Состоявшийся саммит БРИКС, как представляется, располагает к размышлениям, далеко выходящим за его повестку и текст принятой декларации. На наших глазах, похоже, продолжаются события, существенно меняющие структуру международных отношений и мировой экономики.

Непростое взаимодействие процессов глобализации и регионализации привело в последние годы к парадоксальному результату: мы вновь осознаем необходимость сохранения и укрепления национальных государств – в т.ч. в качестве активных субъектов хозяйства, социальной политики и обеспечения прав человека. Фундаментальные социально-экономические и валютно-финансовые проблемы, обнажившиеся в ходе кризиса, просто некому больше решать: ни на Западе, ни на Востоке. Что же касается т.н. несостоявшихся государств, то само появление этого феномена еще более актуализирует отмеченную выше необходимость.

Значение национальных государств будет, по-видимому, возрастать и в связи с растущим весом и укрепляющейся субъектностью стран Востока, где процессы интеграции, как правило, не сужают, а наоборот – усиливают национальные суверенитеты. Нынешние трудности европейской интеграции еще более укрепляют азиатских лидеров в таком подходе, как и наличие в этой части света двух сверхкрупных и потому самодостаточных и неинтегрируемых государств.

Очевидно также, что в наступившем десятилетии центро-периферическая модель миропорядка продолжит распадаться, глубокие трещины, возможно, пройдут и через ее «ядро». Это, опять-таки, усилит роль национальных государств и связей между ними, возможно, возвращая планету к более демократичным (ответственным) отношениям и действиям. Вполне вероятна реставрация положения, существовавшего в первые два послевоенных десятилетия, когда высокие темпы роста, помощь экономически слабым странам и конкуренция между разными социальными проектами составляли взаимодополняемый механизм соразвития (разумеется, далеко не идеальный).

Одним из путей к такому, весьма желательному, и, конечно же, не конфронтационному, ходу событий может стать возникающая на наших глазах новая биполярность. Под ней понимаются отношения Китая и США или взаимодействие двух наиболее мощных экономически государств с развитым, если не сказать гипертрофированным (в случае с США), чувством суверенитета. Солидерство или мирное соревнование этих великих держав в полицентричном мире придаст всей его конструкции необходимую динамику, стабильность и разнообразие.

КНР в международных отношениях

Рискну заметить, что в области международных (межгосударственных) отношений Китай за истекшие два десятилетия добился куда больших результатов, чем США. Возвращение Гонконга под китайский суверенитет, внешнеэкономическая интеграция Тайваня, решение территориальных разногласий с некоторыми соседями, получение членства в международных организациях и даже формирование новых межгосударственных объединений, форумов и форматов оказались по плечу Пекину и его дипломатии. Особенно плодотворным в плане расширения влияния Китая на мировой арене стало первое десятилетие нового века – время, когда страна резко активизировала внешнюю политику вслед за крупными хозяйственными и внешнеэкономическими достижениями. Фактически в эти годы был отчасти пересмотрен один из заветов Дэн Сяопина: «не высовываться», «держаться скромно», «не поднимать флага», хотя некоторые ветераны китайской дипломатии не вполне согласны с обновленным подходом1.

В то же время фундаментально внешняя политика КНР носит глубоко преемственный характер. Неизменно опираясь на пять принципов мирного сосуществования и подчеркивая в диалогах со всеми государствами недопустимость вмешательства во внутренние дела других стран, Пекин старается оставаться предсказуемым, надежным и корректным партнером, в ряде случаев выгодно противопоставляя себя политике Вашингтона, увязшего в новом веке в военных авантюрах, интригах против неугодных режимов, поддержке инсургентов и т.п.

Анонсируя себя в качестве «ответственного государства» (с 2005 г.), Пекин, похоже, с выгодой для себя дистанцируется и от силовой политики современного Запада, и от той экономической модели, которая навязывалась миру в последние три десятилетия.

При этом, вне всяких сомнений, внешняя политика Китая обеспечивает прежде всего его собственные интересы (а косвенно – и интересы других стран, заинтересованных в полицентризме), включая обеспечение благоприятных условий для продолжения модернизации в сотрудничестве с зарубежным бизнесом. Бурный экономический рост в новом веке способствовал упрочению связей со всеми странами и очень значительному росту престижа КНР в деловых кругах. Немалые дивиденды принесла Пекину и политика «выхода за рубеж», инициированная в начале нынешнего века и хорошо сочетающая экономические и внешнеполитические задачи.

