который и является первопричиной нынешних системных проблем страны, если его предлагается проводить тем же людям, которые загнали Россию в сегодняшний тупик неолиберализма. Никогда ни при каких обстоятельствах люди типа Медведева, Кудрина, Грефа, Мау, Улюкаева, Набиуллиной и тысячи других, состоявшиеся в этой системе и получившие от нее свои дивиденды, не станут ее могильщиками. Такое нелепо даже предполагать. Высказанная на днях Улюкаевым глубокая мысль о том, что России требуется еще не менее 50 лет, чтобы создать экономику, которую можно назвать входящей в число ведущих, лучше других подчеркивает, что эти люди сами отдают себе отчет в бесперспективности своей работы. 50 лет — это срок, за который нынешнее поколение управленцев не может нести никакой ответственности, а потому будут продолжать настаивать на его продолжении при любом результате их деятельности.

Безусловно, «раскрытие системы» не может являться стихийным процессом — сложившаяся олигархическая система обладает вполне серьезной внутренней устойчивостью и внутренне неразушима. Ее разрушение возможно только через внешний кризис, который может быть организован либо по проекту, скажем так, патриотической направленности, либо этот проект будет инициирован враждебными стране силами по сценарию, напоминающему украинский. Смысл его заключается в том, чтобы создать из России для Китая то же самое, чем становится Украина для самой России — ударного инструмента США, лишенного чувства самосохранения.

Нынешняя элита России при всем ее компрадорском характере не готова в целом идти на такое самоубийство, и поэтому является целью Соединенных Штатов. Надеяться на то, что приверженность западным ценностям станет для нее индульгенцией, не менее наивно — теперь уже с ее стороны. В оправдание ей можно лишь сказать, что большинство элит, которых не так давно снесли Соединенные Штаты в арабском мире — в том же Египте или Йемене, теперь под угрозой оказывается и династия Аль Саудов — тоже считали себя верными союзниками США, и прозревали лишь в самый последний момент. Отрицательный отбор, кстати — еще одно следствие тотальной несменяемости власти. С каждым годом врастания в руководящие кресла степень критичности восприятия существенно уменьшается.

В таком случае остается надежда, что в рядах современной российской есть не сколько некие «здоровые» силы — таких там нет точно, сколько чуть более вменяемые, которые способны осознать личную угрозу и смогут сделать выбор в пользу смены существующих условий функционирования властной вертикали, произведут то самое «раскрытие», которое может запустить процесс оздоровления власти, смену экономического, а за ним — и политического курса, повысит устойчивость страны к внутренним и внешним угрозам. Поддержка таких сил, буде они проявятся, станет жизненно необходимой, даже если с точки зрения моральных и этических норм сотрудничество с ними будет казаться неприемлемым.

Тем не менее, нужно учесть, что процессы деградации, как показала украинская ситуация, могут зайти в российской элите так же далеко, как и в украинском «политикуме». Стоит взглянуть на качество и умственные способности победителей Майдана и бежавших в Россию проигравших — разница между ними практически отсутствует. Это касается и политиков, и их обслуги. Зрелище, демонстрируемое на ток-шоу ведущих российских каналов при обсуждении любых тем, на которых присутствуют выходцы из укрополитикума, выглядит прекрасной демонстрацией того, насколько могут рухнуть вниз «лучшие представители» целого народа. Есть глубокое сомнение в том, что в случае повторения этих событий уже у нас, зрелище наших представителей будет иным.

Вполне возможно, что в российской элите не найдется силы, способной на «революцию сверху». В таком случае нас ожидает в том или ином варианте попытка развала страны через череду внутренних потрясений, и необходимо уже сейчас готовиться к такому развитию событий. Нет ничего предопределенного, и в случае обрушения режима уже в нашей стране, в силу совершенно объективных причин будет создано «окно возможностей», в течение которого будет возможен перехват управления из-под контроля сил, которые и будут реализовывать сценарий внутренней смуты. Это крайне непростой и очень вероятностный процесс, однако шанс есть всегда, и в период острого кризиса он становится максимальным.

Понимая угрозы, связанные с возможными враждебными проектами по организации внутри России потрясений и смены режима, а возможно, и фрагментации страны, нужно быть готовым к разным сценариям их реализации, а для этого отрабатывать как модели таких угроз, так и модели противодействия им, в том числе и исходя из вероятности обрушения власти.


ИГИЛ — КЛЮЧЕВАЯ ВНЕШНЯЯ УГРОЗА

Несмотря на то, что сегодня почти все информационное поле России занято событиями, так или иначе связанными с Украиной и идущей на Донбассе гражданской войной, на мой взгляд, гораздо более серьезная угроза для России находится совсем не там. При этом события на Украине и беспомощность российской власти в вопросе отстаивания своих интересов на этом направлении внушают серьезные опасения в способности реагирования на гораздо более опасное во всех отношениях Исламское государство.

