Пути к Мюнхену: «политика умиротворения», проводимая пособниками и сообщниками

Группа {Энтони} Идена соглашалась, что {в 1938 г.} миллионы немцев охотно саботировали бы ради нас работу на Гитлера, если бы мы им дали шанс. Маурис Коулинг

Власть Гитлера могла быть абсолютно востребована провидением для установления такого миропорядка, который Британия никогда бы не осмелилась осуществить столь кровавым путем, но, возможно, лучше всех подходила для претворения его в жизнь.

Г. Уилсон-Найт

По тем же мотивам — в частности, из-за антипатии к альянсу французских союзников с Советской Россией — британский консервативный истеблишмент в 1936 г. отверг и принятый Лигой наций принцип коллективной безопасности (статья XVI) — обязательство вступаться за жертв агрессии. (Несмотря на то, что Британия подписала этот документ, Невилл Чемберлен заявил: Британская империя ни при каких обстоятельствах не может быть вовлечена в войну «лишь из-за противоборства маленькой нации... своему могущественному соседу». Равноправие государств и право наций на самоопределение — принципы, провозглашавшиеся Лигой наций, — противоречили древней британской традиции, гласившей, что в этом мире англичане — избранная Богом нация[1].) /247/

Принцип же, принятый Лигой наций, а также акцент на соблюдении нравственных норм в международных отношениях означали — для большей части консервативного большинства в парламенте Англии — «превращение Лиги наций в антифашистское военное учреждение». Что могло — и британское правительство заявляло об этом открыто — «втянуть нас в акции содействия России против Германии»[2].

Впервые Невилл Чемберлен выступил против действий Лиги наций в 1932 г., когда ее члены хотели остановить агрессию Японии против Китая. Невилл Чемберлен предположил, что «люди, восхищающиеся Лигой наций, почти наверняка чокнутые и либералы». А в феврале 1938 г., еще до начала экспансии Третьего рейха, он же провозгласил, что не стоит обманывать малые нации, уверяя их, будто Лига наций защитит их от агрессии[3]. Ведь в конце концов союзы — в том числе и Лига наций — должны были служить защите Англии, а не тому, чтобы Англия защищала кого-то другого... Таким образом подразумевалось, что расистская империя имеет безусловный приоритет перед «интернационалистско-гуманистической» Лигой наций, вдохновителем создания которой были США.

К тому же, гитлеровская Германия вышла из Лиги наций еще в октябре 1933 г. И правящий истеблишмент Англии сразу же начал обхаживать воистину почитаемых британцами фашистских властителей, обладавших огромным авторитетом и популярностью, поскольку они не вели себя как антиимпериалисты... «Паутина иллюзий», то есть коллективная безопасность и Лига наций, для имперской Британии стали теперь бесполезными. Зато Гитлер для огромного числа англичан в 1938 г. был «расовым патриотом», и не только для консерваторов: «враг коммунизма... он выражал чувства, разделяемые англичанами — и стремился стать союзником Великобритании»[4].

Начальники штабов британских вооруженных сил были готовы признать и его экспансию в Юго-Восточной Европе, пока Гитлер не давал поводов подозревать себя в намерениях напасть на Британскую империю. (Даже после того, как Британия объявила войну фашистской Германии, английский начальник Генерального штаба генерал Айронсайд хотел, чтобы его помощником был назначен видный член Британского союза фашистов генерал-майор Фуллер.) Военный советник сэр Морис Харки пошел еще дальше — он заявил: «Нельзя отрицать того, что скоро нам может стать выгодно соединить свою судьбу с Германией и Италией».

Маурис Коулинг, английский историк, изучавший влияние Гитлера на политику Великобритании, (цитируя Идена) отмечал, что именно у начальников штабов проявлялось «инстинктивное желание прыгнуть на подножку к диктаторам» — склонность, которую «рационализировало» представление о военной «слабости» Англии[5]. /248/ Это означает, что и для британского военного истеблишмента, боящегося демократии, неотразимая притягательность контрреволюционных диктатур была рационализирована с помощью технических уловок — постулирования военной слабости Англии.

Утверждение о военной слабости Англии в 1938 г. (как удобное «обоснование» ее систематической и последовательной прогитлеровской политики, популярной в стране «политики умиротворения», которая и дала Гитлеру возможность развязать в 1939 г. вторую мировую войну) благодаря непрерывному и монотонному повторению в течение десятков лет — во всяком случае, в средствах массовой информации — в конце концов стало аксиомой. Между тем очевидно (это ясно сознавали и современники), что в сентябре 1938 г. Великобритания (вместе с тогдашними союзниками ее и Франции) была в военном отношении намного менее слабой, чем (вместе с союзниками, оставшимися у нее год спустя) в момент объявления ею войны Третьему рейху[6] — 3 сентября 1939 г., когда вооружение Великогермании, согласно Герингу, достигло максимального уровня[7].

Между тем в Англии утверждение о «слабости» считалось неопровержимым[8]. Его ложность подтверждали и авторитетные немецкие военные историки. «Британское правительство было... конечно... осведомлено..., что в момент развертывания немецкой армии против Чехословакии Германия была не в состоянии даже укомплектовать гарнизонами полевые укрепления, возведенные на Рейне, в Пфальце, в Саарской области и в Айфеле..., что на весь западный фронт... можно было выставить не более... семи немецких дивизий». Ведь в сентябре 1938 г. на стороне Англии, помимо Франции, были (связанные прямыми или косвенными союзными обязательствами) Чехословакия как союзница Франции (с высокоразвитой военной индустрией) и Советский Союз (а часть гитлеровских ВВС еще была отвлечена на борьбу с Испанской республикой).

По сообщению Кейтеля, у Великогермании в сентябре 1938 г. было менее 50 дивизий, у Франции — 100, у Чехословакии — 40 дивизий[9]. Гитлер в случае войны с Чехословакией очень опасался чешских воздушных налетов на промышленные районы Саксонии[10]. Он отмечал, что взятие чешских долговременных укреплений «{было бы} делом очень тяжелым и стоило бы нам много крови...»[12]. По профессиональной оценке Кейтеля, в 1938 г. у вермахта было недостаточно сил, чтобы прорвать линию укреплений Чехословакии[13]. «Захваченной в Чехословакии военной техникой можно было вооружить две дюжины пехотных дивизий» Гитлера[14] — то есть половину всех дивизий Великогермании в 1938 г. /249/

В 1939 г. Германии — в результате стараний Чемберлена (1938) — досталось 600 чешских танков (производства заводов «Шкода»), свыше 1500 самолетов, 43000 пулеметов, 500 полевых орудий (с тремя миллионами единиц боеприпасов), около миллиарда единиц боеприпасов к стрелковому оружию — по утверждению самого Адольфа Гитлера[15]. Йодль потом заявлял, что в 1938 г. немецкий вермахт не справился бы с вооруженными силами Франции и ее чешских и польских союзников. «Подобная авантюра... могла закончиться только самым сокрушительным поражением», — писал о войне на западной границе штабной генерал Зигфрид Вестфаль[16]. Подобные опасения своего генштаба Гитлер опровергал соображением, что союзники не станут воевать[17].

Во всяком случае, к моменту, когда в 1939 г. Англия объявила войну, на ее стороне оставалась только Франция (причем Гитлер больше не был связан военными действиями в Испании). Потворство экспансионистским притязаниям Третьего рейха в течение предыдущего года стоило Англии (и Франции) военной поддержки Красной Армии — чего, естественно, не могло компенсировать трехнедельное сопротивление польского войска.

Для объяснения такого итога британской внешней политики Невилла Чемберлена вновь и вновь, однообразно и постоянно, повторяют следующий довод: к тому моменту, когда Чемберлен выдал Чехословакию, Советский Союз увязал выполнение своих обязательств по отношению к ней с соответствующим военным вмешательством Франции*.

Целый набор казуистических рассуждений на эту тему приводит, например, в контексте своей апологии Чемберлена венгерский историк Джон Лукач. Но даже у него можно найти текст заявления от 21 сентября, сделанного от имени Советского Союза («Советский Союз готов в соответствии с советско-чехословацким договором о взаимной помощи оказать Чехословакии немедленную и действенную помощь в случае, если Франция, верная своим обязательствам, окажет соответственную помощь»[18]

<Ср.: «Только третьего дня чехословацкое правительство впервые запросило советское, готово ли оно, в соответствии с чехословацким пактом, оказать немедленную и действенную помощь Чехословакии в случае, если Франция, верная своим обязательствам, окажет такую же помощь, и на это советское правительство дало совершенно ясный и положительный ответ». Из речи председателя советской делегации М. М. Литвинова на пленарном заседании Ассамблеи Лиги наций 21 сентября 1938 г. // Документы внешней политики СССР. Т. 21. М.: Политиздат. 1977. С. 509 (прим. перев.)>).

* Именно эту увязку советской военной помощи Чехословакии с помощью французской по традиции принято изображать как обходный маневр Москвы, как уловку, чтобы ускользнуть от выполнения обязательств по этому договору о взаимопомощи. И поэтому уже тогда соответственно настроенная пресса обычно умалчивала (как и Лукач, который ни разу не упоминает об этом на 878 страницах своего труда), что договор о взаимной помощи, заключенный между Чехословакией и Советским Союзом 16 мая 1935 г., обязывал Советский Союз оказать военную помощь Чехословакии при условии, что таковую окажет Франция (в соответствии с договором о взаимопомощи между Чехословакией и Францией)[19].

Далее, всегда отмечается (как выражение намерений Сталина не оказывать помощи Чехословакии) оговорка Советского Союза (у которого тогда не было общих границ ни с Чехословакией, ни с Германским рейхом) о необходимости согласия Польши (или Румынии) пропустить Красную Армию. Как будто эти императивы, связанные с самыми элементарными географическими соображениями, не были превосходно известны обеим сторонам уже при заключении договоров о взаимопомощи. Как будто возможность прохода Красной Армии ради выполнения союзнических обязательств не зависела от воздействия на Польшу и Румынию со стороны Франции и Англии. Потому-то Советский Союз — предусмотрев это в тексте договора — и обусловил свою военную помощь Чехословакии выполнением Францией своих обязательств о помощи (прим. автора). /250/

(Но со своей стороны Чемберлен оказывал на французское правительство — которое в военном плане могло рассчитывать лишь на английскую поддержку — сильнейшее личное давление, добиваясь, чтобы союзные обязательства по отношению к Чехословакии не были выполнены. Он намеренно препятствовал французскому выступлению на стороне Праги, и не только тем, что уже 12 марта 1938 г. отказался гарантировать Франции поддержку со стороны Англии при выполнении союзных обязательств перед Чехословакией. Британский историк Р. Сэтон-Уотсон, изучавший эти события, подчеркивал, что «хотя Великобритания не имела никаких обязательств {по отношению к Чехословакии}, она делала все возможное, чтобы Франция не выполняла своих союзных обязательств»[20].

