Явление самоненависти, то есть негативного отношения человека к собственной национальной идентичности, государству, народу и культуре, нельзя считать сугубо российской особенностью. Можно вспомнить часто цитируемую фразу из романа Ричарда Олдингтона, где в самых резких и нецензурных выражениях высказано пожелание гибели «старой доброй Англии».

Стоит уточнить, однако, что, во-первых, речь идет о художественном произведении антивоенного содержания, где автор-фронтовик рассказывает о гибели героя-фронтовика, во-вторых, столь жесткая стилистика для западной литературы все же больше исключение, чем правило, именно поэтому высказывание Олдингтона практически не имеет конкурентов. Фразы классиков русской литературы, постоянно используемые отечественными носителями самоненависти для подкрепления своей позиции, также имеют ряд изъянов: они, как правило, вырваны из контекста либо произнесены в минуту сильных душевных потрясений, да и контрастируют с общей позицией их авторов, полной гражданственности и патриотизма.

Нередко образчики самоненависти русских гениев и вовсе оказываются фальсификацией – так, все больше обоснованных сомнений у специалистов вызывает лермонтовское авторство стихотворения «Прощай, немытая Россия». К сожалению, вышесказанное не может отменить того факта, что самоненависть в России действительно укоренена давно, прочно и сильнее, чем в других странах, хотя и является особенностью не народа в целом, а такой его специфической страты, как либеральная интеллигенция. Каковы же причины этого сколь удивительного, столь и прискорбного феномена?

Начать наш анализ следует с момента зарождения русской государственности. На тот момент Русь не знала не только культурного, но по большому счету и социального расслоения. Об этом с большой убедительностью пишет выдающийся российский историк Игорь Яковлевич Фроянов, доказывающий, что государство на Руси возникло до разделения общества на классы, а население было свободным и путем участия в вечевых собраниях влияло на государственные дела [1]. И в дальнейшем исторические катаклизмы даже такого грандиозного масштаба, как татаро-монгольское иго, существенно на ситуацию не влияли, общество становилось гетерогенным в социально-экономическом, но не культурно-мировоззренческом плане.

Более того, к середине XVI века Россия являла собой пример развитого национального и правового государства, с отлаженной системой местного выборного самоуправления, отлаженной правовой системой, высшим проявлением которой был судебник 1550 года, и таким феноменом, как Земские соборы, в ходе которых представители всех слоев населения, кроме крепостных крестьян, обсуждали ключевые вопросы государственной жизни. Созывались Земские соборы и для избрания и утверждения нового царя, иногда, как в 1613 году, даже новой династии. Не будет большим преувеличением сказать о существовании в России той эпохи своего рода гражданского общества.

Первым серьезным испытанием для национального единства стали церковные реформы патриарха Никона и последовавшие за ними жестокие гонения на старообрядцев, когда весьма значительная часть населения не только оказалась пораженной в правах, но и, что самое худшее, выпала из общего культурно-бытового поля.

Наиболее же значительные перемены произошли в начале XVIII века при Петре I, когда юноши из состоятельных и приближенных к царскому двору семей в немалом количестве отправились в страны Западной Европы с целью получения тамошнего передового образования и дальнейшего его применения  в ходе вестернизационных реформ (подобные образовательные поездки имели место и до этого, в частности, при отце Петра Алексее Михайловиче, но носили более локальный и спорадический характер).

Несмотря на то, что перед молодыми людьми ставилась задача овладеть в первую очередь научно-техническими знаниями, они поневоле приобщались к европейскому быту, морали, философии – и сравнение всего этого с отечественными аналогами зачастую казалось не в пользу последних. В Россию студенты возвращались с твёрдым желанием изменить на европейский лад не только государственное управление и вооружённые cилы, но и весь уклад бытия, и намерения эти вполне совпадали с намерением самого Петра.

Главный же узел проблемы стал завязываться чуть позже, в царствование Анны Иоанновны, относившейся к верному ей милостью Божией народу бестрепетно и старавшейся окружать себя иноземцами и той частью элиты, которая из открытого дядей императрицы окна в Европу подхватила исключительно бездумное подражание тамошнему укладу жизни и поверхностный космополитизм; этих людей всё меньше интересовали проблемы обустройства страны, их вполне устраивал европейский вид окрестностей при взгляде из окна дворца.

