Ниже следует перевод дискуссии, состоявшейся на страницах французского журнала Atlantico после террористической атаки в Изер, близ Лиона.

В дискуссии приняли участие историк и учитель, член группы по вопросам секуляризма в высшем Совете по интеграции Гилан Шеврие, Ив Рукот, философ, преподаватель юридического факультета университета Paris-X и публицист Поль-Франсуа Паоли.

Во Франции распространены многие виды ненависти. Террористические атаки 2015 года- лишь иллюстрация того, на какой почве они произрастают – расовых, идеологических , экономических, политических противоречий и т.п.

Для понимания атаки в Изер, близ Лиона, стоит начать с попытки понять то, что люди чувствуют, понять то напряжение, которое сложилось в обществе.

Современное общество оказалось в ловушке, некомфортном состоянии, молчаливое белое большинство боится того, что французский образ жизни будет утрачен навсегда.

Правительство не берется за корни этих проблем, предпочитая мямлить и закрывать глаза на то, что волнует общество больше всего.

Возникает вопрос – являются ли такого рода преступления плодом раздражения, характерного только для французского общества? Или же подобный тип атак – часть чего-то гораздо большего – в данном случае – джихада, и потому не проистекает из специфически французских условий?

Поль-Франсуа Паоли: Франция всегда отличалась мощными идеологическими конфронтациями и сопровождающей их ненавистью – достаточно вспомнить войну в Алжире или то, что последовало за событиями мая 1968 года. Тогда напряженность между крайне-левыми и государством была чрезвычайно высока. Сейчас об этом не помнят. И к этому добавились новые трещины, и мы имеем полное право использовать здесь термин негодование. Речь идет о трещинах идентичности, трещинах, раскалывающих общество по этническому и религиозному признаку. И во Франции есть традиции гражданской войны – вспомните Великий Террор 1793 года или войну в Вандее. В то время французы воевали с французами – по идеологическим и религиозным причинам.

Отличие сегодняшнего дня в том, что столкновение происходит с теми, кто стал французами недавно, теми, чьи родители приехали из колоний и интегрировались во Франции. Их ненависть, их рознь, их фобии были импортированы во Францию. Конфликт сегодня – между молодыми людьми, которые чувствуют себя исключенными из общества или дискриминируемыми по признаку их происхождения. Таков был случай с братьями Коуаши (бойня в Шарли Эбдо).

Напряженность в нашей стране связана с двумя главными проблемами – наследием и историей колонизации и исламом. Чувство обиды неизменно связано с нашей новейшей историей, с деколонизацией, с войной в Алжире.

Гилан Шеврие: Расовая и религиозная напряженность , иногда даже ненависть, которые глубоко укоренились во французском обществе. Ислам претендует на место в обществе, вступая в определенную конфронтацию с государством – и подобная реальность становится все более и более превалирующей. Этот тренд относится только к наиболее видимой части мусульман, но от этого не становится менее значительным. Невозможно более игнорировать тревожное усиление влияния джихадизма и фундаментализма во Франции. Мы, конечно, не собираемся здесь приравнивать ислам к исламизму. Но мы обязаны осознать в этой точке, что пора поинтересоваться возможной целостностью различных форм проявления одной и той же религии. Мы склонны это отрицать – на фоне того, что контекст происходящего становится все более и более жестким.

Известно, что человек, совершивший атаку в Изер 26 июня находился под наблюдением в “регистре С” – в качестве члена салафитского движения. Среди таких людей трудно различить границу между исполнением религиозных требований , фундаментализмом и джихадизмом. Это направление в исламе отрицает ценности республики и ведет себя как культ. Большинство женщин в нем носят никаб и перчатки, мужчины отказываются пожимать руки женщинам, религиозные тексты толкуются буквально, в соответствии с средневековыми традициями.

Мы позволили развиться такому движению внутри нашего общества, тем самым превратив в банальность модель, тотально противостоящую нашим демократическим ценностям, основанную на религиозном фанатизме который и есть база джихадизма. Чем мы занимаемся? – Взращиваем на нашей почве ненависть к нашим ценностям, что станет лишь предвестником грядущих великих опасностей?