Несмотря на это, 26 сентября 1938 г. французский главнокомандующий Гамелен доложил о том, что Франция могла бы атаковать Германию с запада (где у Франции было 23 дивизии, а у Германии — только 8) и выбить немецкие войска из Чехословакии. На следующий же день лорд Галифакс послал телеграмму, в которой требовал проинформировать французское правительство об отношении Англии к этому вопросу. «Мы верим, что они не станут нападать на Германию...

Если нам не избежать участия в войне, то, по крайней мере, нам не следует разворачивать серьезную военную кампанию или предпринимать какие-либо меры для спасения Чехословакии». А 30 сентября 1938 г. чешский министр Вавречка заявил, что Чехословакия не обратилась за помощью к Советскому Союзу в одностороннем порядке, опасаясь, что их борьбу могут воспринять как борьбу на стороне большевиков. «И тогда, возможно, вся Европа будет вовлечена в войну против нас и России»[21].) /251/

Однако мы оставим в стороне вопрос о том, явились ли сомнения Невилла Чемберлена в готовности Сталина прийти на помощь чехам и их западным союзникам в случае, если осенью 1938 г. разразится война, причиной согласия Великобритании уступить без борьбы ради выполнения якобы «последней территориальной претензии в Европе», выдвинутой Гитлером. Это утверждение не нуждается в опровержении уже потому, что документально установлено: британское правительство вообще не желало вступления Советской России в войну ради защиты союзной Чехословакии и даже «какого-либо вмешательства Соединенных Штатов»*.

* Гитлеру докладывали, что в США во время «чешского кризиса» идея европейской войны была очень популярна[22]. Согласно Колину Россу, в то время якобы «сотни тысяч [sic]... американцев охотно отправились бы в Европу, чтобы принять участие в войне». Только после британско-французских уступок, по его словам, в Америке утратили интерес к Старому Свету (прим. автора).

(Британия высказалась даже против американской инициативы провести в 1938 г. конференцию по проблемам международных отношений с участием США и Советской России. Целью конференции должно было стать объединение мировых усилий в противостоянии режимам Гитлера и Муссолини, обсуждение причин напряженности в международных отношениях и разрядка ситуации в Европе. Это вызвало возражения тори, считавших, что подобные мероприятия «могут сильно раздражать {фашистских} диктаторов».

По этой же причине Чемберлен крайне негативно отреагировал на «достаточно нелепые предложения» Рузвельта, на «принципы, которые могут оказаться... не по вкусу диктаторам». Британский премьер-министр отлично понимал, что идеи Рузвельта грозят расстроить английские планы по соглашению с диктаторами, «которые могут усмотреть в происходящем очередную попытку демократического блока продемонстрировать их неправоту». К тому же Чемберлен терпеть не мог «бесконечных разговоров о моральных принципах»** и испытывал «почти нестерпимое презрение к американцам {а не только к русским}».

Естественно, что тогда он не стал разглашать предложения Рузвельта, а его советник, сэр Уилсон, назвал их «сущим вздором». Вскоре и министр иностранных дел лорд Галифакс выказал поддержку «делу Британии», предупреждая об опасности «размягчения мира..., обманутого льстивыми речами [американского] либерального идеализма» — а не только коммунизма[23].)

Уже предшественник Невилла Чемберлена на посту премьер-министра, тоже консерватор, Стэнли Болдуин в 1936 г. рассуждал следующим образом: в случае войны Великобритания «может разбить Германию с русской помощью, но ведь это приведет только к большевизации Германии»[24]. И еще откровеннее Невилл Чемберлен мотивировал предательство чешской демократии в следующих словах: было бы «катастрофой, если бы Чехословакия была спасена благодаря советской помощи»[25]. /252/ Не кто иной, как президент Чехословакии Эдвард Бенеш, вспоминал, что Запад не выдал бы его страну в 1938 г., если бы главной целью Запада не была как можно более полная изоляция Советского Союза[26].

Разве не лорд Ламингтон именно решающей осенью 1938 г. предостерегал, что решение вступиться за Чехословакию «отдаст Европу во власть массе недочеловеческих существ» («subhuman beings»)[27]? Правда, этот защитник политики мистера Чемберлена был известным фашистом. Однако один видный английский историк отмечал, что до марта 1939 г. внешнеполитические позиции британских фашистов не отличались от позиций Невилла Чемберлена[28]. А это в конечном счете означает, что официальная политика Невилла Чемберлена в отношении Германского рейха перестала соответствовать подходу английских фашистов только после аннексии Гитлером «остатка Чехии».

Фашисты в Англии настаивали на продолжении прежней европейской политики консерваторов и после того, как последние (после вступления Гитлера в Прагу в 1939 г.) были вынуждены отказаться от своей прежней линии. Сэр Освальд Мосли явно и демонстративно выражал идею отказа от политики европейского баланса сил и сосредоточения на заморском империализме[29]. А его Британский союз фашистов отстаивал мысль, что «умиротворение» Европы Гитлером способен был осуществить только Чемберлен.

Английские фашисты славят последнего и по сей день. Так, фашистский капитан Мол Рэмзи категорично заявляет, что если бы не вмешательство мирового еврейства, то Британию миновала бы и вторая мировая война, и ее последствия[30]. Невилл Чемберлен (по словам американского посла Джозефа Кеннеди) утверждал, «что Англию принудили воевать Америка и мировое еврейство»[31]. (Доказано, что мистер Чемберлен предпочел бы держать Соединенные Штаты подальше от «своих» европейских дел — пусть он даже и не столь откровенно, как английские фашисты, высказывался о «дерзких речах» Ф. Д. Рузвельта, направленных «против Британской империи».)

Вероятность подобных высказываний в устах Чемберлена подтверждается и заявлением его соратника по консервативной партии лорда Бивербрука (от 9 декабря 1938 г.), что «евреи могли бы втянуть Англию в войну... Их политическое влияние направлено на то, чтобы подталкивать нас в этом направлении»[32]. Ведь именно Бивербрук пытался (во имя империи) удержать Чемберлена от объявления войны (в защиту Польши). /253/

Англия обещала оказать военную поддержку не Чехословакии, единственной демократической стране в тогдашней Восточной Европе (государству, в котором этнические меньшинства имели больше прав, чем в каком-либо из созданных (или расширившихся) в 1919 г. государств, стране, где и судетские немцы долгое время входили в центральное правительство), а Польше — стране с авторитарным, даже полудиктаторским режимом, милитаристской Польше, отнявшей силой (либо угрозой применения силы) земли у всех соседних народов — как у немцев, так и у украинцев с белорусами, как у литовцев, так и у чехов*.

* Часть Силезии Польша отобрала у немцев, Вильно — у литовцев в результате вооруженного нападения, большие части Западной Украины и Западной Белоруссии — у России (пришедшей в упадок после мировой и гражданской войн), а Тешинскую область — у Чехословакии (которую Англия оставила без помощи) (прим. автора).

Таким образом, заявление посланника Великобритании в Берлине сэра Невилла Гендерсона его польскому коллеге: «Немцы правы, утверждая, что из-за негибкости чехов единственным эффективным средством остается применение силы»[33] — вполне последовательно в своем цинизме. Стоит также заметить, что сэр Гендерсон отзывался о чехах как о «свиноголовой расе». (Даже автор весьма панегирической биографии Чемберлена мистер Фейлинг воспроизводит клевету, которую в 1938 г. распространяли о Чехословакии консерваторы. Так, он утверждает, что Чехословакия была «отчасти полицейским государством», а «расовые конфликты неизбежно породили целую систему шпионажа... Практиковалось заключение в тюрьму без суда и следствия... Суровая цензура в печати свидетельствовала... о том, что за неукротимые огни пылают внутри».)

Невилл Гендерсон видел опасность не в «господине Гитлере, а в чешских экстремистах». Таким образом, Гендерсон советовал своему правительству полную противоположность того, что так настойчиво предлагали немецкие военные — противники Гитлера: Эвальд фон Клейст, Гальдер и Остер. Он советовал уступить Гитлеру, чтобы «не провоцировать» его (sic)**.

** «Провоцированием» Гендерсон считал идею проведения плебисцита, который дал бы австрийцам возможность выбирать между Гитлером и независимостью — за несколько дней до аншлюса, когда Гитлер занял Австрию, чтобы не допустить такого плебисцита (прим. автора).

И потому этот последний представитель его британского величества в гитлеровском Берлине «главного врага» видел в «критической прессе». По его мнению, ситуация — давно предвиденная им — при которой евреи, журналисты и лондонские интеллектуалы (именно в такой последовательности) втянули бы Англию в принципиальный конфликт (с гитлеровской Германией), совершенно не отвечала британским интересам. /254/ В июне 1939 г. сэр Невилл Гендерсон признался Гитлеру, что Англия желает оставить за собой заморские территории, а Германии предоставляется свобода действий в Европе.

Ожидания этого английского патриота цитировали следующим образом: «Германии суждено властвовать над Европой... Англия и Германия должны установить близкие отношения... и господствовать над миром». За четыре дня до вторжения Гитлера в Польшу Гендерсон уверял фюрера, что он, сэр Невилл, «не может исключать... возможности заключения Британией {военного} союза с {нацистской} Германией». (Не зря же английская оппозиция называла Гендерсона «наш нацистский посол в Берлине». А в 1913 г. он был замешан в контрабанде оружия для заговорщиков в Ольстере.)

Гендерсон настаивал, что «центральный британский интерес — это империя». «А между Британской империей и Германским рейхом есть положительная идентичность... оба воплощают самоопределение... расы». «Достаточно лишь сказать, что факт расовой мотивации действий национал-социалистической партии... исключает всякий империализм» (Невилл Чемберлен).

1938 г.: как англичане спасли Гитлера от прусских генералов

Так и случилось: сохраняя мир, мы спасли Гитлера.