Таким образом, во второй раз за столетие, прошедшее после никонианских реформ, cтрана была подвергнута глобальному цивилизационному расколу, причём по большому счёту оба лагеря взаимно не расценивали друг друга как соотечественников. Тем не менее, к концу века и к представителям разных слоёв правящей элиты всё больше приходит понимание того, что ради как блага России, так и банального благоденствия собственного класса требуются капитальные преобразования на всех этажах государства. Большие надежды возникли в ходе Отечественной войны 1812 года – казалось, общественный договор верхов и низов, cтавший залогом победы над захватчиками, cподвигнет императора на его дальнейшее закрепление путём давно назревших реформ, имеющих целью достижения стабильной социальной гармонии.

Насколько эти надежды сбылись – можно судить по манифесту Александра I от 30 августа 1814 года «Об утверждении крестов для духовенства, а для воинства, дворянства и купечеству, медалей и о разных льготах и милостях», приуроченному к окончанию зарубежного похода русской армии. Вопреки распространённому заблуждению, о судьбе крестьянства там говорила не одна лишь фраза «Крестьяне, верный наш народ, да получат они мзду от бога» - ряд послаблений, льгот и привилегий всё же был предусмотрен [2].

Однако даже при внимательном рассмотрении документа очевидно, что все обещанные преференции носили единовременный характер и коренным образом судьбу простолюдинов не меняли. Именно тогда у части дворянства, в ходе войны и зарубежного антинаполеоновского похода воочию увидевшего зарубежное мироустройство и пришедшего к выводу о его преимуществах относительно отечественных порядков, появилось мнение, что мирный эволюционный путь реформ невозможен. Это мнение в итоге привело к заговору декабристов и событиям 14 декабря 1825 года на Сенатской площади.

Подавление декабрьского мятежа не привело к искоренению либерально-бунтарских настроений, а лишь на время загнало их в подполье. Например, в 1830-1831 годах во время польского восстания ещё более-менее действовал хрупкий компромисс имени внутреннего единства перед внешней угрозой, который привёл к ссоре Адама Мицкевича с Пушкиным из-за стихотворения последнего "Клеветникам России".

Но уже в ходе подавления Паскевичем венгерского восстания 1849 года и особенно Крымской войны и польского восстания 1863 года всё громче звучали голоса, призывавшие к поражению собственного правительства и сочувствующие европейским народам, якобы запуганным петербургским жандармом; главным глашатаем этих информационных кампаний с середины 1850-ых годов был А.И. Герцен, а главной трибуной -  выпускаемый им и Огарёвым в Лондоне альманах "Полярная звезда", а затем журнал "Колокол".

Приведём лишь некоторые из мелькавших на страницах данного издания высказываний дуэта соавторов на польскую тематику: "Польша ... имеет неотъемлемое, полное право на государственное существование, независимое от России…освобождение  Польши,  освобождение  прилежащих  областей  и освобождение России — нераздельны» [3]

«Мы получаем письмо за письмом от русских офицеров и литераторов, от друзей и незнакомых, в которых нам говорят о сочувствии нашему взгляду на польские дела. Наконец, на днях пришло превосходное письмо от имени русских жен, матерей и сестер. Они нас избирают «посредниками между ними и польскими женщинами». «Скажите им,— пишут они,— о наших чувствах  и убеждениях, скажите им, что мы так же, как и вы, желаем полной и безусловной свободы и независимости Польши. И пусть наш слабый голос сольется с печальным звоном вашего «Колокола» и, коснувшись сердца, совести и сочувствия всех русских жен, матерей и сестер, дойдет и до Польши» [4]

"Народ, который кует цепи для других народов, сам не в силах выйти из рабства. Потому что те солдаты, которые сегодня стреляют по полякам, вчера стреляли и завтра поедут стрелять по крестьянам, по свои отцам и братьям" [5]

Вот, например, с какими словами обращался Герцен к русским солдатам и офицерам в Польше: "Ваша участь в Польше всех хуже. Товарищи ваши в Турции — солдаты, вы в Польше будете палачами, когда польский народ подымет восстание»

и какой совет в связи с этим давал: "Итти под суд в арестантские роты, быть расстрелянным, как Сливицкий, Арнгольт и Ростковский, быть поднятым на штыки,... но не подымать оружия против поляков,... отыскивающих совершенно справедливо свою независимость" [6]. Неисполнение этих рекомендация весьма расстраивало Герцена; он даже заявил, что русский народ поражен «сифилисом патриотизма».