Исламское государство (или ИГИЛ — по наименованию основавшей его террористической группировки) сегодня является очень слабо изученным явлением, причем большинство информации о нем носит бессистемный характер с упором на внешние эффекты и проявления вроде террора и средневековой жестокости. Никак не отрицая существования таких проявлений, можно лишь указать, что гораздо более цивилизованные расстрелы донбасских городов по площадям в общем и целом уносят жизни сопоставимого числа мирных жителей. К примеру, среднемесячные потери мирного населения в Ираке за последний год оцениваются приблизительно в тысячу человек — погибших во время боевых действий и казней на захваченных ИГИЛ территориях. По неофициальным данным, ежемесячные потери мирных жителей на Донбассе даже в период минского перемирия (или сговора — что было бы гораздо более верным определением) оцениваются лишь в три раза меньшим числом. Во время летних событий прошлого года мирное население ДНР и ЛНР погибало в количестве, заметно превышающем ближневосточные кошмары. Тем не менее, палач Донбасса Порошенко — это лучший выбор украинского народа и партнер России, а ИГИЛ — террористическая организация.

Бессистемность информации об ИГИЛ приводит к тому, что существенно искажается реальная, а не наведенная СМИ угроза этой организации, при этом крайне сложно оценивать реальные планы и стратегию Исламского государства. Недостаток информации ведет в том числе и к созданию мифов, которые мало согласуются с настоящим положением дел, но при этом они вносят существенные искажения и в без того недостаточную информацию об этой угрозе.

Поэтому я буду вынужден чуть более подробно, чем следует, остановиться на характеристике этой организации, чтобы выводы, сделанные ниже, были более понятны, учитывая определенную экзотичность для нас самого явления Исламского государства.


ИГИЛ. КРАТКАЯ ИСТОРИЯ И ГЕНЕЗИС

История «Исламского государства Ирака» с момента его создания из разрозненных сетевых террористических структур самого низкого уровня и примерно до 2010 года ничем особенно не примечательна — классическая террористическая группировка исламистской направленности. Несмотря на присутствие в ее названии наименования страны, оно скорее демонстрировало место ее дислокации, чем цель построения исламского государства в Ираке. Идеологически ИГИ руководствовалось все теми же исламо-троцкистскими идеями всемирного джихада, а потому вело борьбу в первую очередь ради борьбы.

Не стану упрощать ситуацию. Помимо сторонников классического «всемирного джихада», которому были привержены в значительной степени иностранцы, попадавшие в ИГИ, а также малограмотные местные жители, для которых вооруженная борьба была средством выживания их семей, а также способом выразить свой протест, постепенно в организацию попадали люди, обладающие резко выраженными националистическими взглядами и идеей построения суннитского государства для суннитов на землях, которые исторически занимали суннитские племена. Таких людей было не слишком много, немалую часть их составляли бывшие офицеры и государственные служащие прежнего режима. К ним отношение было довольно настороженное, а иногда и враждебное, но это были высококлассные специалисты в разных областях — от сугубо военных специальностей до медицины, и поэтому в определенной степени они имели возможность не слишком скрывать свои взгляды, выбивающиеся из общего дискурса той среды, в которой они находились.

Еще одной особенностью ИГИ было крайне незначительное присутствие иностранцев и в руководстве организации, и вообще в составе ее боевых группировок. Объяснение этому вполне понятное — находящиеся в глубоком подполье боевики вынуждены были опираться на поддержку местного населения, и чужаки-иностранцы могли лишь рассчитывать на расположение, когда иракцы были у себя дома. Причиной возникновения ИГИ стала внутрииракская ситуация, довольно изолированная от окружающего мира. До Арабской весны, взбаламутившей регион и ставшей причиной массовых перемещений людей в разных направлениях, оставалось еще немало времени. Миграционные потоки в Ираке в начале двухтысячных наблюдались исключительно вовне — только в Сирию бежало до миллиона иракцев (преимущественно суннитов), приток мигрантов в Ирак был предельно мизерным, чтобы составить сколь-либо заметную величину.

Забегая вперед, можно сказать, что эти особенности ИГИ позволили довольно беспроблемно трансформировать ее в организацию, которая нашла свою цель в построении государства, четко ограниченного ареалом обитания иракских и родственных им суннитских племен на части территории региона Ирака, Сирии, Ливана. Не хватало лишь кристаллизующего начала, позволившего провести эту трансформацию. Конфликт с «Аль-Кайедой» и ее идеологией был заложен изначально, хотя до поры до времени ввиду отсутствия иной, ИГИ руководствовалось идеей джихада в «аль-кайедовском» изложении.

Эффективность действий ИГИ постепенно, хотя и с не очень высокой динамикой, возрастала. Помимо более качественной по сравнению с обычными террористическими группировками организационной структуры, немаловажным фактором, способствовавшим усилению ИГИ, служили действия его противников.

Ошибки и просчеты США в иракской политике стали дополняться ошибками и просчетами шиитского руководства в Багдаде. Пришедший к власти Нури аль-Малики так и не сумел наладить полноценный диалог с суннитской общиной, напротив — именно он, его сторонники и его правительство несут значительную долю ответственности за обострение обстановки в Ираке последнего пятилетия.

Конфликт шиитов и суннитов, причиной которого стало разрушение прежних консенсусных механизмов между общинами, был практически насильно внедрен в иракской общество посредством искусственной «демократизации» по западному образцу. Эта «демократизация» полностью отрицала весь существовавший ранее опыт совместного проживания на одной территории разных общин. В качестве неких «костылей», призванных хоть как-то адаптировать нежизнеспособную схему к специфике Ирака, были применены принципы квотирования, согласно которым меньшинства получали гарантированные квоты представительства в парламенте и руководстве страны. Однако по сути это ни к чему не привело — Нури аль-Малики прекрасно обходил все эти детские игры американцев, обвиняя своих политических противников в самых разных прегрешениях. С суннитами вообще никаких проблем не существовало: достаточно было обвинить суннитскую общину в поддержке террористов, чтобы развязать уже против нее репрессии.