Сэр Невилл Гендерсон

По той же имперской британской «логике», согласно которой чехи сами были виноваты в постигшей их злой судьбе, для имперских англичан и немецкие заговорщики — противники режима являлись «предателями родины»[1]. С точки зрения хранителей Британской империи, оппозиция Гитлеру — их партнеру в деле сохранения расовой империи — была изменой в чистом виде, не говоря уже о попытке свергнуть Адольфа Гитлера (военный заговор Гальдера, Вицлебена и Остера). Во всяком случае, английская сторона выразила сомнение, не являются ли предателями такие высокопоставленные военные, как Эвальд фон Клейст, «который ищет за границей помощи в действиях против главы собственного государства...»[2]. Британское правительство «видело изменников родины... в представителях немецкого военного сопротивления, обратившихся к нему за помощью»[3].

Английский посол в Берлине 13 сентября 1938 г. уверял, что от речей некоторых его немецких собеседников «попахивает изменой [фюреру]». /255/ «Ни один немецкий противник Гитлера не мог быть другом Чемберлена... он всегда испытывал подозрение к “антинацистам”, приезжавшим в эту страну»[4]. Чемберлен же чисто инстинктивно не позволял «как-либо содействовать измене государству и родине», в смысле — измене Гитлеру, к последнему он питал более дружеские чувства, чем к прусским генералам, возлагавшим надежды на Англию. Таким образом, обращенная к Эвальду Клейсту мольба Бека: «Дайте мне надежную гарантию, что Англия вступит в войну в случае нападения на Чехословакию, и я положу конец этому режиму»[5] — была тщетной. Людвигом Беком двигал отнюдь не пацифизм, а понимание, что вести войну против союзников Чехословакии — дело безнадежное.

Согласно Эриху Кордту, «в то время гораздо меньше мужества требовалось, чтобы восстать против безумного приказа Гитлера — под аплодисменты большей части немецкого народа, чем выполнить приказ о нападении, после чего эти военачальники неминуемо и притом очень скоро попали бы на виселицу — ведь {тогда} такая судьба неизбежно постигла бы их после поражения от рук разъяренного и восставшего немецкого народа». (Это было еще до того, как пропаганда настолько обработала немецкий народ, что он уже не потребовал ответа за военное поражение и национальную катастрофу с тех, кто вверг его в это бедствие.)

Германия, по мнению Бека, стояла перед угрозой «не только военной, но и общенациональной катастрофы»[6]. Министр иностранных дел лорд Галифакс получил информацию о заговоре против Гитлера уже 7 сентября 1938 г. (от советника немецкого посольства Теодора Кордта)[7]. (Немецкая армия «была... готова свергнуть режим {Гитлера}, если западные державы окажут твердый отпор его насильственному экспансионизму... Он был бы... застигнут на пороге войны. В этом случае предполагалось, что Гитлер будет арестован после оформления приказа о нападении... и до первой перестрелки, чтобы его — с подписанным приказом в качестве улики — можно было передать имперскому суду для вынесения приговора».)

«Единственным результатом {ходатайства Клейста} было решение Невилла Чемберлена посетить Гитлера» (с целью уступок без борьбы) — причем (едва ли случайно) в тот самый день, на который военные намечали свое выступление. («28 сентября ударные группы были уже готовы напасть на имперскую канцелярию. Там еще не было предпринято никаких чрезвычайных мер {защиты}... Теперь можно было начинать в любой момент»[8]. И утром 28 сентября начальник штаба Франц Гальдер отдал стоящим в Потсдаме войсковым частям приказ идти на Берлин. /256/

К тому времени стало известно, что главнокомандующий фон Браухич не будет препятствовать перевороту[9].) «Приготовления группы Остера — Вицлебена — Гальдера к свержению Гитлера как раз переходили в решающую стадию, когда пришедшее днем 28-го {сентября} сообщение о предстоящей Мюнхенской конференции сделало их бессмысленными». Англия решила сделать ставку на Гитлера — а не на тех, кто собирался его свергнуть. Именно предупреждение о близком свержении Гитлера могло побудить английских политиков экстренно с ним сговориться[10]. Поставленный перед альтернативой: Гитлер или Пруссия, Чемберлен сделал выбор в пользу Гитлера, а не его противников. Они «ощутили себя брошенными британским государственным мужем, который пошел на поклон к гангстеру», — констатировал Петер Хоффман[11].

Напрасно генерал Эрих Хёпнер — с Первой лёгкой дивизией — стоял наготове в Тюрингии, чтобы преградить дорогу на Берлин лейб-штандарту СС Адольфа Гитлера[12]. Государственный переворот (в то время) «был бы одобрен народом». Шансы на успех были столь велики, как, пожалуй, никогда после[13]. Даже «среди напуганного и не желавшего войны населения — единственный раз за двенадцать лет {правления Гитлера} — дело доходило до настоящих волнений...»[14]. 27 сентября 1938 г. «во второй половине дня в Берлине к солдатам относились как никогда плохо; в рабочих кварталах можно было видеть сжатые кулаки, в центре люди демонстративно смотрели в сторону».

«С такими людьми я не могу вести никакой войны», — жаловался Гитлер, и министр пропаганды вторил ему: «Да, мой фюрер...». То было время, когда популярность Гитлера находилась в самой низкой точке, писал автор «Ненужной войны». А американский журналист Уильям Ширер отзывался об этом периоде, как о «самом сильном протесте против войны», который он когда-либо видел. Однако нашелся человек, выведший Гитлера из этой затруднительной ситуации — британский премьер-министр[15]

(«Из многих концов Германии доносились горячие мольбы: “Не уступать! На этот раз у Гитлера ничего не получится. Народ не хочет войны!”» — вспоминал немецкий политический деятель Венцель Якш. Для него — но не для Раушнинга и не для Гёрделера, не для истории — было «непостижимым, что... Чемберлен... игнорировал немецкую оппозицию... существование судетских немцев... — противников Гитлера... игнорировал “трагическую стихию покинутых”»[16].)

Целый ряд наблюдений современников подтверждает, что угроза войны (из-за «судетского кризиса») вызывала у населения серьезнейшую озабоченность и подавленность. /257/ Так, в одном донесении службы безопасности СС говорилось: «Мнение о превосходстве противника порождало пораженческие настроения, доходившие даже до выражения самой резкой критики в отношении “авантюристической политики” рейха». «Авантюризмом» считало эту политику большинство офицеров Гитлера, полагавших, что объявленная фюрером мобилизация была «военным запугиванием» с целью «дипломатического шантажа»[17].

«Перемены настроения вызывали такой пессимизм, что, например, представители интеллектуальных кругов стремились бежать из пограничных областей на западе, находившихся под угрозой. В некоторых местностях... с банковских счетов снимались значительные денежные сбережения... Тяжелое впечатление... еще более усиливала всеобщая депрессия, возникшая вследствие угрозы войны». «Часть населения больше прислушивалась к иностранной пропаганде и в результате еще более укреплялась в своем тотальном недоверии. Эти проявления пацифизма исчезли после Мюнхенского соглашения так же внезапно, как возникли во время кризиса»[18].

С другой стороны, в исследовании, озаглавленном «Война Гитлера и немцы», отмечается: «Негативное значение Мюнхенского соглашения... даже трудно переоценить... Мало того, что оно укрепило мнение Гитлера в правильности его экстремистской политики... оно еще и сделало из него почти что легендарную фигуру для немецкого народа». «Образ непобедимого создала ему только... {якобы} непостижимая нерешительность его будущих противников». Передача Судетской области без развязывания войны стала обоснованием «непогрешимости Гитлера в глазах его теперь полностью убежденных сторонников».

Лишь эта мирная передача обеспечила гром аплодисментов в ответ на уверенное утверждение Гитлера: «Я всё рассчитал». Ведь «соотечественники, до тех пор еще не полностью уверившиеся в национал-социализме, теперь поняли, что для другой государственной власти достижение такого успеха было бы немыслимо. ... Не подлежит никакому сомнению, что... события {сентября 1938 г.} дали новый импульс национал-социализму и еще более укрепили его позиции среди населения. Престиж фюрера поднялся еще выше, и даже самые упорные теперь начинают усваивать положительное отношение к новому государству»[19]. (Эти перемены затронули даже узников концентрационных лагерей, многие из которых стали стыдиться своего негативного отношения к режиму.)

Таким образом, «Чемберлен оказал Гитлеру не меньшую услугу, чем господин фон Папен в январе 1933 г.» (когда помог тому прийти к власти), — комментировала «Zurcher Zeitung» 22 сентября 1938 г.[20] /258/ Сгруппировавшихся же вокруг генерал-полковника Людвига Бека офицеров день Мюнхена лишил какой бы то ни было базы для сопротивления[20] перед лицом катастрофы, ставшей неминуемой: «Фюрера, признанного таким образом на Западе... не арестуешь; добрый народ никогда бы не простил генералам, если бы они попытались помешать Гитлеру и его гостю {Невиллу Чемберлену} добиваться... мира. Все было кончено»[21].

(«Гитлер теперь убежден, что ему позволено все. Теперь он думает, что все великие державы будут пресмыкаться перед ним», — заключал один наблюдатель[22]. А ведь всего за год до этого Гитлер не чувствовал себя настолько уверенно. Глава СС Генрих Гиммлер также высказывал свои опасения подчиненным: «Нам нужно больше концлагерей... 30 дивизий “Мертвой головы” образуют ядро... более крупных сил, которые потребуются нам для гарантирования внутренней безопасности и полного контроля над народом»[23].)

В связи с ситуацией, сложившейся в начале осени 1938 г., Генрих Гиммлер говорил о применении СС для подавления внутреннего сопротивления, а то и о гражданской войне в Германии (никогда больше за весь период существования Третьего рейха он не делал подобных заявлений): «Если бы началась эта война... мы бы выиграли ее. Правда, проявив такую жестокость и выказав такую железную волю, каких Германия еще не видела. Я могу гарантировать, что, пока я руковожу СС, внутри страны во время войны не будет ни одного человека, который хотя бы мысленно совершал революцию.

Потому что такие люди сначала познакомятся с нами... Без всякой пощады... Потому что я, не дрогнув, уложил бы тысячу человек в городе. Я сделал бы это и ожидал бы от вас, что и вы это исполните»[24]. В первую очередь этот призыв был направлен против коммунистов. Гиммлер предвидел, что «широкие массы нашего народа... в ближайшие годы и десятилетия будут уязвимы для яда большевизма... распространяемого во все новых формах». «Здесь обнаруживается, что — несмотря на успехи национал-социализма — Гиммлер всегда питал глубокое недоверие к лояльности немецкого народа»[25].