Впрочем, в годы Крымской войны несколько парадоксальным образом (насколько это понятие вообще применимо к политике) Герцен, при всём его скепсисе и нелюбви к российской государственной власти, при всём субъективном освещении им хода боевых действий в прессе, в частной переписке всё же признавал: «Война для нас нежелательна — ибо война пробуждает националистическое чувство. Позорный мир — вот что поможет нашему делу в России» [7]. А в это же время многие умеренные либералы-консерваторы и даже некоторые славянофилы-консерваторы поднимали вопрос о желательности более явного поражения, дабы все язвы тяжело хворавшей державы оказались видны без прикрас.

"Славянофил А. И. Кошелев пишет в своих изданных за границей воспоминаниях: “Высадка союзников в Крыму в 1854 году, последовавшие затем сражения при Альме и Инкермане и обложение Севастополя нас не слишком огорчили, ибо мы были убеждены, что даже поражение России сноснее для нее и полезнее того положения, в котором она находилась в последнее время. Общественное и даже народное настроение, хотя отчасти бессознательное, было в том же роде”.

Вера Сергеевна Аксакова была настроена глубоко пессимистично к концу войны: “Положение наше — совершенно отчаянное,— писала она и признавала николаевщину более страшным врагом России, чем внешнего неприятеля.— Не внешние враги страшны нам, но внутренние, наше правительство, действующее враждебно против народа, парализующее силы духовные”. И по поводу смерти Николая эта умнейшая из всех детей Сергея Аксакова находит строки, почти совпадающие с герценовскими. Герцен радовался, что это “бельмо снято с глаз человечества”, а Вера Сергеевна пишет: “Все невольно чувствуют; что какой-то камень, какой-то пресс снят с каждого, как-то легко стало дышать...”

“Либерализм” славянофилов был, впрочем, таким легоньким и слабо державшимся, что его уже через полгода после смерти Николая начало сдувать, и Хомяков, таким грозным Иеремией выступавший в начале войны, уже начал беспокоиться и писал другому “либеральному” славянофилу, Константину Аксакову, что “дела принимают новый оборот, но оборот также небезопасный”, так как западники (“запад”) могут “встрепенуться” и “что же тогда?”

Иван Киреевский скорбел искреннее и глубже, чем всегда несколько актерствовавший Хомяков, и прямо заявлял Погодину, что если бы не крымское поражение, то Россия “загнила бы и задохлась”. Да и сам Погодин, поклонник самодержавия, перестал мечтать о Константинополе и заговорил в своих “Записках” и речах в тоне либерального негодования на николаевщину, потерпевшую поражение.

К концу войны славянофильская “оппозиция”, однако, уже решительно переставала удовлетворять даже самых умеренных, самых аполитичных людей, бывших до той поры довольно близкими к ней. “Давно уже добирался я до этого вонючего, стоячего болота славянофильского.

Чем скорее напечатаете мою критику, тем лучше; чтоб не дать много времени существовать такой дряни безнаказанно, надо скорее стереть ее с лица земли”, — в таком тоне писал о книге К. С. Аксакова известный ученый, филолог Буслаев 10 июня 1855 г. издателю “Отечественных записок” А. А. Краевскому. А спустя некоторое время он, разгромив также Хомякова, пишет: “Нынешнее лето... мне посчастливилось поохотиться за славянофильской дичью. Думаю, что мои две критики, одна за другой, несколько всколышат это вонючее болото, которое считали глубоким только потому, что в стоячей тине не видать дна” [8].

Все эти вполне искренние и бесспорно лично честные русские люди тем самым невольно солидаризировались с Марксом и Энгельсом, мечтавшими о том, что "Нападению должны подвергнуться один за другим, если не одновременно, наиболее выдвинутые вперёд укреплённые пункты империи – на Аландских островах и в Севастополе на Чёрном море..."[9], а "турецко-европейский флот сможет разрушить Севастополь и уничтожить русский Черноморский флот; союзники в состоянии захватить и удержать Крым, оккупировать Одессу, блокировать Азовское море и развязать руки кавказским горцам"[10].

Тогда же Петр Чаадаев написал: «Европа не впадает в варварство, а Россия овладела пока лишь крупицами цивилизации, Европа - наследник, благодетель, хранитель всех предшествующих цивилизаций. Россия во многом обязана европейской цивилизации, просвещению Запада»[11]. Впрочем, мысль о вине России в собственной отсталости перед европейской цивилизацией и необходимости эту отсталость преодолевать пусть даже путём коренных преобразований, не уступающих петровским и затрагивающих не только государственную, но и повседневную частную жизнь философ культивировал  ещё за два десятилетия до Крымской войны в своих "Философских письмах".

