После разгрома Нельсоном французской эскадры 1 августа 1798 года под Абукиром покоритель Востока оказался в трудной, и, возможно, смертельно опасной ситуации. Наполеону пришлось всерьез задуматься о налаживании контактов с туземным населением. Плодом его мыслительных усилий стала одна из наиболее странных и причудливых пропагандистских кампаний в истории, в ходе которой Бонапарт пытался убедить недоверчивых египтян в том, что французы “почти” мусульмане, или вот-вот в них превратятся. С этой целью он пытался использовать и мусульманскую элиту Каира, и “народный ислам” дервишей и традиционных религиозных фестивалей.

Возможно, кульминацией усилий Наполеона в данном направлении стал фестиваль дня рождения пророка Мухаммеда летом 1798 года. Каирская элита, потрясенная французским блицкригом и разрушением устоявшегося порядка, день рождения праздновать не собиралась, ссылаясь на недостаток финансовых средств. Наполеон, однако, настоял на своем, выдав главе “Дивана” – совета египетских религиозных ученых от его имени правивших Египтом 300 франков. Первоначально идее проведения фестиваля также сопротивлялись и в провинции. Художник Доминик Виван Денон, известный своим портретом безбожника Вольтера, с возмущением описывал интриги муфтия Розетты, вознамерившегося пропустить день рождения пророка “с тем, чтобы люди осознали, что мы противостоим одному из наиболее сакральных актов их религии”.

Командующий французским гарнизоном в Розетте, Жак-Франсуа Мену осознал важность сего события в последний момент и принудил муфтия к устроению фестиваля.

Фестиваль начался 20 августа – за три дня до дня рождения Мухаммеда. Один из очевидцев, командир саперного батальона Детруа описывал происходящее так: “В 10 вечера толпы верующих начали формировать колонны, согласно кварталам, и двигаться в направлении различных мечетей. Процессии возглавляли мужчины, несущие факелы или огромные канделябры с 40 фонариками. Толпы распевали гротескные гимны, сопровождавшиеся еще более гротескной музыкой. Эти процессии бесконечной чередой шли через город, вопя, выкрикивая религиозные куплеты и создавая адский шум. На площади Азбакия главы процессий с факелами сформировали подобие могилы пророка Мухаммеда в Медине”. На следующий день последовало еще больше процессий, пения и криков.

Детруа так описывает день рождения Мухаммеда в Каире: “Общественные места были заполнены маленькими интермедиями с дрессировщиками обезьян и медведей, певцами, поэтессами-песенницами, женщинами распевавшими религиозные куплеты, магами, показывавшими трюки с исчезновением живых змей, детьми, занимавшимися самыми непристойными актами, гладиаторами и тому подобным”.

Сия склонность к похотливым танцам была замечена и художником-бароном Деноном в Розетте: “Последовавший танец был того же жанра, что и песенка. Это не была картина радости или же веселья, но изображение сластолюбия, которое весьма быстро обратилось во все более отвратительное непотребство, в коем актеры, все мужского полу, выражали в наиболее непристойной манере то, что даже непозволительно обоим полам в любви”. Денон не был ханжой. В 1777 он написал короткий либертарианский рассказ “Завтра нет”. Он был, однако, шокирован не эротизмом, но недвусмысленным порнографическим, да к тому же еще и гомосексуальным характером публичного представления. Ему вторит скаут Мийе: “Им в Египте ничего неизвестно о пристойности. Настоящий мусульманин готов развлечь свое семейство самым развратным и распущенным танцем”.

С наступлением темноты сцену заняли наименее почитаемые квартирмейстером Бернуайе персонажи – дервиши, их волосы длинны, а одеяния “ничтожны”. Малюс более откровенен: ” Они – святые этой страны, их жизнь – непрекращающийся экстаз, и им дозволено абсолютно все, многие из них бродят по улицам городов в любое время года нагими, как обезьяны. Они живут на подаяния публики”. Другой наблюдатель, Виллье дю Терраж сообщает: “Это голые святые безумцы, которым поклоняются чрезвычайно, которым дозволено все, чьи проклятия почитаются за честь, и даже женщины отдаются им беспрекословно”.