В странах Африки, Азии и Латинской Америки усиление и экономическая экспансия Пекина, как правило, воспринимается благожелательно, так же как и декларации о важности борьбы против диктата сильных государств, констатации общности исторического прошлого и современных интересов стран «третьего мира», а также важности сотрудничества «Юг-Юг».

Китайские руководители чаще лидеров других мировых держав посещают развивающиеся страны. Так, Цзян Цзэминь посетил африканские страны с продолжительными визитами 4 раза, Ху Цзиньтао – 6 раз (дважды в ранге заместителя председателя КНР). Одно это обстоятельство выгодно отличает китайскую политику в Африке от курса многих развитых стран (и России), и в какой-то мере способствует «демаргинализации» континента (не говоря уже о продвижении там китайских интересов). Похожую роль «депериферизации» в новом веке сыграла и китайская политика в отношении стран Центральной Азии.

Замечу, что на XVII съезде КПК (октябрь 2007 г.) отношениям Китая с развивающимися странами и их международному положению уделялось намного больше внимания, чем на предыдущих партийных форумах. Ху Цзиньтао обозначил твердое намерение Китая с помощью собственного развития «стимулировать развитие мира; поддерживать мировое сообщество в оказании помощи «третьему миру» для его самостоятельного развития и сокращения разрыва между Севером и Югом; крепить сотрудничество с развивающимися странами, оказывать им помощь и защищать их справедливые требования»2.

После иракских событий 2003 г. в арабских странах авторитет КНР существенно вырос. Вскоре появилось и выражение «Пекинский консенсус»3. В арабском мире, отмечал египетский социолог А.Абдель-Малек, в мирной китайской экспансии видят уважение суверенитета и невмешательства во внутренние дела, а «китайские эксперименты с экономической либерализацией и постепенными политическими реформами рассматриваются как пример для подражания»4.

Низкая эффективность неолиберальной модели экономического развития, воплощавшейся в развивающихся странах МВФ, стала еще одним аргументом в пользу Китая, динамично наращивавшего в «третьем мире» объемы торговли, кредитования и помощи. Дополнительные очки в глобальном рейтинге принес Пекину кризис 2008-2009 гг., который экономика КНР пережила намного лучше других хозяйств. Не удивительно, что президент ЮАР Дж.Зума в 2010 г. призвал Китай использовать свое положение второй экономики мира, чтобы добиться реформирования международных институтов, таких как Всемирный банк, ВТО, МВФ и Совет Безопасности ООН, с учетом потребностей развивающихся стран.

Без особых натяжек политику неолиберализма можно охарактеризовать как политику сдерживания развития. Она, особенно при сравнении с экономической стратегией Китая, убедительно доказала свою недостаточность. Подобно тому, как стагнация доходов большинства американцев вычерпала платежеспособный спрос в экономике США5, замедление или стагнация экономического роста во многих периферийных странах (включая «переходные» государства) увеличили расслоение, снизили инвестиции и емкость рынков. Китай же во главу угла сотрудничества с развивающимися странами ставит инвестиционные проекты – как, впрочем, и во внутренней экономической стратегии.

В середине 2011 г. увидел свет доклад компании McKinsey. В нем содержится довольно простой, но убедительный расчет: если бы норма накопления в мировой экономике в целом сохранилась на уровне 1970-х гг., то в нее было бы дополнительно инвестировано 20 трлн. долл.6

Эта гигантская сумма – своего рода «счет» неолиберальной политике (причем далеко не полный) от реального сектора планеты: не построенных дорог, больниц, школ и т.п.

Поэтому не случайно, что масштабный рост китайского присутствия в зарубежных странах в новом веке часто вызывал критику на Западе. КНР обвиняют в проведении неоколониалистской политики, в наводнении местных рынков низкосортной продукцией, в провоцировании экологической катастрофы, в поддержке тоталитарных режимов. Негативной оценке подвергается тактика действий китайских компаний, при которой правительство КНР под видом займов и инвестиций дает госзаказы своим же компаниям. «Распространение Китая» по странам Азии, Африки и Латинской Америки вызывало, например, такие комментарии: «вместе с экономическим опытом имплицитно расширяется сфера политического авторитаризма»7, «усиление КНР – плохая вещь и с этим необходимо бороться»8.

В Пекине в последнее время достаточно спокойно реагируют на такую критику – даже после ливийских событий. Более того, аналитики из академических кругов в КНР в своих комментариях осенью 2011 г. указывали на недостатки зарубежных проектов китайских компаний. В качестве одного из дефектов отмечалось, в частности, то, что практически все объекты были чрезмерно полно укомплектованы китайским персоналом, включая поваров, медиков и т.д. Почти все необходимое для строительства и быта, «вплоть до гвоздей» завозилось из КНР. Поэтому в качестве одного из выводов китайские экономисты рекомендуют повышение доли в реализуемых проектах местного бизнеса, персонала и компонентов локального производства. Видно серьезное и самокритичное отношение к собственной политике – залог ее будущих успехов.