Как, впрочем, и мистер Чемберлен, питавший недоверие к лояльности немцев к делу белой расы, за которое стояла Британская империя. Это стало ясно, когда в беседе с премьер-министром его британского величества (о риске развязывания войны в случае, если не будут удовлетворены «последние территориальные требования» Гитлера в Европе) Гамелен, верховный главнокомандующий вооруженными силами союзной Франции, упомянул о подготовке немецких генералов к свержению Гитлера, на что Чемберлен ответил: «Кто нам гарантирует, что Германия после этого не станет большевистской?»

Поставить такой вопрос значило ответить на него. /259/ Под ответом мистер Чемберлен разумел естественную для него альтернативу: если именно Гитлер предлагает гарантировать стабильность Британской империи, то плата в форме стабилизации гитлеровского имперского режима кажется премьер-министру Великобритании вполне справедливой. Не случайно его министр по делам Индии лорд Зетланд[26] сомневался, не создаст ли какой-то «другой немецкий режим еще больше проблем»[27].

Намерения, мотивы и результаты «умиротворения» Гитлера со стороны Чемберлена были настолько однозначны и очевидны, что еще в 1946 г. — пусть не в самой Германии, а в Швейцарии — нашлось издательство, согласившееся напечатать книгу одного немца — свидетеля событий, уже тогда отважившегося описать, как Чемберлен в сентябре 1938 г. спасал Гитлера от немецких генералов[28]. А в 1953 г. в консервативной лондонской газете «Sunday Express» британский журналист Ян Колвин напомнил, как немецкие генералы пытались объяснить английскому министру иностранных дел лорду Галифаксу, что твердость Великобритании способствовала бы свержению Гитлера офицерами его собственного генштаба в том же сентябре 1938 г. — как только Гитлер вверг бы Германию в войну. Колвин вспоминал и об официальном ответе, который он получил тогда от британского поверенного в делах из Берлина: «Никто не должен создавать впечатления, будто британское правительство интересуют переговоры с кем-либо, кроме законного правительства Германии»[29].

Генерал Гальдер был уверен, что, если бы Англия выразила готовность ответить насилием на насилие, Гитлер «спасовал бы». После того, как невозможно стало скрывать сведения, полученные на допросе Гальдера, коммунистическая газета «Daily Worker» вышла с заголовком «Как тори спасли Гитлера в 1938 г.» (13 сентября 1945 г.). Даже в глазах консерватора Карла Гёрделера[30] (который вовсе не был ни яростным сторонником демократии, ни противником капитализма) «Невилл Чемберлен и его клика сами были своего рода фашистами», желавшими «при помощи национал-социализма» спасти свою «систему получения наживы»...[31]

И эту оценку со стороны мученика немецкого национального сопротивления (которую Герхард Риттер охарактеризовал как «странную»; «однако при ближайшем рассмотрении не такую уж нелепую» — по Б. Вендту)[32] вовсе не следует считать особым преувеличением. В самой Британии подобные оценки (особенно со стороны лейбористов) не казались чем-то неслыханным уже начиная с 1938 г. /260/ Ведь как-никак мистер Чемберлен предпочел дело Адольфа Гитлера делу прусских генералов-заговорщиков, — в то время, когда (задолго до истребления Гитлером евреев и цыган) в концлагерях Третьего рейха томилось немногим менее четверти миллиона немецких оппозиционеров*. Не в последнюю очередь (а скорее всего в первую) это были немецкие коммунисты.

* По данным самого Генриха Гиммлера, в начале ноября 1937 г. в концлагерях Дахау и Заксенхаузене содержалось по 6000 заключенных, в Бухенвальде — 8000, т. е. 20000 только в этих трех лагерях. («Я убежден, — хорошо, когда наконец выскажешься до конца, — что в случае войны мы этим не обойдемся», — восклицал Гиммлер.) И это уже после стабилизации режима.

Подчиненному Гиммлера Рейнхарду Гейдриху приписывают введение порядка, в соответствии с которым после полугодового заключения в концлагере узника освобождали. Таким образом, в 1937—1938 гг. только в трех названных концлагерях побывало 40000, а с января 1933 г. до конца 1938 г. — 240000 арестантов. Согласно Вернеру Мазеру, до начала войны в общей сложности «около миллиона немцев... познакомилось с лагерями в качестве заключенных» (прим. автора)[33].

Именно это и сделало Гитлера в глазах влиятельных лиц в Англии самым надежным оплотом против большевизма — т. е. против его влияния на английских подданных из чуждых рас, влияния, ослаблявшего империю. В то же время за планами путча, замышляемого прусскими генералами — врагами Гитлера, этим влиятельным лицам мерещилась опасность большевистского хаоса, крах дисциплины и порядка. По сравнению с этим Третий рейх как гарантия порядка — т. е. систематизированности субординации — с его государственной идеологией, базировавшейся на самой радикальной расовой иерархичности, для англичан-тори был гораздо более приемлем. И «Гитлер... мог бы — при правильном обхождении с ним — даже оказаться “хорошим парнем”»[34] (sic).

(«Умиротворение» Гитлера должно было — как утверждает автор книги «Политическая экономика умиротворения» — сохранить суть «британского образа жизни». Провал этой политики в конечном счете похоронил и сами «джентельменские ценности». Британский образ жизни вращался вокруг загородных домов на Итон сквер, которые нужно было спасать от войны, грозившей превратить эти фешенебельные дома в квартиры, вращался вокруг отеля Дорчестер, который нужно было спасать от угрозы перехода его в случае войны в руки туземцев, арабов. Ведь «британский образ жизни», который следовало защищать, ограничивался «джентльменскими ценностями» праздного английского класса[35].

Даже личный секретарь лорда Галифакса отметил, что «настоящими противниками перевооружения являются богачи из партии {консерваторов}, опасающиеся обложения налогами. /261/ Ведь любая война, независимо от того, проиграем мы ее или выиграем, погубит богатые праздные классы, которые вследствие этого выступают за мир любой ценой»[36]. В этом свете «расчетливого премьер-министра» с его «политикой умиротворения» подозревали — и не только в Государственном департаменте США — «в том, что он является пособником эгоистических финансовых интересов тех, кому особенно выгодно было заключить сделку с Берлином и Римом»[37].)

Хильдебранд установил, что Чемберлен вынужден был пойти навстречу Гитлеру — а потом и уступить ему — «чтобы сохранить империю и {британское} общество, какими они были в то время. Поэтому для него не было альтернативы консервативной «политике умиротворения». Это-то и завело Англию в тупик, в конце которого находилась война»[38].

Однако и после аннексии Гитлером «остатка Чехии» (которой Великобритания торжественно давала гарантии), в июле 1939 г., в британской прессе встречались заявления, что Англия поступила бы правильно, последовав примеру Германии — «в духе общей крови и общих интересов». Предлагавший это журнал «New Pioneer» (при его имперско-патриотической позиции) уверял, что он отстаивает интересы «лучших представителей» Британии, отвечающих традиции паблик-скул — образца элитарного воспитания, которому подражали гитлеровские «наполас». Не случайно именно в этот период (сразу после того, как восхищение англичан гитлеровской Германией и сотрудничество с нею достигло высшей точки) деятельность британских паблик-скул меньше, чем когда-либо, подвергалась критике.

Когда же Третий рейх, вместо того чтобы (как планировалось) служить интересам Британской империи, вступил с ней в войну, прозвучал упрек: «Если бы паблик-скул формировали у своих выпускников настоящее социальное сострадание... меньше бы людей {из находящихся у власти в Англии} предпочли бы принести в жертву Испанию, Чехословакию, Францию... вместо того, чтобы обратить свой взор к возможностям социального прогресса у себя на родине».

Ведь утверждалось, что важнейшим «союзником фашизма был {классовый} снобизм... разлагающий англичан»; сословный «снобизм, выпестованный паблик-скул»[39]. (Паблик-скул не только «с подозрением относились к воображению и интеллекту; находить решения также никак не полагалось... С проблемами нужно было обращаться свысока, с легкой руки... Все они были неискренни», — писал Рауз[40]. Исходя из этих фактов, можно с легкостью понять, почему Невилла Чемберлена не устраивала четкая формулировка идеологических мотивов его «политики умиротворения».) /262/

В 1940 г., в преддверии катастрофы, в свет вышла книга «Barbarians and Philistines», содержавшая обвинения в адрес британской педагогики. «Мы {британцы} пребываем там, где мы есть... во многом благодаря привилегированной системе образования правящих классов... Господствующий класс оставил за собой — использовав для этого систему образования — доступ к привилегированному положению, подорвав тем самым... движение в сторону демократии». «Мы ведем войну с авторитаризмом {а по сути с тоталитаризмом}, в то время как большинство учеников любой паблик-скул в Англии... проголосуют скорее за авторитарную систему, чем за демократическую... И так готовили выпускников {паблик-скул}, офицеров, колониальных чиновников» — это была подготовка для авторитарной системы, «где не было места демократии». Так и произошло: люди сражались не за демократию, а за свою страну, причем те, кто стремился к господству и владычеству, сохраняли свои привилегированные позиции.

Английские «властелины» узнавали в своих нацистских визави дух собственного духа. В ценностях, культивировавшихся в Третьем рейхе, можно было узнать установки, систематически прививавшиеся их собственным, английским элитарным воспитанием: следует быть элитой в элитарной же нордическо-англосаксонской расе, обладать волей к власти, привычкой повиноваться (и приказывать), отдавать предпочтение мускулам перед интеллектом, презирать людскую чувствительность — вот исконные ценности воспитанников английских паблик-скул. Это узнавание и объясняло высокую оценку Гитлера британскими властями, которая нашла свое воплощение в содействии англичан экспансии Третьего рейха. В этом была экзистенциальная подоплека того, что обычно объясняется стремлением британцев использовать нацизм в качестве защитного бастиона расовой империи Англии от большевистской угрозы.

Как непобедимость союзников так и не была использована ради окончания войны в сентябре 1939 г.

Мы подвели их {поляков} и позволили им погибнуть, не предприняв ровным счетом ничего для их спасения.