Этим утром Бонапарт велел организовать внушительный военный парад гарнизона в честь великого дня, и звуки французского военного оркестра смешались с ритуальными песнопениями мусульман. Детруа сухо констатировал: “Французская артиллерия салютовала Мухаммеду”. Все высшие французские офицеры были представлены главному религиозному авторитету – Саиду Халилу аль-Бакри. В присутствии членов Дивана Наполеон обрядил его в горностаевую мантию и провозгласил аль-Бакри накиб аль-ашраф – лидером касты почитаемых наследников Мухаммеда, поскольку предыдущий накиб, Омар аль-Макрам, успел сбежать от Бонапарта в Сирию.

Совершая все эти действа, Бонапарт играл роль мусульманского султана, чествуя потомство пророка, и рассчитывая взамен получить его поддержку статус-кво и использование религиозной ауры этой привилегированной страты для посредничества в диспутах между правителем и управляемыми. Эта попытку получения легитимации через потомков пророка нельзя назвать совершенно успешной. Сирийский христианский хроникер Никола Турк заметил: “Шейх Халил аль-Бакри возлюбил Французскую Республику, и по сей причине мусульмане Египта возненавидели его”.

Капитан Сэ,осуждавший бонапартовское заигрывание с исламом, писал: “По случаю дня рождения пророка Наполеон нарядился в восточный костюм и провозгласил себя защитником всех религий. Энтузиазм был всеобщим, и ему единогласно присвоили имя зятя пророка. Все стали именовать его Али Бонапартом”. Египетские сунниты считали Али ибн Аби Талиба, кузена и зятя пророка Мухаммеда, четвертым праведным халифом и наместником пророка. Если египтяне действительно присвоили Бонапарту это прозвище, речь идет о весьма занятном феномене. Секретарь генерала Бурьен, чувствительный к тому, как это сводничество с религией выставляло хозяина в нелепом свете, сообщает, что тот более никогда не облачался в египетские робы, найдя их “некомфортными”.

Вечером шейх устроил великолепную вечеринку в честь Наполеона в его дворце. Сто наиболее уважаемых имамов религиозного университета аль-Азхар сидели, скрестив ноги вокруг 20 низких столов, в то время как один из них повторял историю жизни пророка голосом, который французы сочли весьма монотонным. Французы восседали за столами с серебряными приборами, с редкой бутылочкой вина. Французы отметили что “арабы едят пальцами, но, следует отдать им должное – они трижды обмакнули руки в воду за время трапезы”.

Интересен предмет этой примечательной застольной беседы. Генерал Девернуа вспоминает: “Бонапарт просил у имамов аль-Азхара о том, что ему инструкций о том, как удовлетворить нужды страны и сделать ее процветающей. Иногда, потакая религиозным предрассудкам, он намекал им на то, что Армия Республики не далека от того, чтобы принять веру Мухаммеда”. Другой офицер отметил: “Все было сделано ради того, чтобы убедить египтян в преклонении Армии перед Мухаммедом. Солдаты были весьма вежливы в этих беседах. Вернувшись в казармы, они хохотали над этой комедией”.

Бонапарт, в момент несвойственной для него откровенности, написал: “Позиция французов была неопределенной. Правоверные, сокрушенные скоростью развернувшихся событий, их лишь терпели, склонившись перед силой, но уже открыто порицали триумф идолопоклонников, одно присутствие которых отравляло священные воды Нила. Они стенали над посрамлением, упавшим на первый ключ к священной Каабе. Имамы намеренно читали те суны Корана, что были наиболее враждебны к неверным”.

Главнокомандующий очень хорошо понимал, что образованные египетские мусульмане будут рассматривать, и объяснять французское завоевание как продолжение средневековых крестовых походов. Если египтяне решат, что французы – крестоносцы, и что их целью является доминирование на Ближнем Востоке, они никогда не смирятся с французским правлением. Бонапарт напомнил слова графа Волнэ, посетившего Египет в 1788 и сказавшего, что завоевателю Египта придется вести три войны – одну против британцев, вторую – против Оттоманской Империи и третью – против местных мусульман. Волнэ на этом основании предупреждал о тщетности попыток завоевания, но Наполеон воспринял это предупреждение как вызов.

Наполеон рассчитывал на то, что ему удастся принудить имамов произносить пятничную молитву в его честь. Как правило, пятничная проповедь в те времена произносилась во имя оттоманского султана, Селима III, но главнокомандующий желал, чтобы эта привилегия и связанная с ней легитимация перешли к нему. Конечно же, было глупо надеяться на то, что пятничная молитва будет произноситься во имя европейского христианского правителя.