О судьбе России он писал: «…Тусклое и мрачное существование, лишенное силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в его предании… Мы живем одним настоящим, в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя» [12]

По мнению Чаадаева, выход православной церкви из «всемирного братства» во время Схизмы имел для России самые тягостные последствия, поскольку громадный религиозный опыт, «великая мировая работа», за восемнадцать веков проделанная умами Европы, не затронули России, которая была исключена из круга «благодетельного действия» Провидения из-за «слабости нашей веры или несовершенства наших догматов» [13].

Отгородившись от католического Запада «мы ошиблись насчет настоящего духа религии», не восприняли «чисто историческую сторону», социально-преобразовательное начало, которое является внутренним свойством настоящего христианства, и поэтому мы «не собрали всех её плодов, хоть и подчинились её закону» (то есть плодов науки, культуры, цивилизации, благоустроенной жизни). «В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу», ибо мы стоим «в стороне от общего движения, где развивалась и формулировалась социальная идея христианства» [14].

Реформы нового императора Александра II удовлетворили чаяния либеральной части общества в некоторой, но отнюдь не полной мере. В этой своей неудовлетворенности прогрессистское дворянство смыкалось с новым классом, как раз в 1850-60-х годах окончательно оформившегося в качестве значимой исторической силы. Речь идет о так называемых разночинцах – детях мелких чиновников, священников, торговцев, низших воинских чинов; в расширительном смысле сюда входили и мелкие дворяне с обедневшими помещиками.

Эта пестрая и обширная социальная группа в силу недовольства условиями существования и окружающей обстановкой стала носительницей наиболее революционных и нигилистических настроений, значительно опережая в этом плане либеральной аристократии, но одновременно и притягивая молодое поколение данного сословия. Дружба Евгения Базарова и Аркадия Кирсанова в романе Тургенева «Отцы и дети» представляет собой яркий пример этого синтеза, на почве которого произросло революционное движения последней трети XIX века.

К началу следующего, ХХ столетия это была уже полноценная, в терминологии Л.Н.Гумилева, антисистема, представители которой планировали по западным рецептам переустроить Россию на либерально-демократический либо социалистический манер. Отношение к духовным устоям России, а также существующей форме государственности варьировалось у левых и либералов от средней степени неприятия до тотального отрицания. Соответственно, и борьба с устоями и государственностью предполагала не слишком большую щепетильность в выборе методов – от поздравительной телеграммы петербургских студентов японскому императору по случаю Цусимы до позиции наиболее радикальных оппозиционеров - большевиков - во время Первой мировой войны («поражение собственного правительства»).

Впрочем, после прихода к власти с большевиками произошла трансформация, характерная для любой антисистемы, занявшей после разрушения старой системы ее место и вынужденной заниматься созидательной работой, в том числе и в сфере идеологии и пропаганды. Для победы в Гражданской войне прежние лозунги «мировой революции» и «земшарной Республики Советов» оказались не слишком эффективными, поэтому были разбавлены и дополнены национальным и патриотическим содержанием. Дадим слово известному исследователю феномена национал - большевизма Михаилу Агурскому: "Один из организаторов партизанской борьбы на Дальнем Востоке, Петр Парфенов, впоследствии председатель Госплана РСФСР, утверждал, что "военные действия партизан на Дальнем Востоке носили характер "русско-японской" войны!"

"Давление национальной среды, узость социальной базы привели к тому, что большевики стали довольно рано использовать русские национальные настроения в политических целях. В марте 1919г. в Одессе, например, расклеивались прокламации, призывающие русских бороться с французами. "Как вам не стыдно идти вместе с французами? - говорилось в одной из таких прокламаций.- Разве вы забыли 12-й год?"[15].

Пик же патриотического подъёма пришёлся на время советско-польской войны 1920 года, которая не без основания рассматривалась значительной частью общества как война отечественная и к тому же против исторического соперника России. (От себя замечу, что, на мой взгляд, она была таковой ровно до перехода "линии Керзона" и провозглашения целью кампании советизации Польши, а лозунгом – "даёшь Варшаву, даёшь Берлин!")

18 мая 1920 года в редакционной статье возглавляемых им "Известий" Юрий Стеклов-Нахамкес, до той поры не замеченный в апелляциях к национальным чувствам русского народа, написал: " Народ, на который нападают, начинает защищаться. Когда посягают на его святая святых, он чувствует, что в нём просыпается национальное сознание. Даже у черносотенца дрогнет преступная рука, когда ему придётся направить её против своей страны".