Стоит отметить, что правители оккупированных американцами стран довольно легко научились использовать в своих интересах внедренную к ним американскую модель демократии через прямые выборы. К примеру, афганский президент Хамид Карзай во время президентских выборов 2009 года без какой-либо рефлексии подделал почти четверть от общего количества бюллетеней. Причем найденные полтора миллиона поддельных бюллетеней — это то количество, которое нашли международные наблюдатели. Сколько их было на самом деле — сказать нельзя, так как их после подсчета быстро уничтожили. В итоге разгоревшегося скандала и давления на соперника второй тур выборов вообще был отменен специальным решением избирательной комиссии после консультаций с генеральным секретарем ООН, Карзай был объявлен президентом по итогам первого тура.

Западная модель демократии, возникшая как итог чрезвычайно длительного исторического процесса, отвечает особенностям только западной цивилизации (да и то с оговорками в отношении её периферийных стран). Возведя свои ценности в ранг общечеловеческих, США столкнулись с критической проблемой необходимости их насильственного внедрения по всему миру. В каком-то смысле Соединенные Штаты ничем не отличаются от созданных ею террористов Аль-Кайеды своими троцкистскими подходами всемирной революции. Логика, конечно, в этих действиях США имеется — проектируя глобальный мир, они вынуждены озаботиться и мировыми стандартами — от закусочных Макдональдс и голливудских фильмов до единой системы демократии и мировой валюты доллара. Нужно отдать им должное в упорстве и стремлении в насаждении этих ценностей, однако стоит отметить, что заложенное в идею глобального мира неустранимое противоречие между необходимостью его безостановочного расширения и конечности земного пространства делает и все остальные задачи бесперспективными.

Возвращаясь к Ираку и «Исламскому государству Ирака», нужно остановиться на структуре, которая сыграла ключевую роль в истории этой террористической организации и ее трансформации в известную сейчас всему мира ИГИЛ, которую президент Обама назвал одной из трех ключевых угроз человечеству.


ВЫСШЕЕ КОМАНДОВАНИЕ ДЖИХАДА И ОСВОБОЖДЕНИЯ И ИЗЗАТ ИБРАГИМ АД-ДУРИ

В 2003 году глава оккупационной администрации США в Ираке Пол Бремер издал приказ о дебаасизации. Формально этот приказ коснулся незначительной части членов бывшей правящей партии Баас — 2 тысячи человек были уволены с занимаемых ими постов, еще примерно 30 тысяч человек лишились перспектив карьерного роста. Однако на самом деле речь шла о тотальном изгнании всех членов Баас с любой государственной службы. Никаких гарантий безопасности американская оккупационная администрация не могла, да и не собиралась предлагать людям, которые одномоментно оказались выброшенными на дно жизни. Дополнительным фактором давления на членов Баас стали служить расправы, которые чинили с ними шиитские радикальные фанатики. Не сказать, что явление было массовым, однако эксцессы, происходившие на улицах городов, фактически поставили баасистов перед необходимостью либо выживать и приспосабливаться, либо бороться и пытаться вернуть утраченное положение.

Арест, суд и казнь Саддама Хусейна и ряда высших руководителей Ирака поставил вопрос о лидере баасистского Сопротивления и его структуризации. С лидером вопросов практически не возникло — им стал Иззат ад-Дури, наиболее близкий к Саддаму Хусейну человек из выживших лидеров страны.

Ад-Дури занимал ряд государственных должностей, таких как министр внутренних дел и министр аграрной реформы, но основное значение имеет его партийно-политическая работа в качестве заместителя Саддама Хусейна в Совете революционного командования Ирака (высший орган государственной власти страны) и секретаря партии Баас, на посту которого ад-Дури курировал все силовые ведомства.

Фактически это сделало Иззата Ибрагима ад-Дури «ходячим досье» на всех управленцев и руководителей высшего и среднего звена управления страны, кандидатуры которых проходили через согласование с ним. Более того — значительная часть этих людей были лично обязаны или преданы ад-Дури, что стало ключевым условием работы в подполье после 2003 года. Кандидатура Иззата ад-Дури была настолько логичной на посту координатора и руководителя всего баасистского подполья, что никаких возражений она и не вызвала.

Кроме того, в связи с гибелью лидера партии Саддама Хусейна Иззат ад-Дури стал руководителем (секретарем) Регионального иракского отделения панарабской партии Баас, что сделало его высшим партийным руководителем всех членов этой партии в Ираке и поставило его на один уровень с руководством Баас в других странах.

Обладая к этому времени немалым опытом аппаратной работы, ад-Дури активно приступил к созданию подпольной структуры Сопротивления — Высшего командования джихада и освобождения. Организационно она была создана в довольно короткие сроки, чему способствовала серьезная подготовительная работа еще во время существования режима (об этом чуть ниже), однако перед руководством Баас встала проблема целеполагания. Конечная цель — возвращение к власти — выглядела очевидной. Вопрос заключался в стратегии и выборе партнеров и союзников. Будучи меньшинством, имея в противниках не только шиитов и курдов, но и самые могущественную силу на планете — США и их союзников, вопрос выбора стратегии борьбы явно не выглядел тривиальным.