На протяжении всего этого лета, где бы Наполеон не встречался с религиозными авторитетами, он указывал на то, что они недостаточно противодействуют лихорадочной антифранцузской агитации в мечетях, и он требовал издания фатвы, обязывающей имамов покориться новому государству. Когда этот вопрос был поднят во время описываемого праздничного ужина, духовные лица аль-Азхар побледнели и оцепенели. Шейх Абдулла аш-Шаркауи ответствовал: “Вы желаете защиты Пророка. Он любит Вас. Вы хотите, чтобы арабские мусульмане встали под ваши знамена. Вы стремитесь восстановить славу Арабии, и вы не идолопоклонник. Станьте мусульманином! 100 тысяч египтян и 100 тысяч арабов Арабии, Медины и Мекки вольются в ряды вашего войска. Обученные и дисциплинированные на французский манер, они завоюют Ориент для Вас, и Вы восстановите во всей ее славе отчизну Пророка”. Бонапарт вспоминает, что лица ученых старцев в этот момент загорелись и они пали ниц, взывая к защите и помощи небес.

То, что Шаркауи призвал Бонапарта принять ислам, представляется весьма вероятным, хотя использование европейских концепций “араб” и “отечество” за сто лет до того, как они привились на ближневосточной почве умиляет и должно быть списано на всплеск воображения автора, скучающего на Св. Елене. В лучшем случае Шаркауи рассчитывал на то, что принятие генералом ислама придаст новый импульс возрождению мусульманского мира. Если Бонапарт примет веру, а затем пошлет дань в Стамбул, попросит султана формально признать его наместником Египта, с точки зрения египтянина не произойдет ничего сверхъестественного. В конце концов, многие правители Египта были урожденными христианами, выходцами с Кавказа, и султан регулярно постфактум признавал их права.

Главнокомандующий, судя по всему, серьезно обдумывал этот вариант, хотя бы ради проформы. Он письменно ответил шейху: “Существуют два великих затруднения, препятствующих превращению моей армии в мусульманскую. Первое – обрезание, второе – вино. Мои солдаты привыкли к нему с пеленок, и я никогда не смогу убедить их в необходимости отказаться от него”. Наполеон излагает историю о том, как шейх Мухаммед аль-Махди (рожденный коптом и принявший ислам ради того, чтобы иметь возможность учиться в аль-Азхар) предложил публично обсудить эти проблемы с 60 ведущими учеными религиозного университета. Он также утверждает, что по Египту распространились слухи о том, что имамы наставляют Великого Султана на путь истинной веры. Это описание того, как счастливые египетские мусульмане радуются известию о том, что завоевавший их страну кафир учит наизусть Коран – еще один пример непривлекательной особенности Бонапарта верить собственной пропаганде.

Продолжая эту легенду, Бонапарт вспоминает, что четыре шейха через месяц пришли с фатвой, в которой требование обрезания снималось, поскольку оно не рассматривалось в качестве центральной обязанности мусульманина. Они также сообщили, что не мусульмане, принявшие ислам и продолжающие пить вино, могут продолжить пить , но в этом случае они отправятся в ад. Главнокомандующий был в восторге от того, что первое препятствие на пути к превращению в истинного мусульманина было удалено, но выразил некоторую озабоченность в связи со вторым пунктом, сообщив, что подобная формулировка вряд ли подтолкнет к переходу в ислам. Шейх аль-Махди посоветовал опубликовать первую фатву и продолжить обсуждение второй, в том числе, с коллегами в Мекке. В конце концов, якобы был достигнут консенсус, согласно которому французы могли продолжать пить, но должны были платить за это штраф. Наполеон на этом этапе внезапно обрывает сей увлекательный рассказ, что ставит под сомнение его достоверность.

Несмотря на то, что Бонапарт и его защитник, Бурьен, пишут во введении к этому занимательному повествованию о том, что Наполеон не принял ислам, никогда не был в мечети и никогда не молился согласно исламскому канону, все это не имеет значения. Совершенно ясно, что была предпринята попытка провозгласить французов мусульманами, в целях государственного строительства. Зачатки этой стратегии видны уже в первой арабской декларации Наполеона – сразу после высадки в Египте. В ней покоряемому населению сообщалось, что французская армия не является носителем некоей специфической религии, отрицает Троицу и в некоторой степени является “мусульманской”. Надежда на то, что французов признают некими странными “мусульманами” была для Наполеона ускоренным вариантом легитимации в глазах исламского мира. Надежды оказалось, однако, недостаточно для того, чтобы убедить ортодоксию аль-Азхар.