Нам стоить помнить о том, что принятие закона о запрете на никаб в 2010 году привело к мятежам в таких местах, как Траппе и Марсель – мятежам, в ходе которых целые кварталы на несколько дней вышли из под контроля. И “минуты молчания” после трагедии в январе в некоторых школах закончились криками “Шарли, вы знали, что к этому все идет!” Коллективный рев толпы “Аллах Акбар, смерть евреям, Франция – пособник!” на про-палестинских демонстрациях – что демонстрируют подобные инциденты, кроме того, что почва радикализма куда шире, и процесс вышел далеко за рамки салафистского движения?

И Партия Аборигенов (Ассоциация выходцев из колоний, с 2008 года превратившаяся в политическую партию) – чем занята она? – Созданием дискурса ненависти к Республике и ее ценностям, противопоставлением мусульман, которых якобы угнетает белое большинство, реализующее принципы “постколониального расизма” государству и созданием условий, в которых эффективное управление невозможно.

Место ислама во Франции оспаривается между различными направлениями, которые требуют все большего, с ставшим уже привычным рефреном о том, что Франция никогда не делает достаточно для них. Далил Бубакер, президент Французского Совета Мусульманской Веры поднялся недавно на подиум UOIF – французского отростка “Братьев-Мусульман” с тем, чтобы потребовать от Франции строительства еще 2 тысяч мечетей. И через несколько дней он выступил с предложением о передаче церквей под мечети…Мы видим рост претензий это религиозной общины во всех сферах – вплоть до признания легальной логики этой общины – что идет вразрез с самим значением наших институтов, с правом человека на выбор – в том числе, если этот человек – выходец из мусульманской общины. Появление сектанстких кварталов – идеальная почва для религиозной индокринации молодежи, и в результате этого оболванивания баланс сил может измениться навсегда – чтобы мы ни делали.

Ив Рукот: Возможно, что настало время расшифровать один из пороков, работающих внутри французского общества – динамику ненависти. Если этого не сделать, излечение будет невозможным. Позвольте коснуться лишь нескольких вопросов. Для начала заметим, что ислам – интегральная часть этой динамики ненависти, но не он изобрел ее. Напротив. Он кристаллизовал эту динамику ее и использует ее, ради того, чтобы сделать Республику еще более слабой и неустойчивой.

При этом сам международный исламский терроризм – действительно разрозненное и разобщенное движение. Он может атаковать одновременно в Изер, Тунисе и Кувейте, то есть выступить против демократии, против общества, стремящегося к демократии и против союзника демократии. Но совершенно очевидно, что реальной поддержки халифата нет, и когда реальности нет, или она не отвечает ожиданиям, террористы пытаются отменить реальность. Именно поэтому они обречены – в исторической перспективе.

Но это не объясняет всего. Как они могут, хотя бы на две секунды , поверить в реинкарнацию халифата, в том, что они смогут подчинить ему 7,1 миллиарда человек? Идите и объясните это миллиарду китайских атеистов, буддистов и поклонников Конфуция. при том, что вы не можете примирить двух смертельных врагов – Да’еш и Аль-Каиду. И как они могут оправдать убийства людей в священный месяц Рамадан? Как можно доказать то, что это соответствует Корану?

Чтобы понять, что сегодня происходит во Франции, необходимо уяснить различие между ненавистью и гневом. В основе гнева – трудность и боль, в основе ненависти – наслаждение. То самое наслаждение, с которым в интернет выкладываются видео с отрезанными головами, то самое наслаждение, с которым на соревнованиях по чтению Корана раздаются призы в виде секс-рабынь. Это абсолютно фундаментальное утверждение. Поэтому остановить ненависть во Францию далеко не так просто, как может показаться на первый взгляд. И остановить ее можно будет, лишь воссоздав сферу запрета.

Потому что любая ненависть – в унижении, и в попытке унизить оппонента. Террористы пытают, насилуют и отрезают головы – и они знают зачем. Они пытаются поймать врага в ловушку собственной ненависти. Что, в свою очередь, оправдывает их ненависть и еще более увеличивает их наслаждение. Так, например во Франции тактика исламистов – вызвать в обществе ненависть к мусульманам, что в свою очередь, приведет к вербовке новых преступников и совершению новых преступлений. Именно поэтому войну против динамики ненависти должны возглавить разумные и уравновешенные лидеры и эта война должна вестись без ненависти, с учетом универсальных ценностей и уважением к человеческому достоинству – даже на войне. В случае исламистов речь не идет о примитивной ненависти. Она – лишь одно из многих внешних проявлений мощных подземных побегов. Для ее нейтрализации нужно не обрубать ветки, но выкорчевать корневище.