За две недели до этого было опубликовано воззвание "Ко всем бывшим офицерам, где бы они не находились", составленное одним из самых авторитетных русских военачальников А.А.Брусиловым и подписанное генералами Поливановым, Зайончковским, Клембовским, Парским и адмиралом Гутором, где говорилось : "В этот критический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к Родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо в последнем случае она может безвозвратно пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали свои боевые знания и опыт, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку Россию".

Процесс этот продолжился и позднее, уже после войны с поляками – так, 24 ноября 1921 года опубликовал в "Известиях" своё воззвание вернувшийся из константинопольской эмиграции бывший начальник штаба Врангеля генерал Яков Слащев, считавшийся одной из самых одиозных фигур белого движения и аттестовавшийся советской пропагандой исключительно как "вешатель"

Вот текст этого документа: "С 1918 г. льется русская кровь в междоусобной войне. Все называли себя борцами за народ. Правительство белых оказалось несостоятельным и неподдержанным народом — белые были побеждены и бежали в Константинополь. Советская власть есть единственная власть, представляющая Россию и ее народ. Я, Слащов-Крымский, зову вас, офицеры и солдаты, подчиниться советской власти и вернуться на родину, в противном случае, вы окажетесь наемниками иностранного капитала и, что еще хуже, наемниками против своей родины, своего родного народа.

Ведь каждую минуту вас могут послать завоевывать русские области. Конечно, платить вам за это будут, но пославшие вас получат все материальные и территориальные выгоды, сделают русский народ рабами, а вас народ проклянет…Не верьте сплетням про Россию, не смейте продаваться, чтобы идти на Россию войной. Требую подчинения советской власти для защиты родины и своего народа."

После завершения активной вооруженной фазы борьбы с внутренними и внешними врагами большевики начали сворачивание национально-ориентированной идеологии. На XII съезде РКП (б) Зиновьев заявил:

«Мы - марксисты, и по-этому мы слышим, как трава растёт. Мы видим на два аршина под землёй. Сейчас же, если спросить, что у нас растёт и что происходит на два аршина под землёй, то как правильно подчеркнул тов. Ленин, мы должны сказать: растёт великодержавный русский шовинизм...

Где бы не рос этот чертополох, он останется чертополохом. Мало того, у нас есть шовинизм великорусский с самым опасным значением, имеющим за собой 300 лет монархии и империалистическую политику, то есть всю ту иностранную политику царизма, о которой ещё Энгельс в 1890 году писал, что "всякий, кто в этом отношении сделает хоть малейшую уступку шовинизму, неизбежно подаст руку царизму»[16].

Еще более воинственным стало выступление Бухарина, провозгласившего:

"Нельзя даже подходить здесь с точки зрения равенства наций, и т. Ленин неоднократно это доказывал. Наоборот, мы должны сказать, что мы в качестве бывшей великодержавной нации должны идти наперерез националистическим стремлениям и поставить себя в неравное положение в смысле еще больших уступок национальным течениям. Только при такой политике, идя наперерез, только при такой политике, когда мы себя искусственно поставим в положение, более низкое по сравнению с другими, только этой ценой мы сможем купить себе настоящее доверие прежде угнетенных наций…

Интернационализм со стороны угнетающей или так называемой “великой” нации (хотя великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически”[17].

В первую очередь новые веяния сказались на топонимическом облике страны – в национальных автономиях началось переименование городов, носивших русские названия; так город Верный стал Алма-Атой, Петровск - Порт Махачкалой, Верхнеудинск - Улан-Удэ, Усть-Сысольск -Сыктывкаром, а Царевококшайск - Йошкар-Олой. Изменение же названий менее значимых населённых пунктов, равно как и улиц, проспектов, дорог, предприятий и культурных учреждений имело и вовсе массовый характер.

Активно идёт борьба с любыми проявлениями русских национальных мотивов или даже слабых намёков на них в литературе и искусстве. В январе 1927 на страницах "Правды" в материале под названием "Злые заметки" Бухарин подверг резкой критике следующие строки поэта Павла Дружинина:

О, Русь чудесная!

Жива ты, Как живы русские блины

Твои соломенные хаты

Овсяной тайною полны!

Своя земля, как кладень древний,

Над ней ночует свет и мрак.

И в каждой хате есть царевна

И в каждой улице дурак.

На всех цветные сарафаны

И залихватские штаны.