Махди Наполеон

“Скажите своему народу, что с начала времен было предсказано мое пришествие, и что после того, как я уничтожу врагов ислама и разрушу кресты, я явлюсь из глубин Оксидента, дабы исполнить возложенную на меня задачу”

Как бы Наполеон не относился к исламу, его преклонение перед Мухаммедом было очевидным и искренним. В своих мемуарах он писал, что “Арабия была идолопоклоннической, когда Мухаммед, через семь столетий после Иисуса Христа, познакомил ее с религией Авраама, Исмаила, Моисея и Иисуса Христа”. Мухаммед не остановился на этом, а сделал еще лучше, убрав доктрину Пресвятой Троицы, и тем самым – предлог для религиозных войн, раздиравших ранний христианский мир: “Мухаммед провозгласил, что есть только один Бог, и потому, ни бог-Сын, ни Бог-Отец, ни Святой Дух не были импортированы из язычества. Мухаммед был истинным принцем, он сумел вдохновить своих соотечественников. За несколько лет они покорили полмира. За 15 лет он спас больше душ от фальшивых богов, он разрушил больше идолов, и он уничтожил больше языческих храмов, чем последователи Иисуса и Моисея за 15 столетий”.

28 августа 1798 года, в письме к авторитетному мусульманскому ученому в Александрии, шейху аль-Масри, Бонапарт сообщает: “Вы знаете то особенное уважение, которое я к вам испытываю. Я надеюсь на скорую встречу с мудрецами и учеными людьми этой страны, после которой можно будет создать единообразный режим, основанный на принципах Корана. Только они являются единственно верными и только с помощью их применения можно обеспечить благополучие человека”.

Бонапарт, изолированный от Франции, и столкнувшийся с эпидемией бедуинских и городских мятежей, использовал Коран в качестве щита, а мусульманские религиозные авторитеты – в качестве пропагандистов своей программы. Французские якобинцы, устраивавшие празднования Культа Разума в Нотр Дам и только что подчинившие себе Ватикан, теперь деятельно создавали новый Египет, в качестве первой в истории исламской республики.

В середине августа Бонапарт написал письмо шерифу Мекки, Галибу ибн Мусаиду Хашими, сообщив о своем прибытии в Каир и о принятых им мерах “по сохранению священных мечетей Мекки и Медины, равно как и положенных им доходов”. Бонапарт говорит об огромных фондах, созданных за счет работы ферм в Египте – с помощью этих фондов поддерживались священные города. Бонапарт также сообщил о том, что назначает лидером каравана паломников Мустафу Бея, заместителя бежавшего турецкого наместника.

Наполеон предлагал послать в качестве эскорта французских солдат – или солдат египетских, по выбору шерифа. Галиб в тот момент оказался в трудной ситуации. Ему бросили вызов ваххабиты Неджда, а турки не предоставляли сколько-нибудь ощутимой поддержки. Потому он был весьма заинтересован в установлении добрых отношений с французами – в особенности из-за того, что экономика Хиджаза сильнейшим образом зависела от Египта – и из-за зернового фонда, и из-за коммерции, связанной с караванами паломников. Бонапарт фактически провозглашает себя гарантом фискального здоровья региона, а также – ключевым лидером, обеспечивающего безопасность хаджа.

2 сентября Бонапарт официально назначил Мустафу Бея лидером каравана Мекки. Ежегодный караван паломников был одним из основных источников дохода Египта, а Бонапарт стремился к развитию и укреплению торговли. Назначение лидера каравана традиционно было прерогативой оттоманского наместника, и, присвоив ее себе, Бонапарт пытался нацепить на себя мантию легитимного мусульманского правителя.

Султан Наполеон принудил шейхов аль-Азхара к написанию сопроводительной грамоты шерифу Мекки: “Он (Наполеон) заверил нас, что признает единство Аллаха, что французы чтят Пророка, также, как и Коран, что они считают ислам лучшей из религий. Французы доказали свою любовь к исламу, освободив мусульманских узников на Мальте, и разгромив церкви и часовни в городе Венеции, и преследуя Папу, издавшего религиозную декларацию, в которой говорится, что долг христиан – убивать мусульман”. Бонапарт отослал копию письма Клеберу в Александрию. Там напечатали 600 копий, из которых 400 были посланы на Аравийский полуостров.