Поль-Франсуа Паоли: Следует понимать, что ненависть рождается от обиды, кормится распространением идеи о том, что определенные категории людей становятся жертвами. И эту идею или чувство виктимизации поддерживают и раздувают и пресса, и вся система национального образования. Идеология “отверженных” и виктимизация стала доминантной с 80-х годов. В то время левые были у власти и они начали терять поддержку в народе. Национальный Фронт впервые начал получать выраженную поддержку на выборах, в особенности , в 1983 году. Традиционно поддерживавшие левых классы отворачивались от них.

Левым интеллектуалам приятно думать, что они выражают интересы этих классов – несмотря на то, что их связь с народом надломилась давным -давно. Левые поддерживают женщин, левые поддерживают отпрысков иммигрантов. Левые рассказывают им – уже тридцать лет, о том, что они каким-то образом страдают, в качестве потомков жертв колониализма поэтому имеют право оскорбляться и ощущать себя исключенными и отверженными. И сталкиваясь с дикурсом крайне-левых, левое правительство держит таких людей, как мадам Таубира, считающих, что Республика является новой формой колониализма.

И когда вы считаете себя жертвой, в вас начинает бродить негодование, ведущее к формированию ненависти.

Есть множество исследований, лекций, посвященных социальным сложностям в некоторых кварталах, в бедных пригородах. Они воспринимают происходящее через призму дискриминации в отношении иммигрантов, которые автоматически считаются мусульманами – и так на сцену вытаскивается идея расистского государства. Так подкидывают дров в костер лживой теории конспирации и раздувают ненависть среди определенных групп населения. Никто не пытается отрицать того, что дискриминация существует, но говорить о том, что она – единственный источник социальных проблем – невероятно абсурдно – если мы вспомним о хронической неполной занятости, как главном источнике трудностей интеграции.

Этот дискурс различных организаций и ассоциаций можно понять – они делают свою работу – прибавляя себе веса и увеличивая напряженность в обществе. И это искаженное прочтение имеет еще один дополнительный эффект – маскировки того факта, что титульная нация остается “невидимым большинством” в проблемных кварталах. Так генерируется дополнительное раздражение, неприятие, которое нетрудно потом обернуть против иммигрантов, мусульман. Так, через это искаженное прочтение реалий и замалчивание различные группы населения противопоставляются – согласно их происхождению, цвету кожи или религии.

Все внимание общества и государства привлечено к этим урбанистическим проблемам, “трущобам” и расовой напряженности. А что с сельской местностью, с глубинкой? Там живет 20% населения страны, уровень бедности гораздо выше, чем в среднем по Франции – и эти люди почему-то всегда голосуют за Национальный Фронт, не переставая удивлять журналистов. В тех же проблемных пригородах, о которых вспоминают только во время расовых бунтов, живут рабочие, долгое время шедшие во главе борьбы за социальную справедливость. В массовом сознании они теперь вытеснены и заменены иммигрантами – и тем описанные трещины только углубляются.

Так начинается развод между средними классами, финансирующими социальное государство и теми, кто не смог выбиться из бедности, теми, кто от социального государства выигрывает. Эти средние классы, которые должны играть столь существенную роль в социальном контракте, чувствуют постоянное давление, иногда даже презрение – их выставляют в качестве “богачей”, обеспечивающих одним своим семейным положением и связями лучшее будущее потомству. И на другом уровне – у глобализации, современности, определяемой связью между либерализмом и демократией, есть выигравшие и проигравшие – и есть те, кто отвергает ее в качестве системы.

В топку этой ненависти к другой великой державе идет все – в течение последних пяти десятилетий – империализм, Корея, Вьетнам, палестинцы, либерализм, капитализм, Першинг-2, Афганистан, Гуантанамо, Ирак, Сирия, глобализация. Туда же следует отнести ненависть, связанную с антисемитизмом, припрятанную за отвращением к Израилю. Палестинцы превратились в паяцев лефтиской политики – той самой, которую они ни в коей мере не поддерживают.