В стадии успешного завершения, похоже, находится и глобальный проект Пекина – идея полицентричного устройства международных отношений. Жизнь, помимо прочего, подтвердила справедливость китайских оценок международной ситуации, сделанных на XVI и XVII съездах КПК в 2002 и 2007 гг. Напомню, что на первом из этих форумов отмечалось «зигзагообразное» развитие тенденции к полицентризму, а на втором был сделан вывод о ее необратимом характере. Теперь же вполне правомерна фиксация, как минимум, утверждающегося полицентризма в миросистеме.

Этот проект мирового устройства, по сути, альтернативен проекту цивилизации или империи с одним доминантом (лидером), который нам слишком наглядно представляют США.

Его неприемлемость для Китая вытекает не только из «строптивости» Пекина. Дело еще и в том, что в такой империи-цивилизации «признаются только индивидуальные ценности личности, коллективные ценности становятся частным делом, а культура (национальная) низводится до уровня фольклора»9.

В Китае же, как и во многих других азиатских обществах, идеи коллективизма очень сильны, а к коренным национальным интересам (различают еще важные, обычные и мелкие интересы) помимо вопросов суверенитета и территориальной целостности относят духовные ценности10. Защиту идентичности, в т.ч. коллективной идентичности, приравнивают в КНР к культурной безопасности государства11.

В результате видны базисные несовпадения с западным индивидуализмом, которые, конечно же, не являются препятствием для сотрудничества – в т.ч. в вопросах прав человека (что, кстати, было продемонстрировано при недавней либерализации режима в Мьянме).

Но принимать на свой счет упреки в несоблюдении прав человека – особенно после событий в Ливии – не готовы не только официальный Пекин, но и китайская интеллигенция и особенно молодежь. В результате мессианская часть имперского проекта США в Китае окончательно захле**улась, что сделало ситуацию новой биполярности еще более очевидной.

Особенно выпуклой ее делают и достаточно существенные различия в подходах к КНР, давно заметные в странах «ядра» миросистемы. В США очень сильны представления о китайской угрозе, в Европе и особенно Германии больше склоняются к оценке Китая как страны возможностей. Япония же по понятным причинам по правам человека в Китае не высказывается, а крупный бизнес этой страны все более тяготеет к «германскому взгляду» на КНР.

Было бы, разумеется, неточным представлять участие Китая в международных отношениях чередой непрерывных успехов. В отношениях со странами Юго-Восточной Азии в последнее время возникло немало подводных камней, связанных с принадлежностью шельфа Южно-Китайского моря. Пока остается неясным, принадлежит ли эта проблема к «коренным интересам» Китая и возможна ли совместная эксплуатация имеющихся там ресурсов? Позиция Пекина сводится к соблюдению буквы и духа совместной с АСЕАН декларации (2002 г.), констатациям необходимости переговоров и недопустимости вовлечения в конфликт третьих сторон.

Отношения крупных стран с соседями, вообще говоря, необыкновенно трудная и трудоемкая проблема, острота которой может усиливаться при резком изменении соотношения сил. По-видимому, терпение и взаимные уступки – единственно возможное решение. Высокие репутационные риски, которые принял на себя Китай вместе с фиксацией роли «ответственного члена мирового сообщества», ставят Пекин в этом чувствительном вопросе в достаточно жесткие рамки, что является еще одним положительным итогом формирования полицентричного мира и новой биполярности.

Непросто складываются даже некоторые аспекты отношений Китая с Индией. «Вечные» территориальные проблемы и несколько неожиданное подключение части истеблишмента «самой большой демократии мира» к нестройному хору голосов о китайской угрозе, возможно, лишь обычное для Азии состязание амбиций, потенциально не чреватое крупным конфликтом. Потенциал же этих отношений настолько значителен, что отдельные круги в США откровенно подогревают имеющиеся очаги трений.

Политэкономия новой биполярности

Очевидно, что успехи Пекина в развитии международных отношений страны тесно связаны с экономическим подъемом Китая, а нынешняя мировая конъюнктура превратила политику и экономику в единый сплав. Продолжение подъема Китая в ситуации не преодоленного на Западе кризиса и сами масштабы китайского хозяйства придают всей ситуации необыкновенный драматизм, делая рост в Китае не только геополитическим фактором, но и явлением исторического масштаба. На глазах, повторю, разрушается или сущностно модифицируется центро-периферическая модель – причем одновременно оконфузился неолиберализм.