X. Далтон

Но и позже функционирование этого бастиона не вызывало серьезных нареканий: «Сэр Сэмюэль Хор... обронил реплику, что после дальнейшего сближения четырех великих европейских держав {Великобритании, Великогермании, Италии и Франции} они могли бы... даже взять на себя гарантию противодействия Советской России», — так было сказано в сообщении, поступившем в Берлин 31 октября 1938 г.[1] /263/ А уже на следующий день лорд Галифакс выразил пожелание, чтобы при «возможной немецкой экспансии на Украину Франция — и мы — не позволили бы России втянуть нас в войну с Германией». Через три недели (24 ноября 1938 г.) Невилл Чемберлен получил из Франции успокоительную весть: немецкое «выступление с целью отделения Украины» не обяжет Францию выполнять союзные обязательства по отношению к Советскому Союзу.

Таким образом, британский поверенный в Берлине уже в Николаев день (6 декабря) 1938 г. мог передать в Лондон, что ближайшая цель {Берлина} на 1939 г. — создание независимой от русских Украины под немецкой опекой[2]. Соответственно и его немецкий коллега в Лондоне 4 января 1939 г. мог передать «приятное» сообщение: «Если с немецкой — в том числе и военной — помощью, под предложенным Германией лозунгом «Освобождение Украины от власти большевистского еврейства», будет создано украинское государство, британское общественное мнение стерпит это».

Секретарь сэра Кадогана, служившего в министерстве иностранных дел, мистер Глэдвин Джебб подтверждал, что «в случае, если Германия испытывает потребность в дальнейшей “экспансии”, она всегда может рассчитывать на Украину». Ведь большая часть англичан полагала, что «ни с точки зрения морали, ни с точки зрения благоразумия нет необходимости препятствовать действиям Гитлера в Восточной Европе».

И вполне логично, что еще весной 1939 г. английский посол в Берлине сэр Невилл Гендерсон рекомендовал своему министру иностранных дел лорду Галифаксу дать Гитлеру возможность заняться «освоением» Украины (уже после того, как на это был сделан намек на съезде нацистской партии в 1936 г.). Гендерсон считал, что во время «акции» Гитлера на Украине Великобритания должна сохранять нейтралитет[3].

Тем не менее позже, летом 1939 г., Англия пыталась добиться от Советского Союза, чтобы тот дал гарантии Польше, ее союзнице — гарантии помощи, если последняя подвергнется нападению и попросит о таковой[4]. Для самой Великобритании военный альянс был абсолютно неприемлем: «В таком случае Гитлер был бы загнан в угол. История с этого момента пошла бы по-другому», — писал один швейцарский историк[5]. Но для того чтобы добиться подобных гарантий от Советского союза, Англия — на основе взаимности — была бы вынуждена взять на себя аналогичные обязательства по отношению к России[6]. /264/

А это представлялось совершенно неприемлемым — понятно почему. (Из Министерства иностранных дел Англии так прокомментировали мотивы британского правительства (не разглашая, впрочем, широко эту точку зрения): «с одной стороны, кабинет желает получить гарантию помощи от русских, а с другой стороны — не брать на себя обязательств, которые заставили бы нас препятствовать экспансии Германии на Восток — в Россию»[7]. Британское правительство и в данном случае использовало политику двойных стандартов, оценивая свои действия с прагматической точки зрения, а действия русских — с позиций морали.

Так, 24 августа 1939 г. Чемберлен пожаловался представителям своего кабинета: «Это противоречит всем принципам чести — в то время как мы, ничего не скрывая, проводим переговоры с русскими, они за нашими спинами договариваются с Германией...»[8].) Понятно и почему даже в августе 1939 г., к примеру, полковник Мейнерцхаген, шеф британской службы разведки и контрразведки в Восточной Африке, ратовал за совместные действия с гитлеровской Германией[9].

После новых британских инициатив (предпринятых уже после объявления Англией войны гитлеровской Германии), при которых посредником в установлении контактов выступал американец, один немецкий дипломат сообщал: британцы стремятся сохранить Германию «в качестве пособника западных держав в действиях против России»[10]. 28 августа 1939 г. Гитлер уверил шведского посредника Далеруса: остается только выяснить, что предпочитает британское правительство — политический договор с ним или альянс. Он бы отдал предпочтение настоящему союзу с Великобританией[11].

(Один апологет внешней политики Гитлера вспоминал во времена Аденауэра, что еще 25 августа 1939 г. Гитлер предложил сэру Невиллу Гендерсону заключить договор, «обеспечивавший Британской империи немецкую помощь {15 дивизий — согласно Риббентропу} в любом месте, где бы она ни понадобилась»[12]. Гитлер явно имел в виду потребность в помощи Германии для укрепления власти белой расы над низшими расами, особенно цветными...) Через того же Далеруса лорд Галифакс 26 августа 1939 г. передал сообщение: «Мы постараемся сохранить дух, который выказал фюрер»[13]. Верно сказано, даже чересчур верно...

То, что британская сторона тогда не слишком усердствовала в противодействии Гитлеру, является неопровержимым фактом. Ведь посол его британского величества сэр Невилл Гендерсон заявлял из Берлина, что из всех немцев именно Гитлер умеренней всех в том, что касается Данцига и «польского коридора»...[14] /265/

Гитлер, в свою очередь, 14 августа 1939 г. заверил своих генералов, что французы не предпримут серьезного наступления в защиту Польши, поскольку Великобритания отказала им в поддержке. (Гарантии, которые Чемберлен пообещал Польше, звучали намеренно двусмысленно, оставляя «открытой дверь для второго Мюнхена. Но поскольку Гитлер не дал Чемберлену такой возможности, мы никогда не узнаем, сколько консерваторов поддержали бы эту сделку», — комментировали эти события в «American Historical Review».)

Более того: англичане уже предусмотрительно выяснили у Гитлера его планы на период после краха Польши[15]. Ведь и после нападения Германии на Польшу Невилл Чемберлен, похоже, «все еще не отказался от своей идеи некой Антанты со {своей} Германией» — правда, он не поделился этим замыслом с собственным министерством иностранных дел[16]. С другой стороны, Гитлеру было ясно, что его вторжение в Польшу будет иметь успех только в случае, если западные державы не проявят военной активности на его западном фронте[17]. Это сознавали и британские начальники штабов, когда принимали решение о невмешательстве.

В результате Британия не стала бомбить военные заводы Гитлера в Эссене под предлогом, что Германия не нанесла ударов ни по одному из гражданских объектов Польши. Такая резолюция была вынесена через три дня после того, как британское правительство было информировано о том, что Германия нанесла авиаудары по 26 польским городам, а число жертв среди мирных жителей перевалило за тысячу[18].

Именно это противоречие между настроением «союзников» и поляков определило приоритеты Гитлера. Он верно рассудил, что в случае его нападения на западные державы Польша, выступив в их поддержку, втянула бы его в войну на два фронта, тогда как при его нападении на Польшу ни Англия, ни Франция не выполнят своих союзных обязательств[19] — даже в тот промежуток времени, когда его вермахт будет скован на восточном фронте. Ведь в случае войны на два фронта шансы Германии на успех в сентябре 1939 г. были почти столь же безнадежны, как и в сентябре 1938 г.

Для немецкого генералитета соотношение сил на западном фронте представляло собой самый настоящий военный кошмарный сон. Начальник штаба генералов Рунштедта, Кессельринга и Роммеля Зигфрид Вестфаль вспоминал: «У всех экспертов... волосы вставали дыбом, когда они думали о возможности французского наступления в самом начале войны. Им было непонятно, почему оно не начинается... Если бы французская армия {тогда} всеми силами перешла в наступление, она бы могла недели за две дойти до Рейна. Немецкие силы на западе были поначалу слишком незначительны, чтобы остановить французов». /266/

Напротив, Гитлер ясно видел, что (исходя из идеологических установок) чемберленовская Англия — вопреки самым элементарным военным соображениям — даже в случае перевеса сил над немцами на западном фронте не санкционирует наступления. Тот факт, что мистер Чемберлен не использовал уникальную возможность, которую западным державам давала гитлеровская игра ва-банк в Польше, остался для таких немецких генералов, как Кейтель, Зигфрид Вестфаль, фон Манштейн, Йодль и Вицлебен, непостижимым. Ведь они знали, что до победы над Польшей великогерманские вооруженные силы не в состоянии одновременно удерживать и западный, и восточный фронты[20].

На 1 сентября 1939 г. у союзников на западе было 2200 самолетов против 1000 у Гитлера (еще 2600 он послал на Польшу). Союзники могли в короткое время выставить на западный фронт 4,5 млн. французских солдат против всего 800 тыс. немецких. Превосходство в артиллерии также было на стороне французов[21]. А 30 августа 1939 г. британский кабинет был извещен*, что 46 союзным дивизиям на западной границе Германии противостоят только 15 немецких[22], 35000 французских офицеров — менее 10000 немецких, 3286 французским танкам — ни одного немецкого на западе в период польской кампании.

* Британский кабинет был извещен своей военной службой разведки и контрразведки, в которой начальником морского департамента был контр-адмирал Дж. А. Г. Труп, открыто выражавший симпатии к фашистскому генералу Франсиско Франко. Но даже полученные по этим профашистским каналам данные о люфтваффе Геринга Невилл Чемберлен в августе 1939 г. увеличил на 200%, прежде чем доложить их кабинету. Об этом сообщал Джон Кимш, ссылаясь на некий «безупречный источник», который он вынужден был оставить «неназванным», но сообщения которого якобы были подтверждены «одним высокопоставленным офицером» (прим. автора)[23].

Французский главнокомандующий Гамелен также подтверждал, что на тот момент силы французов в 3—4 раза превосходили немецкие силы[24]. Генерал Вермахта Лееб считал «Линию Зигфрида» «фасадом». Немцы еще 24 августа 1939 г. «опасались французского удара на Рур». Тогда он имел бы успех: на границах Франции и Голландии укрепления не были закончены. Генерал-полковник Вицлебен «видел», что — к началу сентября 1939 г. — немецкие линии не выдержат наступления союзников на западе[25]. По словам генерала Зигфрида Вестфаля, у вермахта на западе бензина и боеприпасов хватило бы всего на три дня боевых действий. Соответственно немецкие власти распорядились об «эвакуации угрожаемой пограничной зоны» — в частности, стариков и кормящих матерей[26].