Бонапартистский ислам породил оживленную дискуссию в рядах его армии. Некоторые считали подобный реверанс полезным трюком. Генерал Дюпюи писал из Каира знакомому торговцу в Марсель: “Мы с энтузиазмом отпраздновали тут фестивали Мухаммеда. Мы обдурили египтян нашей привязанностью к их религии, в которую мы верим не более, чем в религию Пия Нефункционирующего. Вы мне не поверите, но мы горячее самых фанатичных пилигримов. Это уже третья пантомима, с момента прибытия каравана Мекки, которую мы тут разыгрываем. Вы бы сильно посмеялись, увидев меня с моими музыкантами во главе каравана мусульманских паломников”.

Через два месяца после дня рождения пророка уличные проповедники начали распространять слухи о том, что генерал Бонапарт исполняет священную миссию, цель которой – уничтожить врагов ислама – “как было предсказано более чем в 20 сурах Корана”. Они обещали, что французский султан скоро сделает обрезание, наденет тюрбан и примет религию Мухаммеда, а за ним последует и вся его армия. Капитан Муаре (Moiret) вспоминал, что “политики” во французской армии уверяли в необходимости распространения подобного рода положительных эмоций и ожиданий “в целях безопасности армии”. “Политики” при этом ссылались на опыт Римской Империи, не навязывавшей покоренным народам своих законов, религии и традиций.

Муаре сухо отмечает: “Наши солдаты вовсе не против того, чтобы их запустили в этот мусульманский рай с гуриями. Но они хотели бы занять себя с ними, избегнув необходимости обрезания, и они желали продолжать пить вино”. По наблюдениям Море, в армии была небольшая группа секуляристов, с ужасом воспринявшая слухи о возможном принятии Бонапартом ислама: “Не для того мы сокрушили предрассудки Европы, чтобы теперь принять предрассудки Ориента. Людям всегда следует говорить только правду”. Но большинство армии, по словам Муаре, поддерживало прагматический римский паганизм Бонапарта.

Заигрывания с исламом не принесли желаемых плодов. 21 октября в Каире вспыхнул кровавый бунт, поддержанный частью знати и суннитской религиозной элиты. Генерал Дюпюи и несколько сотен французских солдат были убиты. Бонапарт безжалостно подавил мятеж, использовав тактику расправы с восстанием в Париже в 1795 – применив артиллерию по мятежной толпе. В результате подавления восстания и последовавших репрессий были убиты более 5 тысяч мусульман.

Бонапарт издал грозную декларацию : “К обитателям Каира. Молитесь Всевышнему, чтобы он уберег вас от крамолы, и о тех, кто пытается сеять зло на земле. Только что закончились великие беспорядки в городе Каире среди населения и нечестивцев, смешавшихся с ним. Они сеяли вражду между французскими солдатами и нашими подданными. Это стало причиной смерти многих мусульман, но милосердная и невидимая рука Аллаха утихомирила смуту. По ходатайству к главнокомандующему Бонапарту многие несчастья были предотвращены. Он не допустил сожжения и разграбления города войсками, потому что он полон мудрости, милосердия и благосклонности в отношении мусульман. В особенности он покровительствует бедноте, и без него обитатели Каира перестали бы существовать”.

Прокламацию вложили в уста имамов Каира, дабы они предостерегли население от дальнейших беспорядков. Не добившись своего от религиозной элиты, Бонапарт обратился к мистическим традициям народного ислама. Поздней осенью он издал еще одну, невероятную и экстравагантную прокламацию. Он напомнил о том, что “извращенцы, сбившие с пути часть из вас, сгинули”. И это было не случайным: “Шерифы, имамы, проповедники в мечетях – послушайте хорошенько! Тот, кто, с радостью в сердце провозгласил себя моим врагом не спасется ни в этом мире, ни в следующем! Неужели еще остались слепцы, не видящие, что само Провидение управляет моими действиями!”

Далее Бонапарт сообщал: “Скажите своему народу, что с начала времен было предсказано мое пришествие, и что после того, как я уничтожу врагов ислама и разрушу кресты, я явлюсь из глубин Оксидента, дабы исполнить возложенную на меня задачу”. Далее Наполеон утверждает, что его явление “предсказано более чем двадцатью сурами священного Корана”, и что те, кто проклинает французов, на самом проклинают самих себя. Наполеон отмечает: “Истинный правоверный должен желать успехов нашему оружию”.

Бонапарт утверждает, что обладает оккультными, сверхчеловеческими способностями: “Я могу призвать каждого из вас к ответу, я знаю самые сокровенные чаяния в сердце каждого из вас – я знаю это, даже если вы никому ничего не говорили”. Бонапарт обещает, что “наступит день, и вы увидите, что я исполняю высшие приказы, и человеческое усилие не может меня остановить”.