Приведу несколько простых примеров усиления полицентризма в мировой экономике: за нулевые годы товарооборот между КНР и Индией вырос в 28 раз (!) и теперь Китай, а не США – крупнейший торговый партнер Дели. Индия и Бразилия экспортировали в 2010 г. больше товаров в развивающиеся страны, чем в развитые. Похожие процессы наблюдаются и в сфере движения прямых инвестиций. В 2010 г. приток ПИИ в развивающиеся страны впервые в истории превысил соответствующий показатель по развитым государствам. Это обстоятельство, так же как и высокая доля стран периферии в инвестициях из самих развивающихся государств12, в немалой степени связано с движением предпринимательского капитала в Китай и из Китая.

Предусмотрительно-прагматичное дистанцирование от «ядра» миросистемы (или отдельных его частей) в растущей мере выглядит для не входящих в «ядро» стран не просто проблемой национального достоинства (в т.ч. и для Пекина). Теперь это вопрос экономического и политического благоразумия, правильного выбора между глобальным, региональным и локальным в меняющемся мире. По этой причине кажутся не вполне обоснованными недавние опасения наших международников по поводу того, что Китай опередит Россию при вступлении в «цивилизованное сообщество»13.

Примечательно, что при этом В.В.Михеев сетует на отсутствие у Китая глобального проекта устройства мира. Теперь же он, на мой взгляд, частично разделит мнение, что китайский проект полицентричного мира уже почти состоялся – в т.ч. к выгоде США. И уже этой стране пора с пользой для себя умерить проектный энтузиазм и адаптировать внутреннюю и внешнюю политику к новым реалиям, т.е. неизбежному признанию укрепившейся субъектности других государств, возникшей в ходе становления полицентричного мира14.

А новая биполярность (повышающая устойчивость всей системы, возможно, просто в силу двоичности мира), повторю, не носит конфронтационного характера и открывает новые окна возможностей практически для всех участников мировой политики.

Формируется, надеюсь, механизм солидерства (мирного соревнования) двух держав (сверхдержав полицентричный мир не предусматривает). Еще недавно наши международники фиксировали, что «лидирующая роль в переходе от индустриальных к информационно-финансовым обществам принадлежит странам Запада и прежде всего США», а Китай характеризовали в качестве «антилидера»15. Теперь, после финансового кризиса, так и не преодоленного на Западе (и где все чаще слышны призывы к реиндустриализации), вопрос о лидерстве «переехал» в область способности правительств самостоятельно выбраться из тяжелой ситуации. И уже не Китаю, а США, по крайней мере, в финансово-экономической сфере, больше подходит название «антилидер» или «тормоз»16.

Не адекватно и представление о постиндустриальном (информационно-финансовом) обществе в качестве чуть ли не следующей самостоятельной формации или общего будущего человечества – это пока всего лишь утопия даже применительно к США, явно не дотягивающим, как выясняется, до роли глобального банка и информационного центра.

Китай же с необыкновенным проворством создает и собственные финансовые центры и свой хай-тек, «похищая» у Запада его корпорации с их исследовательскими подразделениями17. Выясняется при этом, что становление высокотехнологичных укладов (но не обществ!) или их сегментов18 – всего лишь часть модернизации. Она не более важна, чем способность промышленности к внедрению и массовому распространению технологий, аграрная или жилищная политика, поддержка культуры и народного образования, которым, конечно же, совсем не мешает квалифицированное и дешевое научное обеспечение.

Отмечая лидерские признаки у Китая, особенно по отношению к развивающимся странам и некоторым незадачливым «переходным» странам, есть смысл подчеркнуть, что в тяжелые времена хорошая экономическая динамика даже психологически затмевает накопленные ресурсы, тем более, если последние не дают экономического роста и прибыли. Куда важнее в такие периоды оказываются приростные параметры. На Китай же в 2009-2011 гг. пришлось около половины всего прироста мирового ВВП. Продолжали расти в 2009-2011 гг. объемы внутреннего спроса и импорта. Импорт Китая в конце 2011 г. достиг 85% от аналогичного показателя США и вырос по итогам 2011 г. почти на 25%.

Поскольку крупные промышленные корпорации являются в современном мире влиятельнейшими субъектами мировой политики, а они на Западе (в отличие от китайских аналогов) не особенно лояльны правительствам и ищут мест, где есть рост и спрос, картина новой биполярности выглядит достаточно тревожно для США. С 2006 по 2009 гг. прибыли 135 американских ТНК за рубежом выросли с 590 млрд. до 1 трлн. долл., что лишило бюджет США примерно 60 млрд. долл. налогов19.