И все-таки решение генштабов Англии (и Франции) осталось неизменным: даже во время концентрации сил вермахта в Польше они не отдали приказа наступать в восточном направлении[27]. /267/

В британском Комитете имперской обороны ни разу не обсуждали вопрос, следует ли после нападения Гитлера на Польшу вынудить Третий рейх воевать на два фронта. При этом члены комитета ни разу не проконсультировались с польским правительством. Его даже не ставили в известность...[28]. Тем самым правительство Польши — а ведь Англия давала ему гарантии — в военном отношении было списано мистером Чемберленом со счетов[29]. Британцы списали со счетов и 300-тысячную (в момент начала войны) армию Польши, пятую по величине армию Европы. Этим Англия предопределила судьбу Польши: для Великобритании «польский вопрос» был закрыт еще до того, как «из-за Польши» разразилась новая мировая война.

Напрасно призывы поляков о помощи — после шести дней неравной борьбы ставшие отчаянными — напоминали союзникам об уникальной ситуации на западном фронте, прежде чем туда был переброшен вермахт из Польши[30]. Поляки, которые с 1 сентября 1939 г., хоть и безнадежно уступая противнику в военном плане, из последних сил защищали свою страну, возлагая надежды на британские (и французские) заверения, что им не придется проливать кровь одним. И вот они истекали кровью без военной поддержки своих могущественных союзников, за которых продолжали сражаться и потом, на чужбине — например, в Нарвике (Норвегия) в 1940 г. и в Монтекассино в 1943 г. (а в 1996—1997 гг. они опять-таки добивались приема в западный союзный блок...).

Однако в сентябре 1939 г., воздержавшись от борьбы с Третьим рейхом на его западном фронте, Англия не только бросила на произвол судьбы своих польских союзников. Она, не использовав ради еще достижимой (и насколько можно судить — легкой) победы временную военную слабость Гитлера на западе в сентябре 1939 г., а также свое военное превосходство и удачную стратегическую ситуацию, позволила Гитлеру развязать почти шестилетнюю мировую войну, стоившую человечеству массовых жертв, истребившую миллионы и миллионы человеческих жизней. Англия Невилла Чемберлена — после того, как сама же объявила войну, — не предприняла военных действий, которые (по оценкам именно немецких военных специалистов) могли бы уже в сентябре 1939 г. решить исход войны — и завершить ее. По сути британские власти избегали даже простого обсуждения этих возможностей.

Остается напрашивающееся само собой объяснение: Невилл Чемберлен и после уничтожения Польши намеревался договориться с Гитлером[31], ибо нуждался в нем. (15 мая 1939 г. британский посол Гендерсон уверил статс-секретаря министерства иностранных дел Германии Эрнста фон Вейцзекера в том, что со стороны Западных держав война за Польшу «будет {исключительно} оборонительной».) /268/ Есть основания утверждать, что в решающем сентябре 1939 г. британцы даже дали Гитлеру заверения, что наступление союзников на западном фронте не состоится.

Существуют «серьезные доказательства того, что Британия обещала {Германии} не атаковать на Западе. Это соглашение было достигнуто в ходе секретных переговоров при посредничестве Папы римского». Уже 28 августа 1939 г. гитлеровское посольство в Лондоне знало, что «неминуемое объявление войны» Англией не будет означать никакой «реальной борьбы» против Германии. Сэр Сэмюэль Хор успокаивал: «Без объявления войны мы, конечно, не обойдемся, но сразу же напрягать все силы не будем»[32]. (По этому поводу сам Гитлер якобы заметил, что притворное объявление войны со стороны Великобритании — ради сохранения ее престижа — не будет трагично восприниматься Германской стороной[33].) Из этого следовало, что Гитлеру предоставят свободу действий на востоке.

Ведь мало того, что через долгое время после нарушения Гитлером Мюнхенского соглашения, еще решающим летом 1939 г., премьер-министр Невилл Чемберлен противился «домогательствам отдать предпочтение не только Сталину перед Гитлером»[34], но и предпочесть Ф. Рузвельта[35] и даже сэра Стаффорду Криппсу, политика из оппозиционной лейбористской партии в самой Англии, германскому фюреру...

При этом не мистер Чемберлен заявил о том, что «опознал» за военным потенциалом Сталина «всемирный еврейский заговор». Это сделал другой депутат от консерваторов (1931—1945), воспитанный в Итоне, капитан Арчибальд Мол Рэмзи (из Нордической лиги, председатель «Объединенного христианского фронта» — «United Christian Front»), убежденный фашист. (Еще в мае 1939 г. он основал «Клуб правых», члены которого не признавались в принадлежности к нему. Это дало возможность тем тори, которые придерживались полуфашистских убеждений, но никогда не признались бы в симпатиях к вульгарным чернорубашечникам Мосли, проявлять теперь уже «респектабельный» антисемитизм.

Поскольку к началу Второй мировой войны «Клуб правых» насчитывал около 200 членов, Джон Костелло видел в нем «симптом антисемитизма, свойственного британским правящим классам»[36].) С другой стороны, один из самых видных исследователей истории этого британского движения четко установил: никак нельзя однозначно заявлять, что политические установки Британского союза фашистов в отношении нацистской Германии вплоть до 15 марта 1939 г. радикально отличались от политических установок британского правительства[37]. /269/ А это значит, что менее чем за шесть месяцев до того, как Гитлер развязал вторую мировую войну, британская официальная политика по отношению к Третьему рейху не имела разительных отличий от политики британских фашистов.

В плане численности последние имели не меньший вес и после начала войны. Росла популярность и объединенного британского движения, названного «Link» («Связь»), куда входили даже высокопоставленные британские правительственные чиновники и военные, включая и тех, кто был «готов заменить демократию более подходящей формой правления». Даже через два с половиной месяца после объявления Англией войны, «Link» насчитывал 4300 зарегистрированных членов. «Фашистская лига» Арнольда Лиза также достигла своей высшей точки развития в 1939 г. — как раз накануне объявления войны[38]. Даже через полгода после этого начала войны, в марте 1940 г., Британский союз фашистов (с программой «сохранения империи и мира» — т. е. чемберленовской программой 1938 г.) все-таки получил в северо-восточном Лидсе 3% голосов (больше, чем Гитлер в Германии в 1928 г.)[39].

Ведь британцы — и важность этого факта едва ли можно преувеличить — «были втянуты в войну не с нацистским режимом, а с его внешней политикой».

(«Например, один британский министерский чиновник, получив сведения о судьбе евреев, отказался принимать «сантименты Еврейского агентства» за чистую монету... Англичанин Портленд, начальник штаба связи секретных служб... заявил, что не мог верить как польским, так и еврейским сообщениям о зверствах в отношении евреев. «Ведь у евреев... богатая фантазия...» В специальном докладе, подготовленном для английского правительственного аппарата, задавался риторический вопрос: “Почему бы евреям не пострадать, если они это заслужили?”»[40]

Эти цитаты, приводимые Вернером Мазером, не датированы. Зато можно точно датировать время, когда британские секретные службы впервые узнали о геноциде, проводимом нацистами, — почти за три месяца до открытия первых лагерей смерти (1942). И даже тогда британское правительство предпочло умолчать о том, что Гитлер начал истреблять евреев[41].)

Правительственная публикация «Дело Британии», появившаяся в декабре 1939 г., открыто высказывала мнение, что граница между фронтами «проходит не между демократическими и недемократическими государствами — как было абсурдно предположено». В этой публикации откровенно восхвалялись фашистские режимы Италии, Испании и Португалии. /270/ Официальная точка зрения состояла в том, что «основная ответственность за волнения в Европе лежит на России». Гитлер же (по мнению британских властей — до прихода Черчилля к власти) являлся вполне приемлемой фигурой, пока боролся против «кровавой мировой революции», о чем и говорилось в этой официальной публикации (с предисловием министра иностранных дел), вышедшей уже после объявления Англией войны. Здесь же содержатся многочисленные жалобы на «отступничество и измену герра Гитлера», «предательство Европы, брошенной на алтарь коммунистических амбиций».

А один из основных мотивов, по каким Англия объявила войну, в тот же день самым ясным образом сформулировал сам мистер Невилл Чемберлен. Его обращение по радио к немецкому народу, которое начиналось словами: «Немцы!», венчал следующий выпад против их фюрера: «Он годами клялся, что он — смертельный враг большевизма. Теперь он его союзник!..» Причиной, по которой все партии в Палате общин настояли на «помощи Польше» со стороны Великобритании и объявлении войны Германии, явился именно пакт Молотова—Риббентропа[42]. И все же десять дней спустя личный секретарь Чемберлена отметил, что Британии не следует отказываться от возможности объединения с немецким правительством ради противостояния общей угрозе, т. е. России.

Гитлер в роли «отвергнутого поклонника» Англии

Я рад за немецкий народ, потому что... Англия и Германия выступают... совместно... И тогда мы нашли бы настоящих союзников... Я восхищаюсь ими... Здесь нам еще нужно многому поучиться.

Адольф Гитлер, 1941

Когда потом, менее чем через два года, в день столь долгожданного для Англии нападения Гитлера на Россию, столь твердое в своих антироссийских (и антибольшевистских) предпочтениях британское правительство все-таки объявило о своей солидарности со Сталиным, — «возможно для немецкого фюрера... это было самым горьким... разочарованием»[1] в его жизни. «Сожаление, что ему не удалось объединиться с Англией, красной нитью прошло сквозь все годы его правления», — свидетельствует Альберт Шпеер[2]. Англию Гитлер вспоминал и в последние недели жизни: «Я делал все, чтобы щадить гордость Англии. /271/

С самого начала этой войны я старался действовать так, словно глава британского правительства способен понять политику крупного масштаба»[3]. Нечто подобное заявил через полгода после начала войны верховному командованию вермахта и один гитлеровский морской офицер: якобы Англия готова признать господствующее положение Германии в Европе. За это, по его мнению, Германия должна будет — через четыре месяца после пакта Гитлера со Сталиным — вместе с Англией выступить против большевистской опасности с востока.

В свою очередь, личный секретарь Чемберлена сэр Артур Ракер заметил (11 октября 1939 г.), что «в сложившейся ситуации коммунизм представляет собой наибольшую опасность, даже большую, чем нацистская Германия». А всего три дня спустя (и через полтора месяца после объявления войны) он предостерегал против «подогревания военных настроений», осуждая Черчилля за преследование немецких подводных лодок[4].