Учитывая предельную закрытость подполья, исключительную скудость сведений о тех процессах, которые происходили и происходят внутри него, можно лишь догадываться, как именно была поставлена эта проблема, как проходило ее обсуждение и какое именно решение в конечном итоге было принято.

На самом деле даже без конспирологии можно выстроить логику, которой обязаны были руководствоваться баасисты Ирака, сброшенные на самое дно. И сравнить эти рассуждения с тем, что мы видим на самом деле.

Члены партии Баас были правящей элитой иракского государства и общества. Не стоит полагать, что это были только арабы-сунниты. В ближайшем окружении Саддама с ними неплохо уживались и туркмены (причем весьма непропорционально по отношению к их удельной численности), и христиане. Автократический Ирак был классической восточной деспотией, в которой принцип личной преданности превалировал над всеми остальными. Кроме того, в формально светском Ираке процветал и трайбализм, и клановость, и семейственность — в общем, все, что присуще традиционному Востоку. Не нам судить, насколько это хорошо или плохо — это реальность, которую стоит принять и понять. Важно, чтобы так же относились к нашей специфике и не позволять ее искоренять в угоду каким-то очередным новомодным веяниям типа общечеловеческих ценностей. Что могут испытывать люди, которые были всем и одномоментно стали никем? Естественно, жгучее желание вернуться обратно на вершину. В новом Ираке они стали изгоями, никаких шансов встроиться в новую жизнь им не оставили, на них была объявлена охота.

Не отягощенные особыми принципами, несколько сот тысяч человек были мотивированы на борьбу так, как не могут мотивировать никакие самые пламенные призывы. Они сами готовы были призвать кого угодно, лишь бы вернуть свое прежнее положение.

Однако это были еще и умные люди. Прекрасно понимающие, что светский проект завершился. Ренессанс ислама уже состоялся, и зажечь кого-то идеями панарабского социализма после его очевидного краха — пустая трата сил и времени. Проигравших не любят, любят сильных. На Востоке особенно.

Кстати говоря, еще при Саддаме Хусейне в промежутке между двумя войнами наметился ощутимый крен в сторону исламизации общественной и государственной жизни. В 1994 году состоялась весьма помпезная и массовая «Кампания Веры»[1], были внедрены нормы шариата (хотя и без особого фанатизма — все носило строго дозированный характер). Кампанию проводил заместитель Саддама Хусейна все тот же Иззат ад-Дури. Естественно, без помпы и показухи не обошлось — было запланировано строительство 18 грандиозных «мечетей Саддама» — по одной в каждой провинции, однако блокада вынудила ограничиться менее масштабными, но куда более полезными мероприятиями.

Толчком к заметной смене парадигмы стало поражение в первой войне, когда Саддам на собственной шкуре убедился в том, что панарабская солидарность сегодня работает только в одном направлении — когда ее нужно проявлять по указке из Вашингтона. Идеи Возрождения (Баас — буквально и значит «возрождение») и арабского единения стали меняться на жесткий национализм. В каком-то смысле осажденная крепость, которую стал напоминать Ирак, вынужденно стала разворачиваться в сторону идеологии «Одна страна — один народ — один вождь».

Стоит отметить еще один не слишком афишируемый факт, опять же связанный с Иззатом ад-Дури. Находясь в жесткой блокаде, Ирак был вынужден пойти по пути, который по-своему позже реализовал Иран, попавший под санкции США и Евросоюза. Был создан «серый рынок», который организовал и контролировал все тот же ад-Дури. Фактически он стал главным контрабандистом Ирака. Естественно, не стоит приписывать ад-Дури сверхчеловеческие способности, но организаторские таланты у него, несомненно, присутствовали. Это сделало Иззата ад-Дури еще более могущественным, что, конечно, вызывало определенные проблемы с остальным окружением Саддама.

Тем не менее, ад-Дури в итоге стал самой реальной кандидатурой на первую роль в Сопротивлении, и совсем не по анкетным данным — его авторитет, связи и возможности не могло ликвидировать никакое свержение режима.

Кроме исламизации, режим Хусейна сумел серьезно подготовиться к своему свержению еще в одном компоненте — ресурсной базе. Саддам Хусейн, по некоторым данным, после поражения в первой войне в Заливе был уверен, что второго прямого столкновения с США уже не будет, но видел угрозу своей власти в инспирированных Соединенными Штатами восстаниях на севере в Курдистане и на юге в среде так называемых «болотных шиитов».

Трудно сказать, на чем основывалась эта уверенность, но приготовления были сделаны довольно серьезные. Были заложены основы подполья: базы, явки, агенты, склады с оружием и компонентами, созданы огромные по любым меркам запасы боеприпасов и взрывчатых веществ. Были созданы минимум три сети подполья — военная, подполье тайной полиции и подполье партийное. Возможно, были и личные подпольные сети высшего руководства Ирака. Все они были автономны друг от друга, имели сетевой принцип организации, отдельное финансирование, авуары в иракских и зарубежных финансовых учреждениях, связи, выходы за рубеж, «окна» на границах и так далее.