На кой же черт иные страны

Кромя советской стороны!

Бухарин язвительно отметил, что правоту автора можно признать лишь в части изобилия дураков, но вовсе не царевен, ""которые в свое время были немного перестреляны, отжили за ненадобностью свой век". Объектом же особого возмущения Бухарина стала поэзия уже на тот момент покойного Сергея Есенина : "Это уже не только “национальная ограниченность”, это просто-напросто шовинистическое “свинство” и “юродство”, которое входит как составная часть в «совокупную идеологию новейшего национализма “а ля мужик рюсс”…

Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого «национального характера»... обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще". Раздражение Бухарина вызвал тот факт,  что идеологи буржуазной национальной гордости, идеологи "квасного патриотизма" гнут свою линию, "национализируя" советскую литературу, а "некоторые простачки им подсвистывают"[18].

Аналогичные обвинения выдвигались в адрес друга и единомышленника Есенина Николая Клюева – он, наряду с некоторыми другими поэтами, позиционировался как проповедник "бесклассового национал-патриотизма и противопоставление интернационалистским пролетарским течениям» [19]. C подобных позиций был раскритикован и выход альманаха "Русский современник": «Самое название журнала подчеркивает его националистический уклон. «Русский современник»! Не говоря уже о термине «пролетарский» (этого никто и не требует!) Хотя бы поставили «Советский», наконец «Российский». Нет, именно русский!» [20].

В свете вышесказанного нет ничего удивительного в том, что страницы газет и журналов стали заполнять произведения обратного, антинационального свойства, написанные с целью осмеяния и развенчания русского быта, традиций и героев прошлого. Вот, например, cтихотворение поэта Василия Александровского "Русь и СССР", появившееся на страницах "Правды" 13 августа 1925 года :

Русь! Сгнила? Умерла? Подохла?

Что же! Вечная память тебе.

Не жила ты, а только охала

В полутёмной и тесной избе.

Костылями скрипела, шаркала,

Губы мазала в копоть икон.

Над просторами вороном каркала,

Берегла вековой тяжкий сон.

Эх, старуха! Слепая и глупая!

Разорил твою хижину внук.

А вот строки Джона Алтаузена :

Я предлагаю Минина расплавить,

Пожарского - зачем им пьедестал?

Довольно двух их лавочников славить,

Их за прилавками Октябрь застал.

Случайно им мы не свернули шею.

Я знаю, что было бы под стать,

Подумаешь, они спасли Рассею!

А, может, лучше было б не спасать [21]

Одновременно с гонениями на русскую культуру и русское самосознание шло активное строительство национальной культуры и идентичности других народов СССР, причем порой в буквальном смысле с нуля, так как многие из этих народов находились на родоплеменной стадии развития. В дальнейшем сформированная за русский счет национальная интеллигенция сыграла одну из ключевых ролей в распаде СССР и попытках дальнейшей дезинтеграции РФ.

Имели место и другие негативные последствия близорукой национально-культурной политики новой власти. Еще в начале века эмансипация имперских окраин (Кавказ, Царство Польское, «черта оседлости») привела к активной миграции их населения, особенно молодого, во внутреннюю Россию. Эти людские потоки служили серьезной ресурсной базой для революционного движения.

В 20-х ситуация повторилась, только теперь новые жители РСФСР становились служащими советских учреждений, партийными и государственными чиновниками разного калибра, работниками культуры и искусства. Если интеллигенция и партийная элита советских республик и автономных областей свою национальную идентичность не теряла, то рекрутированные в РСФСР кадры если не в первом, то во втором поколении часто утрачивали связь с родной культурой и этнической средой, при этом сохраняя настороженность и стереотипы в отношении исторической России и русского народа.

В русской культуре они сознательно или бессознательно отвергали все, что связано с позитивным отношением к традиционной духовности, идее сильной государственности, оценке русских как корневого народа страны, оставляя и актуализируя лишь разного рода абстрактно-гуманистические сюжеты, богоборчество и жесткую, часто огульную критику отечественных устоев и порядков. Сцепка представителей старой революционной среды, сознательно порвавших связь с исторической Россией, и новой технической и гуманитарной интеллигенции, открыто космополитичной и иммаментно русофобской, дала жизнь социальному феномену, который современный публицист Д.Галковский остроумно назвал «новиопством» (слегка искаженное сокращение термина «новая историческая общность»).