В самой Великобритании — вплоть до 9 апреля 1940 г., т. е. до начала военных действий на норвежском берегу напротив Англии — за чемберленовскую «политику умиротворения» Гитлера даже после объявления войны выступали не только приверженцы фашистского лидера Освальда Мосли, но и большая часть британской общественности. В целом настроения в пользу сделки с Гитлером сохранялись в Англии вплоть до его наступления на западном фронте (10 мая 1941 г.)[5]. Британское правительство явно не исключало возможность того, что в один прекрасный день англичане вместе с немцами объединятся для совместных действий против Советского Союза, видя в нацистах желаемый противовес политике СССР.

Утверждают, что даже окружение Чемберлена еще в начале 1940 г. тяготело к «гармонизации интересов» с гитлеровской Германией и призывало ее к нападению на Россию, к которому якобы собиралась присоединиться и сама Англия[6]. Этого желал и Роберт Мензис, премьер-министр расистской Австралии[7]. В то время Советскую Россию принимали за «легкую мишень» для британских военно-морских сил. С января 1940 г. стала формироваться (в основном британская) экспедиционная армия против Советского Союза. Британия планировала — еще за десять дней до нападения Гитлера на Россию — с помощью авианалетов парализовать деятельность советских нефтепромыслов. Притом якобы затем, чтобы тем самым подорвать поставки горючего в Германию...[8]

Тем временем британские секретные разведслужбы сохраняли каналы связи с нацистской Германией и после завоевания ею Польши. /272/ Майор британских ВВС Вильгельм де Ропп, тайный агент, признанный близкими к премьер-министру Невиллу Чемберлену «одноклубниками», мог даже уверять Альфреда Розенберга, что война, объявленная Великобританией, «приведет лишь к гибели Запада, арийской расы {sic} — и к большевизации Европы, а значит, и Англии». И, следовательно, для сохранения Британской империи необходимо прекратить войну с гитлеровской Германией. И пусть «ни одна официальная {английская} инстанция больше не призывает к свержению немецкого правительства»[9].

В документах же, происходящих из окружения Гитлера, содержались следующие записи: «Фюрер не будет в обиде на Англию за эту мнимую войну»[10]. Сообщается, что еще 19 декабря 1939 г. лорд Галифакс выражал интерес к заключению мира — на условиях союза «воюющих сторон» (в том числе Италии), возвращения Германии колоний и восстановления ее восточной границы 1914 г., передачи чехов под немецкое верховенство и воссоздания польского государства (включающего Западную Украину и Западную Белоруссию)[11].

С другой стороны, установлено, что Гитлер не планировал уничтожения Англии: «Если мы разгромим Англию в военном отношении, Британская империя распадется. Германии это совсем невыгодно». «Развались сегодня империя... наследниками... стали бы не мы, а Россия... и американцы... Если сегодня Англия умрет, это нам ничего не даст»[12]. Вскоре после «победы на западе» Геббельс заявил, что Гитлер ни в коем случае не желает «расправы» над Англией: «Мы не хотим разрушать Британскую империю... Английский народ не должен чувствовать себя оскорбленным... Фюрер, несмотря ни на что, все еще очень положительно относится к Англии», — отмечал рейхсминистр пропаганды[13].

Известно также, что Гитлер лично распорядился позволить британскому экспедиционному корпусу беспрепятственно бежать из Дюнкерка. 24 мая 1940 г. он отдал четкий приказ генералу Рунштедту «остановить немецкое наступление в 24 км. от Дюнкерка»[14], давая возможность для эвакуации британского экспедиционного корпуса (тогда как именно в Дюнкерке его вермахт взял в плен около 40 тыс. французских солдат). На вопрос, «как это он... позволил британцам бежать, Гитлер ответил, что он... не хотел без нужды раздражать “кузенов с того берега”»[15].

За несколько дней до того Гитлер в присутствии Гальдера заявил: «Мы ищем контакта с Англией на основе раздела мира»[16], (т. е. раздела между расистскими империями Англии и нацистской Германии.) Не уничтожать Англию, а вынудить ее встать на сторону Гитлера — такой была первоочередная цель даже в 1940 и 1941 гг. Ведь, в конце концов, Гитлер напомнил после своей победы над Францией: «Кровь любого англичанина слишком драгоценна, чтобы проливать ее. /273/ Наши народы составляют единое целое — по расе и традиции; таково мое мнение с тех пор, как я себя помню»[17].

(Правда, расовое сознание англичан {в тот момент} было настроено против... идеи германо-англосаксонского кровного родства... считалось, что немцы... не имеют ничего общего с британцами и их претензию на принадлежность к «расе господ» {отныне} можно отмести с насмешкой[18].) Гитлер чувствовал себя ответственным за будущее белой расы господ. Его поиски дружбы с Англией включали в себя и стремление создать «Тевтонскую империю германской нации», причем понятие «тевтонский» включало в себя англосаксонскую расу.

В период с 10 мая по 30 июня 1940 г. Гитлер пребывал в полном убеждении, что Британия готова к «разумному миру» с ним на следующих условиях: она выполняет «миссию Белой расы», а он следует своему призванию покорения восточных пространств — возможно, даже полагая, что он может рассчитывать в этом деле на помощь Британии[19]. (Пользуясь этой ситуацией, Черчилль, якобы, не давал Гитлеру четкого ответа, пока тот в соответствии со своим планом не приступил к «броску на Остланд».)

Среди всех «побежденных» правительств Гитлер протянул «руку дружбы» только британскому. «Что такое напряжение тех лет по сравнению с голосом крови! Война с Англией — все равно что гражданская война», — увлеченно восклицал уже английский корреспондент Альфреда Розенберга. «В отношениях между Германией и Англией есть нечто от отношений Пруссии и Австрии... в 1866 году... Чтобы сохранить свою империю... они нуждаются... только в Германии {Германской империи}», — повторял Гитлер[20]. И даже за несколько недель до смерти он размышлял о том, «не сохраняет ли английский народ тех англосаксонских качеств, которые обеспечили ему власть над миром и... сегодня бы оправдали ее»[21]. «Если сегодня придет к власти {сэр Сэмюэль} Хор, ему нужно лишь освободить фашистов... таких людей, как Мосли. Если бы такие люди, как Мосли, вышли на волю! Более 9000 человек... из лучших семей сидят... потому что они не хотели войны»[22].

На то, что «лучшие элементы Англии» «вновь окажутся у руля» в результате ее поражения, надеялся еще Хьюстон Стюарт Чемберлен, английский вдохновитель Гитлера[23] — на то, что поражение Англии станет ее победой[24]. Причем такой победой, после которой большинство, массы более не будут играть никакой роли, — как этого хотел гитлеровец Ханс Гримм. Англичане лишь тогда действительно станут англичанами, когда начнут сотрудничать с немцами, которые лишь тогда действительно будут немцами, — к такому заключению пришел Ханс Гримм[25]. /274/

Среди англичан, которые видели исполнение судьбы Англии в союзе с гитлеровской Германией был и Мол Рэмзи с его Нордической лигой, вошедшей 11 сентября 1939 г. в Британский союз фашистов под руководством Мосли. Известные члены этой организации на секретном заседании в январе 1940 г. предлагали устроить государственный переворот, свергнуть правительство и прекратить военные действия против Гитлера. О таком же перевороте размышляли и члены «Клуба правых», число которых даже на момент начала войны с Германией составляло 200 человек[26].

В рядах этой организации состояли такие известные люди, как заместитель председателя консервативной партии полковник Харольд Митчелл, два парламентских организатора правящей партии консерваторов — Чарлз Керр и сэр Альберт Эдмондсон, высокопоставленные правительственные чиновники, включая шесть членов Палаты лордов, а также тридцать парламентариев. У основателя «Клуба правых» Арчибальда Мола Рэмзи были хорошо налаженные связи с военными (выпускниками Итона) и представителями британского истеблишмента. В этой организации состояли и члены известных клубов лондонского истеблишмента, как, например, Карлтона, престижнейшего консервативного клуба для министров[27].

Список членов «Клуба правых» и до настоящего времени держится в секрете. Этот список называли миниатюрным «кто есть кто» в деле пособничества Гитлеру. В «Клуб правых» входили и члены королевской семьи, и лидеры партии консерваторов. Похоже, что за лоббированием мирного договора с гитлеровской Германией стояли королева Мария, несколько лордов (лорд Buccleuch, лорд Лондондерри) и герцог Вестминстерский, которому симпатизировал Невилл Чемберлен. (Утверждается, что этот герцог, самый состоятельный человек империи, 12 сентября 1939 г. — то есть уже после объявления войны — и в октябре того же года высказывался против войны с Германией, характеризуя эту войну как «еврейско-масонский заговор с целью уничтожить христианскую цивилизацию». Герцог Вестминстерский опасался, что «две наиболее близкие и наиболее дисциплинированные расы в мире» могут обескровить и погубить друг друга[28].)

Благодаря специальному законодательству, принятому с целью ограничить влияние подобных элементов внутри страны, правительство Черчилля смогло, начиная с 22 мая 1940 г., арестовать 1769 человек, среди них и капитана Арчибальда Мола Рэмзи и адмирала сэра Барри Домвилла. Несмотря на принятые меры, тори вскоре попытались свергнуть кабинет Черчилля и сформировать новое правительство, готовое прийти к соглашению с Гитлером; об этом 27 июня 1940 г. сообщила американская газета «United Press»[29]. /275/

Причиной этого послужило то, что интернированы были лишь самые эксцентричные из почитателей Гитлера, самые же видные имели слишком большое влияние в стране и оставались на свободе на протяжении всей войны[30]. Для последних действия Черчилля стали лишь предупреждением о том, что британские службы безопасности интересуются более нацистской пропагандой и той частью английского истеблишмента, которая сочувствовала Третьему рейху, чем откровенными британскими фашистами, на тот момент уже интернированными, а значит, не представлявшими опасности.

Так, например, лорд Buccleuch, соглашаясь с Гитлером в том, что война «выгодна только СССР, евреям и американцам» и что она окажет разрушительное действие на Британскую империю, уже в феврале 1940 г. хотел добиться сепаратного мира с Германией. Единственным наказанием для него стало увольнение с должности управляющего королевским двором и введение надзора за ним. Директора же британской разведки («М 15») сэра Вернона Кэлла уволили за «чрезмерное снисхождение к фашистскому андерграунду»[31]. Однако даже во времена союза Англии с Советской Россией во главе отдела британской контрразведки «В 5», занимавшейся поисками фашистов, стоял ярый антикоммунист и антисемит Максвелл Найт.