Восток овладел искусством выживания в любых условиях — сохранение власти было главнейшей задачей любого восточного правителя на протяжении веков. Неудивительно, если учесть, что крайне малому числу правителей на Востоке удавалось дожить до преклонных лет в окружении любящих родственников и безутешных подданных. Контрразведка и тайная полиция всегда были на особом счету в любое историческое время. Малейшее подозрение в заговоре стоило жизни любому, даже самому приближенному. Выживали лишь безусловно лояльные. Саддам был не исключением — в его распоряжении имелось несколько контуров защиты и охраны: Республиканская гвардия, личная охрана (так называемый федаи), тайная полиция мухабхарат, полиция, армия, разведка и контрразведка. Все они выполнили задачу организации подполья, причем на это у них было масса времени — первые мероприятия относятся уже к 1995-1996 годам.

По сути, Высшее командование джихада и сопротивления, формально созданное в 2006 году, пришло на уже готовую площадку, на которой была отстроена мощная структура, наполненная людьми, обладающая колоссальными возможностями и ресурсами.


ХАДЖИ БАКР

Немецкий журнал «Шпигель» в апреле 2015 года опубликовал статью, в которой утверждает, что в его распоряжении имеется 31-страничный рукописный документ, подписанный полковником разведки саддамовского Ирака Хусейном Самиром абд-Мухаммед аль-Халифа, в котором тот излагает планы создания халифата в северной Сирии. В доказательство были представлены копии несколько страниц этой записки [2].

В записке автор фигурирует под псевдонимом Хаджи Бакр, и с этого имени, в общем-то, и начинается новейшая история Исламского государства. Правда, как и предыдущая, она изобилует лакунами, двусмысленностями, неточностями. Однако на поверхности лежит достаточно много, чтобы иметь общее представление о происходящем.

Хаджи Бакр, известный под разными именами (причем до конца доподлинно не известно, какое из них настоящее) — один из многих офицеров Саддама Хусейна, которые готовились к работе в подполье. Немалая их часть была арестована американцами после крушения режима, и Хаджи Бакр тоже попал в тюрьму, откуда был выпущен ориентировочно в 2010 году. Безусловно, американские спецслужбы, получив в свои руки немалое количество руководителей среднего и высшего звена управления режима Саддама Хусейна, были осведомлены о созданной подпольной сети баасисткого Сопротивления, хотя повторюсь, ни одному человеку в мире так до конца и неизвестны масштабы этой сети (а точнее, системы сетей). Логично предположить, что ЦРУ и военная разведка РУМО, а также спецслужбы оккупационной администрации были заинтересованы во вскрытии подполья. Схема, которую американцы отрабатывали для этого, выглядит вполне стандартной — они пытались вербовать арестованных ими людей, которые могли иметь отношение к подполью, затем выпускать их и рассчитывать на контроль над этими людьми и получение от них информации. Метод очень ненадежный, однако другого под рукой у них, скорее всего, просто не было.

Примерно по такому же пути США работали с узниками тюрьмы Гуантанамо. «Выпускники» тюрьмы чрезвычайно быстро оказывались в тех или иных террористических структурах, а уж сотрудничали они с ЦРУ или соглашались на вербовку исключительно для того, чтобы выжить и продолжить борьбу — этого, конечно, никто не скажет.

В Ираке такая технология заведомо не могла сработать — забросить в баасистское подполье агентов для Америки было чрезвычайно сложно. Мощнейшая многослойная контрразведка и тайная полиция были опорой режима, и любой человек, прошедший через американскую тюрьму, просто не мог не попасть в подполье, минуя частое сито проверок контрразведки Сопротивления. Поэтому можно почти со стопроцентной уверенностью предполагать, что практически никто из тех «агентов», которые были заброшены в подпольную сеть, и остались при этом живы, точно не работали на американцев.

Тем не менее, попытки внедрения в подполье арестованных и завербованных бывших членов партии Баас производились в массовом порядке и, вероятно, какие-то единичные попытки могли увенчаться успехом, особенно, если перед агентами ставилась какая-то точечная локальная задача. Тем не менее версия о том, что за внедрением в баасистское, а затем и в исламистское подполье своих агентов стоит ЦРУ, да еще и с последующим их продвижением на высшие посты, а значит, и контролем США над иракским сопротивлением, выглядит крайне искусственной. Слишком поверхностно разбирались и продолжают разбираться американцы в особенностях тех регионов, куда они несут свою демократию, чтобы подозревать их в блестящей результативности такого рода операций.

Руководство Сопротивления к 2010 году уже сделало для себя стратегический выбор, каким образом оно будет реализовывать свое возвращение к власти. Решение, в общем-то, лежало на поверхности, однако на пути к нему было несколько весьма серьезных препятствий.

Баасисты, будучи в подавляющем своем большинстве суннитами, во многом предельно цинично относились к религии и идеологии вообще — их идеей (во всяком случае у высшего и среднего звена партии) была власть и только власть. Система очень быстро убирала идеалистов, «обтесывая» всех остальных. В любой системе есть свои критерии отбора, поэтому в этом нет ничего удивительного. Мы своими глазами видим, как система российской власти, ориентированная на отрицательный по сути отбор, генерирует бездарности и приспособленцев, безответственных и абсолютно оторванных от нашей страны людей. Другие там просто не выживают. Ирак — не исключение. Высшая ценность партфункционера и любого, кто входит в систему — власть, и ничего кроме власти. Именно власть дает все остальные блага, поэтому можно понять ненависть баасистов, у которых крах режима вырвал из рук смысл всей их жизни.