Произошедший в 30-х годах поворот к более лояльной к русской компоненте, менее космополитичной модели культуры и идеологии лишил этот сегмент советского общества публичной трибуны, оставив, однако, социальную базу для дальнейшего воспроизводства. Смерть Сталина не привела к полному возвращению раннесоветской атмосферы давности, но ориентация на русское культурное ядро постепенно была вытеснена на обочину ложно понятым интернационализмом, перетекающим во все тот же космополитизм.

У патриотического крыла общества еще оставались значимые площадки для выражения своего мнения, результатом чего становились настоящие публичные баталии, вроде той, что в конце 60-х случилась между «Новым миром» и “почвеннической “ «Молодой гвардией». Отношение партийных чиновников зачастую было более благожелательным к космополитичной части интеллигенции, что позволяло патриотам свести такого рода дуэли максимум к ничейному результату.

Космополитичные интеллигенты 60-х уже практически утратили симпатии к социализму и советской государственной модели, сделав выбор – не открытый, разумеется, а кулуарный и спрятанный между строк произведений и выступлений – в пользу западной либеральной модели. Выбор этот базировался исключительно на тяге к внешним эффектам потребительского общества и некритичном восприятии некоторых декларативных западных принципов вроде свободы слова. Ни о каком вдумчивом анализе жизни в Европе и США не было и речи.

С этого момента советская либеральная интеллигенция даже не являлась в полной мере антисистемой, ведь антисистема предполагает некую программу созидательных действий после разрушения предшественницы, а в анализируемом нами случае речь шла исключительно о тотальном разрушении существующих порядков, далее все должно было наладиться само собой, как это якобы происходит в «цивилизованных странах». При этом неприязнь по-прежнему распространялась не только на социально-экономическую действительность, но и на любые проявления традиционной русской культуры, на любые внутре- и внешнеполитические действия власти, трактуемые как «приверженность имперской модели».

Наиболее уместное определение для интеллигентской либеральной фронды того времени – это паразитарно-колониальная страта, не приносящая реальной пользы стране и не имеющая позитивной программы ее преобразования, получающая при этом незаслуженные льготы и привилегии и не ассоциирующая себя с подавляющей частью сограждан, более того – антагонистично к стране и согражданам настроенная, но при этом солидарная с любой зарубежной силой, работающей на ослабление России/СССР.

Агитационно-пропагандистский аппарат нередко способствовал развитию нигилистических настроений. Так, однобокое и некритичное воспевание разнообразных западных борцов за мир, нередко являвшихся персонажами весьма сомнительного свойства, закрепляла у людей мысль о наличии ценностей, оправдывающих измену Родине. Поверхностно осмысленная, эта мысль легко меняла полюс и обращалась против самого СССР.

Скажем, основная сюжетная линия романа Солженицына (по мнению многих исследователей, писателя структурно и мировоззренчески совершенно советского, только с приставкой «анти-»), повествующая о дипломате Иннокентии Володине, передавшем западным коллегам сведения о советских усилиях по созданию атомной бомбы, является едва ли не зеркальной копией отечественного фильма «Серебристая пыль» о создании сверхмощного американского ОМП и судьбе его разработчика.

Перестройка и последовавшее вслед за распадом СССР появление на исторической арене Российской Федерации стали звездным часом либералов. У них появился уникальный шанс переустроить жизнь страны сообразно своим воззрениям, но из-за уже обозначенного выше абсолютно неконструктивного, разрушительного характера этих воззрений шанс использован не был, а страна была доведена до еще более катастрофичного состояния во всех сферах. Американский журналист Пол Хлебников яркую иллюстрацию состояния умов тогдашних правительственных либералов:

«14 декабря 1992 года, в обстановке проваливающихся гайдаровских реформ, Борис Ельцин назначил нового премьер-министра: Виктора Черномырдина. […] Я отправился в бывшее здание ЦК КПСС на старой площади чтобы встретиться с одним из ключевых членов “новой” команды Черномырдина, Евгением Ясиным. Старый экономист был одним из “ветеранов”, позванным для исправления ошибок, сделанных “молодыми реформаторами”. Вскорости Ясин был назначен советником Ельцина по экономике. Я полагал, что Ясин, как немолодой человек и представитель более консервативного крыла российских политических кругов, постарается исправить экономические ошибки своих предшественников. Я ошибался.