(Сообщалось, что советскому шпиону Гарольду Филби удалось добиться его расположения именно благодаря тому, что он изображал из себя фашиста, которого наградил орденом сам генерал Франко.) Очевидно, Максвелл Найт и оказался тем человеком, который предупредил «англичанина Гитлера, лорда Хо-Хо» (ср. ссылки 1048—1048g), дав ему возможность вовремя покинуть страну[32]. Но и после этого случая Максвелл Найт продолжал находиться под протекцией «семьи» питомцев паблик-скул («0ld Boys»)[33].

«Для того, чтобы защитить лиц, которые пострадали бы от разглашения информации, или их потомков... некоторые из самых важных документов... касающихся британского фашизма, были засекречены. Это относится к делам капитана Рэмзи, адмирала Домвилла... и Арнольда Лиза... Дела более чем 700 фашистов были уничтожены властями». Ходили слухи о том, что в отделе «М 16» пылали костры, уничтожались целые груды дел, касавшихся уважаемых лиц и их роли в событиях 1939/1940 гг., — напоминал автор «Тайной истории британского фашизма»[34].

Доступ к информации о членах «Клуба правых», этой «подпольной организации приверженцев нацизма из британского истеблишмента» (по словам Скотта Ньютона) был ограничен из-за опасений, что в ответ на разглашение этой информации последуют многочисленные иски «за клевету». /276/ Огласке было предано лишь несколько имен, и дела эти, главным образом, касались почивших в бозе. Для защиты репутации уважаемых представителей британского истеблишмента, тех, кто пытался договориться с Гитлером, доступ к архивным данным был закрыт.

Уже в 1941 г. Министерство внутренних дел Великобритании настаивало на том, что публикация списка членов «Клуба правых» расходится с интересами общества. В послевоенный период Британское правительство также отказывалось публиковать документы, связанные с деятельностью этой организации. Выяснилось, что доступ к информации о «Клубе правых» был закрыт не только в Лондоне — по просьбе британской стороны соответствующие документы были изъяты и из государственных архивов в Вашингтоне.

Попытки продолжать «политику умиротворения» Гитлера предпринимались британским истеблишментом и после объявления войны. Американскому военному атташе в Лондоне «стало известно, что в Сити {т. е. на бирже} все в любой момент были готовы приступить к осуществлению “политики умиротворения”», поскольку их раздражали действия Черчилля, не заботившегося, по их мнению, о сохранении империи[35]. Оппозиционная Черчиллю часть британского истеблишмента (группировавшаяся вокруг лорда Бивербрука) опасалась потерять как империю, так и свои привилегии, и потому ратовала за сохранение прежнего общественного порядка[36].

Лидерам тори приписывались замыслы «устранить всех джентльменов из правительства, и даже из Палаты общин»[37]. Ради сохранения привилегий британского истеблишмента и спасения Британской империи министр иностранных дел лорд Галифакс и его заместитель Р. А. Батлер в июне 1940 г. обратились к Гитлеру с вопросом об условиях мира с Германией. Ожидалось, что, предоставив Гитлеру континентальную Европу, Британия получит возможность сохранить свою империю со всеми ее колониями и подмандатными территориями[38].

Таким образом лорд Галифакс лоббировал интересы целой группы людей: биржевиков, крупных промышленников, землевладельцев-тори и даже представителей королевского двора, опасавшихся падения империи. В свою очередь король Георг VI желал сделать лорда Галифакса премьером[39], ожидая от этого «бесстрастного тори», что он сумеет объяснить сделку с Гитлером интересами империи[40] и сохранит Британскую империю и британский флот в целостности.

Однако в конце мая 1940 г. этим планам помешал Уинстон Черчилль, которого поддержали лейбористы. /277/ В ответ лорд Галифакс назвал Черчилля и его соратников «гангстерами». Несмотря на эти события, Галифакс продолжал (тайком от своего премьера) поиски мирного решения конфликта с Третьим рейхом, рассчитывая сохранить Британскую империю, которой он был предан больше, чем кабинету министров, членом которого являлся. В результате 18 июня 1940 г. Черчиллю пришлось пригрозить лорду Галифаксу арестом[41].

Сам Гитлер предпочитал иметь дело с людьми вроде лорда Галифакса, чей опыт управления колониями (Галифакс был вице-королем Британской Индии) внушал уверенность в имперском призвании Англии[42]. От имени этого же лорда британский банкир Виземан получил предложение об «управлении Германии... Генрихом Гиммлером», шефом нацистских концлагерей[43].

Попытки «найти мирное решение», предпринятые членами правительства Чемберлена, не остались безответными. Весной 1941 г. Рудольф Гесс привез в Англию предложение «от имени Гитлера»[44], включавшее признание Британской империи и гарантии ее стабильности; за это Третий рейх требовал для себя свободы действий в континентальной Европе («против большевизма»). (То обстоятельство, что Россия стала большевистской, Гитлер считал прямо-таки счастливым фактором для своей политики. Это (якобы) обеспечивало ему легкое завоевание восточных пространств[45] — не говоря уже об одобрении со стороны Англии.)

В то время как Россия обречена на уничтожение, Британская империя может быть спасена, если только примет дружбу Гитлера[46]. (Черчиллю удалось заставить свой раздираемый разногласиями кабинет отказаться от «щедрого» предложения Рудольфа Гесса. Информация об этом предложении была засекречена (отчасти и по сей день) с тем, чтобы «защитить... высокопоставленных консервативных... политиков; репутация главных министров оказалась в опасности»[47].)

Ожидалось, что окончательное оформление дружеских отношений Британии с нацистской Германией произойдет после прихода к власти сэра Сэмюэля Хора[48]. Именно его кандидатуру — вместо Черчилля — желал видеть Адольф Гитлер, считавший Сэмюэля Хора «своим человеком»[49]. (Именно Черчилль открыл доступ к досье сэра Сэмюэля Xopa[50]). Это подтверждают записи Александра Кадогана, занимавшего пост несменяемого помощника министра иностранных дел, назвавшего Хора «будущим Квислингом Англии» — после того, как Германия покорит Британию.

Однако Кадоган утверждал, что у Британии все же есть последняя надежда: надежда на убийство Сэмюэля Хора в ту пору, когда «крысы покидают тонущий корабль»[51]. /278/ Ибо даже тогда, в мае 1942 г., Сэмюэль Хор продолжал поддерживать связи с представителями Гитлера. В качестве посла Чемберлена во франкистском Мадриде он уверял представителя фюрера в Испании в том, что «рано или поздно он {Хор} будет вызван обратно в Лондон, чтобы принять там бразды правления...»[52].

То, что в 1941 г. «только Гитлера по-настоящему волновало, чтобы эта {Британская} империя сохранялась {Гитлер предложил помощь немецких солдат для защиты империи}, потому что он видел в ней оплот цивилизации {чистой белой расы}», с полным правом мог заявить фашистский депутат капитан Мол Рэмзи (уже после завершения второй мировой войны и распада империи как ее результата)[53]. Во всяком случае, имя Британии — согласно одному эсэсовскому источнику — в Третьем рейхе и в 1941 г. все еще вызывало уважение[54]. А в 1995 г. на глубину и стойкость представлений Гитлера об Англии — вплоть до печального для него конца войны — указал один из авторитетнейших историков[55].

Нельзя сказать, что Запад не подкреплял таких представлений Гитлера. Так, Джозеф Кеннеди, американский посол в Лондоне, католик и клерикал, якобы узнал, что «Гитлер атаковал бы Россию, не войдя в конфликт с Англией, если бы {Ф. Д.} Рузвельт не повлиял на Англию, чтобы она унизила Германию в польском вопросе». По словам Джозефа Кеннеди, Невилл Чемберлен жаловался ему на то, что «Англию принудили воевать Америка и мировое еврейство»[56]. Именно эту Англию имел в виду Генрих Гиммлер, когда — через несколько дней после покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. — утешал своих эсэсовцев: «К тому же немало людей есть в Англии... очень хороших националистов и приверженцев имперского мышления»[57]. Не требуется никаких умозрительных рассуждений, чтобы из всего вышесказанного сделать вывод, на какое «имперское мышление» Англии рассчитывал фюрер эсэсовских палачей.

И Генрих Гиммлер не ошибался: в Англии было немало людей, подобных лорду Аберконвею (Aberconway), посетившему Геринга в августе 1939 г. Другом Геринга был и консерватор, член совета Имперского союза промышленников, Джерри Дрюммон-Вольф, настаивавший, что войну развязали «евреи и левые». Стоит упомянуть и герцога Бэдфордского, который в 1913 г. поддержал заговорщиков в Ольстере, готовивших мятеж против парламентарного правительства Британии, а в 1942 г. в Палате лордов потребовал прекращения войны против Гитлера.

В Британии было и много помещиков, недовольных парламентаризмом «вредным для их класса, а потому вредным для всей страны»[58]. /279/ Нельзя забывать и про блистательных лорда Арнольда и лорда Бакмастера, игравших на лондонской бирже; лорда Берстеда, лорда Брокета, лорда Бакстона, лорда Хармсворта, лорда Мансфилда, лорда Рашклиффа, которые — все до единого — выступали против войны с Гитлером[59]. Как впрочем, и лорд Семпхилл, индустриальный магнат, член «Клуба правых», подпольной организации, использовавшей доступ к военным тайнам для того, чтобы переправлять эти сверхсекретные материалы в фашистскую Германию[60].

Джон Т. С. Мур-Брабазон, например, еще в 1918 г. назвал выборы «одним из самых чудовищных кошмаров», сэр Арчибальд Синклэр «поговаривал о фашистском перевороте» во имя Британии, а лорд Небсворт ненавидел «даже мысль о парламентаризме» и полагал, что Англии необходим «милитаристский, фашистский тиран»[61]. Однако единственным «лордом», против которого было выдвинуто обвинение и который был осужден за предательство, за государственную измену Британии, стал «лорд Хо-Хо», не являвшийся по сути никаким лордом... /280/

Источник: http://voprosik.net/wp-content/uploads/2012/09/Доклад-Английские-корни-немецкого-фашизма.pdf