Тем не менее, функционеры режима прекрасно понимали важность идеи для контроля над массами. Чем привлекательнее идея — тем лучше контроль. Выбор у них после краха режима был невелик: идеология Баас полностью себя дискредитировала, во всяком случае, она не гарантировала тотальный контроль, ее время ушло. По сути, оставался лишь ислам, однако эта ниша была прочно занята исламистским сопротивлением, а резкое деление страны на шиитов и суннитов ставило вопрос ребром: никаких шансов у баасистов в шиитской среде не было, оставались только суннитские радикалы . Конкурировать с ними на одном поле было нелепо, да и означало это бескомпромиссную борьбу не с оккупантами и их марионеточным правительством, а между баасистами и исламистами в первую очередь.

Однако баасистов не могла устроить Аль-Кайеда с ее оборонительной идеологией, которая позиционировала ислам как жертву современных крестоносцев. Им нужна была бескомпромиссная наступательная идеология построения исламского государства «здесь и сейчас». И такая идеология нашлась у маргинальной, однако агрессивной и оппонирующей Аль-Кайеде группировки Аймана аз-Завахири.

Елена Галкина, доцент Школы востоковедения НИУ ВШЭ в статье «Чем соблазняет Исламское государство» пишет:

«...Доктрина ИГ включает, в частности, следующие концепты, корни которых можно найти в салафитской литературе, но не в столь жёстком виде неспособность управлять страной в соответствии с шариатом — куфр (неверие, самым страшным грехом); сопротивление Исламскому государству — иртидад (вероотступничество, одно из проявлений куфра); ширк (идолопоклонство, язычество) должен бескомпромиссно искореняться, где бы ни был встречен (в мире не должно остаться ни одного язычника); все шииты — вероотступники; Братья-мусульмане и ХАМАС — предатели ислама.

Аль-Каида позиционирует свою борьбу как «оборонительный джихад» (джихад ад-даф‘), исходя из того, что исламский мир подвергается атаке со стороны «крестоносцев» (Запада) и местных правителей-вероотступников. ИГ также использует этот концепт, но практически с момента появления направляет свою пропаганду, в первую очередь, против лидеров мусульманских стран, борьба с которыми, по мнению лидеров организации, более актуальна, чем противостояние Западу. Кроме того, ИГ признаёт и «наступательный джихад» (джихад ат-талаб) в отношении язычников и вероотступников, особенно шиитов, замысливших совместно с США превратить Ирак в шиитское государство, чтобы замкнуть «шиитский полумесяц от Тегерана до Бейрута».

Сейчас старшее поколение исламистских теоретиков отвернулось от ИГ, поражённое его жестокостью. Проработкой идеологии группы занимаются молодые религиозно-политические философы, наиболее влиятельный из которых — 30-летний Турки аль-Бин‘али, бахрейнец из хорошей семьи, ниспровергатель авторитетов и мастер интернет-троллинга. Идеологи и пропагандисты ИГ, сами с юности живущие в сети, знают культурные коды и арабской, и западной молодёжи, способны создавать мемы и запускать медиавирусы.

Многие материалы рассчитаны на неарабского реципиента и содержат мессиджи, привлекательные за пределами исламского мира: на вербовочных видео ИГ предстаёт как братство «воинов истины», членом которого может стать каждый, причём внимание реципиента не акцентируется на исламской составляющей. Это образ боевого лагеря победителей, которые приходят устанавливать свои правила, и насилие — неотъемлемая их часть.

В вербовочных роликах присутствуют крупные планы погибших джихадистов, реальные взрывы, перестрелки, казни. Такая подача материала призвана привлечь не религиозных фанатиков, а «солдат удачи», не нашедших себя в мирной жизни. Ещё одна целевая аудитория — подростки, для которых насилие знакомо по компьютерным играм. Так пропагандисты рекрутируют и профессиональных наёмников, и юношей, ищущих жизни экстремальной и полной высокого смысла...»[3]

Логика борьбы подвела руководителей баасистского подполья к совершенно конкретному решению: необходимо брать под свой контроль или предлагать союз этой исключительно перспективной идеологии и использовать ее в своих целях, предоставив идеологам свои возможности в деле достижения конечного результата. Нашелся предмет для торга и соглашения, создались предпосылки для унии, так похожей на союз Ибн-Сауда и Абд Аль-Ваххаба.

Вот здесь и сыграли свою роль особенности выстроенной к этому времени Абу Мусабом аз-Заркави структуры исламистского подполья в Ираке. Во-первых, двухзвенная организационная структура гарантировала, что контроль над штабом исламистов — Шурой — почти автоматически дает возможность взятия под контроль всех сетевых структур, которыми она управляет. Во-вторых, иракские исламисты сами искали возможность сплава исламизма и национализма, так как их не слишком устраивал космополитичный подход своей управляющей структуры Аль-Кайеды. Интересы сошлись — и появление Хаджи Бакра стало тем спусковым крючком, который запустил всю последующую цепь событий.