Ив Рукот: Наше государство слишком долго предпочитало анализировать конкретную ситуацию и напрочь отрицать динамику ненависти. Делая это, оно отказывается работать над социальными и моральными уродствами Франции, выправлять их. Политические лидеры позволили развиться исламизму. Это породило манифестации ненависти, с которыми каждый из нас сталкивается практически ежедневно. Раньше большинство политических лидеров утверждало, что ненависти нет, а есть лишь гнев, порожденный смесью иррациональных реакций на болезненную ситуацию второго поколения иммиграции, столкнувшегося с безработицей, проблемами интеграции, жизнью в гетто, образованием, жильем, и т.п.

Отсюда – явные индикации ненависти на стадионах, где жгут французские флаги и освистывают Марсельезу, дикие выходки в метро и на улице, которые еще больше озлобляют людей. Все это, вместе взятое, в конце концов, сплавляется в один слой – слой изоляции и неравноправия. Эти акты совершаются “эксплуатируемыми”, “доминируемыми”, “несчастными”, “отверженными”. И конечно, поддерживающие и раздувающие все это демагоги говорят – гнев это нехорошо, но поскольку он исходит от тех, кто исключен, ответственность лежит на исключающих. И потому решение проблемы – сделать усилие со стороны Франции и интегрировать страдающих от проживания в этой стране.

И конечно же, радикальный исламизм прочитал слабость лидеров, пытавшихся доказать свою щедрость. И он увидел открывшиеся возможности вербовки в зонах “дремлющей идентичности” – в городах и пригородах, населенных вторым и третьим поколением иммигрантов, даже среди тех, кто не имел отношения к исламу, среди безработных и драгдилеров, в тюрьмах, предложив свою поддержку тем, кто пусть и по собственной вине, превратился в жертв и изгоев французского общества.

В особенности с того момента, как французская компартия исчезла из городов, погрузившись в инфантильную болезнь лефтизма, исламизм смог опереться на этот комплекс вины, который на протяжении более 30 лет раскалывает французский культурный цемент. Поскольку французское общество само признает свою вину, оно еще более облегчает работу исламистов. И конечно, исламизм сумел впитать в себя и анти-буржуазную и анти-либеральную ненависть. Эти дискурсы ненависти разрушили идею Франции, которая может жить и работать, объединившись вокруг общих ценностей и с неравенством, которое не ведет несправедливостям.

Они прокляли роль государства, которое не занимается “справедливым” перераспределением, обеспечением социального равенства, но, напротив, находится “в услужении богатым”. Но дух классовой борьбы утратил всякое правдоподобие – с момента падения Берлинской Стены и поворота в политике китайской коммунистической партии. Тогда наиболее неустойчивые и слабые умы подняли другую “альтернативу” для разрушения “несправедливого” мира – и этой альтернативой стал исламизм. И не допускайте ошибки – исламизм это и есть дискурс ненависти социальной революции.

И даже в этих условиях ненависть не поработила бы их умы, если бы не неприятие универсальных норм морали, моральный релятивизм, столь милые сердцам некоторых представителей и левых и правых. И это, возможно, наименее заметный и тонкий элемент соблазна исламизмом. Утверждая, что все сойдет, что ценности определены историческими и социальными условиями, или скрывают отношения доминирования и подчинения, демагоги привлекали толпы последователей, и вообразили, что таким образом смогут контролировать проблемы интеграции.

Это выглядело так: у каждого есть право на интеграцию со своим правом быть отличным от других, ибо, с точки зрения морального релятивизма подобная разница не имеет значения. Но если все дозволено, нет лучших и худших, и некоторые желания ничем не лучше других, и все кажется достижимым. Эти люди забыли о том, что человеческий разум любит определенность – подобно кораблю, который должен, в конце концов, попасть в порт.

Поль-Франсуа Паоли: Все успели забыть, что у Франции – мощные традиции ненависти. Еще в 70-х, когда коммунистическая партия была очень сильна, существовал порочный разлом между про и анти коммунистами. До падения Берлинской стены ненависть была идеологической.

С 1979, с момента исламской революции в Иране, у Запада появился новый враг. Предыдущий испарился с исчезновением Восточного Блока. Новая проблема в том, что у Западной Европы и Соединенных Штатов появился враг в отсутствии культуры врага. Мы отказались от этой культуры, потому что философия Запада – вообще не иметь врагов. Это – его слабость. Но радикальный ислам объявил войну не на жизнь а на смерть тому, что мы в его представлении олицетворяем. Радикальный ислам сам по себе – в глубоком кризисе, в бесконечной гражданской войне между суннитами и шиитами. Ему необходим враг для того, чтобы заполнить кризис идентичности, который он переживает.