Есть несколько объяснений этой неординарной декларации. Можно сказать, что серия катастроф, с которыми столкнулся Наполеон после разгрома французского флота Нельсоном, несколько вывела его из равновесия. Конечно же, вероятно и то, что речь идет о самодовольном якобинском секуляризме, смешанном французским патерналистским чувством превосходства над доверчивыми, находящимися под властью суеверия и религиозной элиты обитателями Ориента. В таком случае Бонапарт просто играл на предполагаемой наивности египтян, провозглашая себя неким сверхъестественным существом.

И также возможно и то, что Наполеон попросту воспроизводил народные мусульманские поверья, рассказанные ему простолюдинами и проповедниками – с ними он иногда говорил через переводчиков. Народный ислам в Египте содержит сильный эсхатологический элемент, веру в пришествие Махди и конец света. Некоторые обороты Наполеона в данной декларации резонируют с подобными поверьями, и она намекает на то, что он и есть Махди. Наполеону были хорошо знакомы такие мотивы. В молодости он написал короткую историю о “скрытом пророке” в Хорасане, восточный Иран, бросившем вызов справедливому, мирному и “ученому” халифу аль-Махди в Багдаде. Пророк воспользовался мошенническими способами, чтобы настроить против хорошего халифа толпу, но все равно кончил плохо. Тогда, в молодости, Бонапарт казалось бы, идентифицирует себя с праведным халифом.

Теперь, в Египте, он скорее звучит как “скрытый пророк”. Слухи о связи французской экспедиции с пришествием Махди циркулировали в этот период в Египте. Эмиль Сен-Илер, автор “Истории императорской гвардии”, сообщает, что уже в августе он сталкивался с уличными проповедниками, возвещавшими неизбежность бонапартовской экспедиции: “В 1305 году от хиджры явятся христиане, дабы спасти Египет от безбожных правителей. Все мусульмане верят, что мы посланы Аллахом и потому уважают нас”. Неизвестно, оплатил ли Бонапарт распространение подобных слухов и пророчеств.

Египетский хроникер аль-Джабари скопировал эту невероятную декларацию в свой журнал, сохранив ее ужасающий стиль – заслугу переводчиков Бонапарта. Он считал абсолютно необходимым сохранить этот документ для потомков “ибо она извращает факты, похваляется перед слабыми умами, и возвеличивает Бонапарта до Махди или самого Пророка”.

Муаре, со своей стороны, пишет, что некоторые уличные проповедники и предсказатели, возможно подкупленные, стали распространять слухи о том, что французский султан скоро примет ислам, а вслед за ним – и вся его армия. Муаре согласился с использованием мусульманских предрассудков в прагматичных целях успокоения черни, но сообщает о том, что “философы” в армии возмущены.

В любом случае, все эти махинации Бонапарта не помогли. Знать и имамы Аравийского полуострова рассматривали Египет как ближнее зарубежье и ключ к священным городам Мекка и Медина. Хотя некоторые купцы и эмиры, зависевшие от караванной торговли, сотрудничали с новым порядком, рискуя навлечь на себя гнев оттоманских властей и месть британского флота, большинство отнеслось к французскому завоеванию с возмущением. Историк аль-Джабарти рассказывает о том, как весть о завоевании “земель вокруг Каира” была воспринята в Хиджазе: “Люди Мекки, рыдая, кинулись к священной Кааба, и сорвали со священного камня покрывало, коим он был украшен”.

Покрывало (кисуа) традиционно производилось в Египте и привозилось в Мекку каждый год с караваном пилигримов. Толпа объявила, что космический баланс сил был нарушен, что сам ислам был лишен Египта -одного из наиболее блистательных его украшений. Шейх Мухаммед аль-Джилани призвал к джихаду в Северной Африке против французов. Шериф Мекки, Амир Галиб, с которым переписывался и торговал Наполеон, решил поставить на обе стороны – и пожертвовал деньги на джихад Джилани.

На помощь преследуемому французами в Верхнем Египте вождю мамелюков Мюрад Бею из Хиджаза были посланы минимум 2 тысячи моджахедов. Они существенно не изменили хода кампании, помогли поднять мораль мусульман, которые, несмотря на поверивших собственной пропаганде французов, сумели объединиться в совместной борьбе против завоевателей.

http://postskriptum.me/2013/10/30/alibonapart/

http://postskriptum.me/2013/11/03/mahdinapoleon/