УГРОЗЫ ИСЛАМСКОГО ГОСУДАРСТВА НА ТЕРРИТОРИЯХ РЕГИОНОВ БЛИЖНЕГО ВОСТОКА, ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И РОССИИ

По сути, на этом можно завершить краткую (чрезвычайно краткую) вводную часть, объясняющую генезис этой организации.

Главный вывод, который можно сделать из сказанного: уже в ходе своего становления Исламское государство было совершенно непохоже на классические террористические группировки своей нацеленностью на решение конкретных, а не абстрактных задач, четкой и вполне рациональной идеологической составляющей, а главное — мощным кадровым потенциалом профессионалов-управленцев в самых разных областях государственного строительства. Все это заложило возможность в стремительном темпе вырваться из чужого проекта (нет никаких сомнений, что ИГИЛ входил составной частью в проекты нескольких внешних игроков) и создать свой собственный, главной целью которого стало строительство государства на обломках Ирака, Сирии и ряда сопредельных стран. Несмотря на то, что основу ИГИЛ составляют иракцы, и они рассматривают союзных им иностранцев-боевиков как временных попутчиков и возобновляемый ресурс, неизбежная интернационализация группировки ведет к размытию целей и задач, их переориентирование на иные, ранее неинтересные ИГИЛ страны и регионы.

Выходом из этого противоречия между задачей строительства государства на четко ограниченном пространстве и требованием иностранных боевиков — членов группировки расширения ареала распространения является экспансия ИГИЛ за пределы исторической области Левант, которая по первоначальному замыслу и должна была стать основой для строительства нового клерикального государства бывших баасистов.

Направление этой экспансии и является ключевым для оценки угроз, исходящих от Исламского государства — в том числе и для России.

Объективно ИГИЛ заинтересовано в создании вокруг территории своего государства буферных зон, где и будут происходить основные боевые столкновения с противниками, оставляя в неприкосновенности территорию самого Исламского государства. С другой стороны, ресурсная недостаточность завоеванной территории требует от руководства ИГ экспансии в направлении ресурсно богатых стран, захват которых позволит ИГИЛ создать самодостаточную экономику. Единственным рациональным направлением экспансии в таком случае становится юг — Саудовская Аравия. Ее нефтяные богатства позволят легализовать Исламское государство на мировой арене и заставят всех считаться с его существованием. При этом угроза всем без исключения нефтепроизводителям, включая и Россию, стновится вполне очевидной — прогнозировать, как именно поведет себя ИГ после захвата Саудовской Аравии, не представляется возможным. Кроме того, война ИГ и Саудовской Аравии в любой форме разрушит устойчивость мирового нефтяного рынка, что с одной стороны, позволит решить текущие тактические задачи, однако стратегически является крайне опасным развитием событий.

Уже поэтому нельзя легковесно относиться к вероятности экспансии ИГИЛ на юг. Последствия выглядят слишком непрогнозируемыми, чтобы пытаться сейчас расчитывать на какие-то преференции для России в этом случае. Неясно, каков будет баланс между позитивными и негативными факторами, возникающими при таком исходе событий.

Ситуативно ИГИЛ в таком случае становится союзником Израиля и той части истэблишмента Соединенных Штатов, которые поддерживают Израиль в его борьбе с Ираном. Захват Саудовской Аравии ил по крайней мере ее фрагментация станет неизбежно прологом прямой схватки ИГ и Ирана, который будет вынужден вступать в борьбу на Аравийском полуострове, так как идеологическое кредо ИГИЛ — тотальное истребление шиитов, как отступников. Если Саудовская Аравия для Ирана — враг, с которым Иран соперничает на поле государственных интересов, то Исламское государство — экзистенциальный противник, с которым невозможно договориться, и усиления которого Иран просто не может допустить. Израиль в случае такого столкновения выходит из прямого противостояния с Ираном и становится «над схваткой», получив возможность ее регулирования в любом направлении.

Второе направление экспансии, которое выглядит весьма вероятным — Северный Кавказ и российское Поволжье. Несмотря на то, что пока эта угроза носит весьма гипотетический характер, однако ряд обстоятельств делают ее вполне весомой.

Первое обстоятельство: наличие в составе ИГИЛ около 10 тысяч иностранцев — русскоязычных боевиков. Сам факт наличия в рядах группировки такого количества людей, владеющих русским языком, а главное — использующих его в качестве языка общения на поле боя, делает угрозу распространения ИГИЛ на территорию России крайне высокой. Нужно отметить, что одномоментно в рядах боевиков находится примерно 5-8 тысяч русскоязычных боевиков, еще 3-5 тысяч находятся на отдыхе и в лагерях подготовки. Однако по разным оценкам, через ИГИЛ прошли и уже возвратились домой как минимум сопоставимое с текущим боевым составом число русскоязычных боевиков. Они являются тем «спящим» резервом, который способен в любой момент вступить в столкновения и вернуться «в ряды». Нужно отметить, что тактика ИГИЛ при взятии населенных пунктов выглядит как тайное проникновение немногочисленных групп внутрь такого пункта, взятие под контроль криминальных элементов и организаций, действующих в этом пункте, после чего согласованно с внешним штурмом наносят удар изнутри, дезорганизуя любую оборону.