Гилан Шеврие: Есть те, которые открыто требуют привилегий на основании своего несходства, отличия от других – выдвигая иски против Республики, и есть те, которые считают, что их бросили на произвол судьбы, предавшись дискуссиям об отношениях между Республикой и иммиграцией и исламом. И это порождает очень серьезный социальный вопрос. Если мы рассмотрим роль медиа в пропаганде видимых меньшинств, то обнаружим за ней целую структуру институциональных промоутеров и ассоциаций.

Рабочий класс исчез с экранов – несмотря на то, что он представляет собой 20% населения Франции. И теперь есть все основания считать, что вчерашний электорат коммунистов поддерживает Национальный Фронт. Вещи изменяются без того, чтобы быть замеченными – за исключением голосований, выражающих развитие новых политических сил и смены настроений избирателей.

Ив Рукут: У исламизма – свое собственное право на культурное отличие, и никакой культурный барьер не стоит перед этим взглядом на мир. Они готовы заполнить своим ядом этическое сознание, созданное и натренированное идеологией. То есть, когда ислам говорит, что человек сам по себе, его достоинство не являются абсолютной ценностью, он, во французском контексте, идет по дорожке, уже проторенной левыми экстремистами и Национальным Фронтом.

Я еще помню крики возмущения после того, как я сказал, что не все цивилизации равны. Я не единственный гражданин Республики, который так считает. Я думаю, что те цивилизации, которые основываются на уважении прав человека, лучше тех, что эти права отрицают. Но вот что происходит в реальности: исламизм берет ненависть революционных левых и неофашистских правых, которые на протяжении многих лет своей демагогией атаковали универсальные ценности. И так в сознание внедряются новые идеи – что женщина должна подчиняться и наслаждаться своим подчиненным положением, что неверный должен покориться или быть наказанным, все это может быть принято сознанием, которое уже научено тому, что все относительно, что абсолютных запретов не существует.

В условиях отсутствия моральной защиты против низости, исламизм открыл свою лавку. Он мог двигаться к низости и подлости от утраченной сознательности, от неспособности отличить добро и зло, и очень скоро – от неспособности назвать доброе добрым, а злое – злым. Человеческая природа не терпит морального вакуума, и потому ислам предлагает, в качестве святых даров, моральное омерзение. И отказ от признания ценности человека учит наслаждению омерзением.

Но и исламизм, возможно, не пользовался бы таким успехом, если бы ему не удалось связать воедино “локальные” и международные фобии. В первую очередь речь идет об анти-американизме, разжигавшимся крайне-левыми с 1946, и рециклинге петенизма, которым активно занимался с 1946 Национальный Фронт.

В топку этой ненависти к другой великой державе идет все – в течение последних пяти десятилетий – империализм, Корея, Вьетнам, палестинцы, либерализм, капитализм, Першинг-2, Афганистан, Гуантанамо, Ирак, Сирия, глобализация. Туда же следует отнести ненависть, связанную с антисемитизмом, припрятанную за отвращением к Израилю. Палестинцы превратились в паяцев лефтиской политики – той самой, которую они ни в коей мере не поддерживают. Исламисты же, отвергающие саму идею политического, религиозного и социального плюрализма используют палестинцев для разжигания ненависти и не имеют никакого интереса к “мирному процессу”.

Последним изобретением стала публикация “страшного секрета” известного всем: шпионаж за союзниками. Все развитые страны – Китай, Россия, Япония, Британия шпионят друг за другом. Ну и что? Как будто у самой Франции нет эшелона франкофилов, сателлитов, экспертов? Но для крайне-левых и неофашистов все сгодится для разжигания ненависти к Америке. Глобализация – это реальность, в которой Франция должна развить средства защиты и сохранения своих бизнес-интересов, экономической разведки. Открытые рынки не означают повсеместного распространения наивности, но как можно забыть о том, что главный враг – исламский терроризм а не Соединенные Штаты?

Забыли главного врага? – Исламизм вам напомнит – фобиями на блюдечке. Припевы просты и известны: империализм Соединенных Штатов сокрушает аборигенные народы, Барак Хуссейн Обама уничтожает добрых мусульман, его союзники – предатели мусульман, Израиль и евреи стоят за любой пакостью. И поскольку злейшим врагом этого врага является ISIS, то ISIS следует поддержать любой ценой. И терроризировать так, как терроризирует он.