“Нет никаких ошибок”, сказал мне Ясин. “Эта страна должна испить горькую чашу до самого дна”. Он говорил об использовании конфискационного характера инфляции для перестройки экономического равновесия в обществе. “Все ближайшее будущее – по меньшей мере год – мы будем жить в условиях инфляции и должны сосредоточиться на тех проблемах, которые инфляция позволяет нам решать – установлении более рационального соотношения между ценами, иного соотношения между ценами и доходами”.

Иными словами, Ясин предлагал резко снизить реальный доход среднего российского гражданина. Одновременно, инфляция уничтожит остающиеся сбережения населения как источник внутреннего капитала. В отсутствии значимых внешних инвестиций, откуда Россия должна была взять капитал для питания экономики?

«Есть только один метод – затянуть пояса», сказал Ясин. «Мы должны снизить качество нашей жизни.» Выражение “затянуть пояса” напоминало о жертвах, принесенных русскими людьми во имя победы во Второй мировой войне. Но на этот раз не будет победы – только обнищание и ранняя смерть для тех пенсионеров, сбережения которых будут уничтожены инфляцией.

Позднее Григорий Явлинский говорил, как его потрясло, насколько мало реформаторы, подобные Ясину и Гайдару, выглядели озабоченными участью русских людей:

«[Гайдар и его коллеги считали] что Россия населена совками, что всё, что только существует в России, должно быть сметено с лица земли, и только потом можно строить что-то новое. Для этого годились любой способ и любое средство. Пусть инфляция разрушит всё – в этом нет никакой проблемы. В любом случае, весь это хлам мертв и не нужен. Гайдар именно так и говорил: “Научные учреждения могут подождать! Северные районы нам не нужны! Старое поколение виновно...”. Парадокс этих лет в том, что они строили капитализм чисто большевистскими методами. Большевик – это человек, для которого важна цель, а средства безразличны.»

Многие члены ельцинского правительства часто говорили о своей стране с такой ледяной отстраненностью, что можно было подумать, они описывают чужой народ. “Японцам и немцам [после поражения во Второй мировой] было проще, потому что их промышленность была разрушена, они жили под оккупационным режимом и уже было сделано достаточно чтобы расчистить грунт и можно было строить заново”, говорил мне Ясин. “К сожалению, Россия не в таком положении”» [22]

«Творческая интеллигенция» отличалась от коллег и единомышленников из экономического сектора не менее, если не более антинациональным и антигосударственным настроем. Список цитат и примеров может занять не один десяток страниц и заслуживает отдельного, более развернутого исследования. Отметим лишь, что именно либеральное пораженчество стало одной из причин неудачного окончания первой военной кампании в Чечне 1994-1996 годов.

Первое десятилетие XXI века стало временем усиления российской государственности, определенного восстановления позиций страны на международной арене, обращения к традиционным культурно-историческим устоям. У либералов, занявших жестко оппозиционную по отношению к власти позицию, такого рода политика вызывала и вызывает крайне негативные эмоции.

Их настроения вошли в резонанс с планами международных наднациональных сил и структур, ставящих перед собой цели демонтажа института национальных государств, уничтожения любой национальной и культурной идентичности как феномена, окончательного разрушения традиционной семьи, как и любых других остатков традиционности, а в итоге – превращения всех жителей Земли в обезличенных потребителей с хаотичным сознанием и без намека на любую привязанность к мысли, крови и почве.

Данные структуры обладают гигантской ресурсной базой, поэтому российские либералы, несмотря на кажущуюся слабость и «гонимость», стали уже не просто самостоятельным разрушительным классом, а частью международного либерально-нигилистического Интернационала, вместе, например, с печально известным французским журналом Charlie Hebdo.

К сожалению, структуры государственного управления России достаточно сильно инфильтрованы представителями описываемого класса, а чиновники с государственным складом мышления долго смотрели на либералов с некоторой снисходительностью, в результате чего СМИ и другие публичные общественно-политические площадки до сих пор подвержены сильнейшему воздействию вируса русофобию. Особенно наглядна проблема высветилась в связи с возвращением Крыма и террористической войной Украины против Новороссии.

Однако сложившаяся ситуация имеет и положительный аспект. Ненависть либералов к России и ее народу стала прозрачна и понятна, пожалуй, как никогда в нашей истории. Именно поэтому слова В. Путина о национал-предателях являются не фашизмом и намеком на грядущие репрессии, как это пытается представить либеральная оппозиция, а открытой и недвусмысленной постановкой вопроса, что, как известно, является первым шагом на пути к его решению.

http://www.riss.ru/analitika/4199-genezis-nepriyazni-otechestvennykh-liberalov-k-rossii-popytka-analiza