Таким образом были взяты чрезвычайно малыми силами двухмиллионный Мосул и миллионный Рамади, а также сирийские провинциальные центры Ракка и Идлиб. Нет никаких сомнений, что подобная тактика может быть использована и на территории России — и скорее всего, именно так группировка и станет действовать как у нас, так и в других странах.

Второе обстоятельство, делающее вероятность экспансии в России весьма высокой — это внутренние социальные, политические и главное — идеологические проблемы внутри нашей страны. Обстановка тотальной несправедливости, которую генерирует олигархический капитализм, в сочетании с идеологической нищетой современной власти, делает примитивную, но ориентированную на достижение исламистской версии социальной справедливости версию нео-ваххабизма, крайне привлекательной для огромных масс населения исламских регионов России. Мало того — эта идеология находит пусть и невысокое, но тем не менее вполне устойчивое числе последователей и в среде русского населения. Недавний случай со студенткой МГУ Варварой Карауловой, бросившей все ради прихода в ряды ИГИЛ в Сирии, не выглядит единичным. Это уже сложившаяся система переоценки ценностей в пользу выглядящей более привлекательно идеологии нео-ваххабизма.

Стоит отметить (хотя это отдельная и очень обширная тема), что ваххабизм — это не религиозное учение, как кажется многим непосвященным в его особенности. Это именно идеология, основанная на теоретическом наследии Мохаммеда Абд аль-Ваххаба, которое стало идеологической основой для создания государства Саудовская Аравия. По факту, ваххабизм — это практическое руководство к действию, простое и доступное людям с разным образовательным уровнем, тянущимся к справедливости от тягот и невзгод окружающего их мира, в котором они не могут реализовать свои способности.

Современный ваххабизм, созданный ИГИЛ — это любопытный сплав архаики и отрицания западных ценностей (по сути, контрмодерн в чистом виде) с достижениями западной цивилизации — информационными технологиями, интернетом, компьютерами, технологиями психологической обработки и прочим. Использование достижений модерна в борьбе с ним во многом напоминает использование демократии в Германии 30 годов прошлого века для установления нацистской диктатуры.

Угроза атаки ИГИЛ в направлении России позволит Исламскому государству решить ряд проблем, связанных с необходимостью доступа к ресурсной базе, «стравливанию» иностранцев, становящихся обузой для иракского руководства ИГИЛ, перенос военных действий дальше от территории своего государства. Учитывая слабость России перед подобной угрозой, причем слабость как военную — у нас нет опыта борьбы с такими мощными вооруженными формированиями, обладающими опытом иррегулярной войны в сочетании с регулярными боевыми действиями и обладающими внушительным арсеналом боевой техники и вооружений. Кроме того, серьезные денежные запасы группировки, составляющие по разным оценкам от 2 до 5 миллиардов долларов, и имеющей ежегодный доход до полутора миллиардов долларов, позволяет ей самостоятельно определять интенсивность ведения боевых действий. Ситуативно в таком сценарии экспансии ИГИЛ получает союзника в лице тех сил Соединенных Штатов, которые заинтересованы в ликвидации или существенном ущемлении проектов кластеризации мирового рынка вокруг России и Китая.

Третье направление экспансии ИГИЛ — в Центральной Азии. Однако здесь есть серьезные сомнения в возможностях этой группировки, так как в этом регионе доминирующую роль в радикальном исламистском движении играет афганский Талибан, являющийся отдельным от ИГИЛ и самостоятельным проектом. Союзные отношения между ними выглядят крайне маловероятными, а объявленный между ними недавно джихад выглядит совсем не картинным и опереточным. При этом ИГИЛ обладает определенными возможностями в регионе через присягнувших ему талибов Пакистана из «Талибан-е-Техрик-и-Пакистан», находящемся в конфронтации с афганским Талибаном, и иранской «Джундаллой», действующей на территории Белуджистана, которая также принесла присягу ИГИЛ и лично халифу Аль-Багдади.

Тем не менее, экспансия ИГИЛ в регион Центральной Азии не выглядит пока возможной, скорее, здесь основная угроза будет исходить от афганского Талибана, который также ситуативно становится союзником США в вопросе дестабилизации проекта Китая «Новый Великий шелковый путь» и обрушения стабильности на южных рубежах России.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Приведенный обзор возможных ключевых угроз для России и причин их возникновения не выглядит полным и всеобъемлющим. Он носит, скорее, обзорный характер. Однако я позволил себе выделить две на мой взгляд ключевые угрозы внутреннего и внешнего характера, которые на сегодня не получили должного внимания и изучения. Точнее, внимание и понимание присутствуют, однако системная работа по их изучению ведется явно недостаточно.

Смысл изучения заключается не только сугубо в познавательном и научном интересе. Речь идет о создании моделей, позволяющих формировать прогнозы и сценарии противодействия этим угрозам и сопутствующим им. При этом главным фактором, который остается очень неопределенным — это позиция российского руководства, зачастую игнорирующего не только эти угрозы, но даже необходимость их тщательного изучения. Рефлекторность российской политики связана именно с недостаточной проработанностью проблем и угроз, а поэтому постоянную утрату инициативы на многих важных и угрожаемых направлениях. Это и есть самая главная угроза, которая на фоне всех остальных выглядит практически всеобъемлющей.

http://rusrand.ru/analytics/rossija-i-rjad-sssr-jugoslavija-irak-livija-sirija