Во всем этом нет ничего нового. 20 лет назад ситуация была описана в фильме La Haine (Ненависть) – пусть хотя бы и частично. Ничего не изменилось с тех пор, ничего не улучшилось. Чем объяснить эту коллективную слепоту?

Гилан Шеврие: La Haine был заметной вехой. Ситуация с тех пор лишь продолжала ухудшаться. И если существует внутренние причины, как например, более разнообразное общество, чем 30 лет назад, нельзя забывать о том, что кризис идентичности возник в результате подрыва секуляризма – и здесь доминируют внешние факторы. Против общества идет как бы двойная атака.

С одной стороны глобализация ведет к острому экономическому и социальному кризису, ослабляющему и дискредитирующему западные демократии. С другой стороны, международная ситуация кардинальным образом изменилась с концом коммунизма и коллапсом Восточного Блока. Изменился баланс сил. На историческую сцену вернулась религия, в особенности в тех странах, которые не знали демократического процесса. Как только политические институты начали хиреть, иррациональное вернулось на сцену истории.

Вера в то, что правительство сможет сдержать напор религии, множа компромиссы и позволяя все новые изменения и приспособления к демократической современности, под лозунгом того, что ислам совместим с Республикой есть проявление невероятной наивности. Правда в том, что никакая религия не совместима с Республикой, так устроена сама религия – не больше и не меньше. На протяжении долгих лет “иному”, “различному” давали премию – в обмен на лояльность тех или иных групп населения Республике.

Затягивание с применением принципов секуляризма в школах, где мы видим возрождение религии, множество исключений из закона 1905 года о разделении церкви и государства – такие, как государственное финансирование местными властями мечетей и молельных мест только вредят. Вместо государственного патронажа усиливается обучение религии в школах – основанное на ошибочном убеждении в том, что мы можем набрать еще больше учеников, у которых есть чувство принадлежности к тому же социальному пласту. Такая политика не стирает различия, но усугубляет их, изменяя баланс сил в обществе.

Очевидно, что в момент кризиса, такая ориентация была попыткой сгладить напряженность между иммиграцией и французским обществом. Эти попытки провалились. Нельзя продолжать в этом направлении. Мы должны быть тверды в том, что нас объединяет. Вместо того, чтобы воспевать различия, мы должны превратить в главную ценность модель светской республики, которая неотделима от демократической модели. Равенство изгоняет бесов различия и раздоров, и сберегает наши ценности, нашу культуру и нашу идентичность. Это и является, возможно, путем ухода от радикализации, которая играет на наших слабостях.

Ив Рукут. Вопрос, на который систематически отказываются отвечать демагоги: почему, независимо от путей, которыми они к этому пришли, они стремятся разрушить наше общество? И если такие люди наслаждаются расчленением проституирующих кафиров, отрезая им головы ножом и глубоко погружая руки в мертвые тела, не настало ли время применить такие меры, которые их нейтрализуют? И когда эта чума разрослась настолько, что корневище дает все новые и новые отравленные цветы, не пора ли прийти садовнику, и выкорчевать с применением любого насилия все эти основные, коренные табу, о которых мы так боимся говорить?

Пробил час, настало время передать садовнику список того, что необходимо сделать, провести сверку с реальностью, и сохранить Францию – открытую, но сильную в своих ценностях, в своем образе жизни и в своей способности действовать. Необходима постоянная работа по искоренению негражданского поведения в повседневной жизни, по переосмыслению своих обязанностей к обществу и борьбой с угрозой исламизма в каждой школе.

Необходим альянс всех, кто любит Францию – включая мусульман, потому что они не только наши братья, они – наше оружие против ужаса, который бьет прежде всего, по ним, и они знают лучше, чем кто бы то ни было другой, как искоренить это зло на корню – что и демонстрируют нам правительства Марокко и Египта. Пробил час, и мы должны найти садовника, который встанет на пути этого потока ненависти, который противопоставит этой ненависти страсть, как генерал де Голль 18 июня 1942 года в Альберт –Холл, Лондон, и имя этой страсти – любовь к Франции.

http://postskriptum.org/2015/07/04/atlantico1/

http://postskriptum.org/2015/07/05/atlantico2/