Это одна из причин попыток начать реиндустриализацию в США, а также призывов к инсорсингу (возвращению бизнеса из-за рубежа на родину материнской компании) в других развитых странах. Данное явление – несомненная дань китайскому вызову в промышленном развитии, тем более что под инсорсингом очень часто понимается возвращение именно из Китая, и, кроме того, оглушительное отречение от теории сравнительных преимуществ, одной из основ глобалистского проекта Запада20.

Исторически современная западная финансомика родилась с развалом Бреттон-Вудской системы. Последовавшая за ней внешняя политика глобализации имела своей очевидной целью подвести под западную финансомику ресурсы и труд отсталых стран. Финансомика вырастала преимущественно из уже достигнутой мощи корпораций, значительной производительности труда в индустрии и вытекавшего из этого ухода части промышленного капитала в сферу финансов.

Китай же лишь теперь подходит к похожей стадии экономической эволюции. При этом черты интенсификации промышленного роста и зарождения финансомики (уже в силу жесткого государственного регулирования сущностно отличающейся от западной) очень выпуклы в отдельных регионах и корпорациях. Они подтверждаются еще и началом массового вывоза капитала, таковой, например, в экспериментальном Вэньчжоу могут теперь вывозить физические лица – без всяких разрешений.

При этом, если говорить об экономике и финансах, количественно и даже в конкурентном смысле – т.е. качественно, КНР в наши дни представляет некое сопоставимое, особое и, одновременно, несколько обособленное по отношению к Западу образование. Это образование (состояние) в социально-политическом смысле справедливо характеризуется нашими учеными еще и как «политически чужой Западу Китай»21. Но это, на мой взгляд, не проблема Китая, нисколько по этому поводу не комплексующего, а проблема Запада, пытающегося представить себя единственно цивилизованной частью планеты, в т.ч. в финансовой области.

Размышляя о новой биполярности в контексте глобальных проблем, например, никем не доказанного глобального потепления22, можно еще раз подумать об экстенсивном и интенсивном начале в хозяйстве США и Китая, например, в силу их столь разной обеспеченности природными ресурсами, трудом и землей в историческом разрезе и перспективе.

Можно задаться и вопросом о том, где больше капитализма в классическом смысле слова (как расширенного воспроизводства, сбережения и накопления), или противопоставить «разрушителей» с Уолл-стрит и «созидателей» с китайских фабрик, выпускающих электровелосипеды, фотоэлектрические панели или светодиоды – как типичных представителей хозяйств двух стран.

Но это, возможно, не вполне правомерное противопоставление, поскольку реальный сектор в Китае находится с Уолл-стритом в отношениях разделения труда в мировой экономике (и даже взаимодополнения – разбухание западной финансомики, возможно, не случайно сопровождалось бурным ростом реального сектора в Китае). Другое дело – складывающиеся и весьма непростые отношения между «зарождающейся» китайской и «зрелой» американской финансомикой, которые необходимо анализировать с особым вниманием.

Можно увидеть в той же политике интернационализации юаня23 попытку Китая начать своего рода деглобализацию западной финансомики, расчищая место для своих финансистов и валюты. Возможно, именно такое прочтение политики КНР вылилось в бесконечные дискуссии между Пекином и Вашингтоном по поводу курса китайской валюты и режима ее конвертации. Но в действительности никто в Пекине об «изгнании доллара» не помышляет, просто по ходу дела выяснилось, что не полностью конвертируемые деньги стран Востока на определенных этапах истории лучше подходят для целей экономического развития. А наличие в мировом хозяйстве денег, находящихся в разном соотношении с реальной экономикой, помимо прочего, дает экономистам интересный аналитический инструмент24.

Я далек от того, чтобы не видеть всей остроты проблем, стоящих перед Китаем. Та же задача расширения внутреннего рынка и спроса, помимо создания инфраструктуры (в чем китайцы успешны, хотя не обошлось без крупных сбоев, в частности, в строительстве скоростных железных дорог), по-видимому, потребует очень энергичного и масштабного маневра, напоминающего «великое сжатие»25 в США. Но если в Китае к такому маневру Пекин довольно жестко вынуждают и внутренние социальные обстоятельства, и более государственный взгляд на мир, и уже приобретенные статусные характеристики (это совсем не означает, что маневр будет удачным), то в США возможное возобновление экономического роста просто позволит отложить решение проблемы на неопределенный срок. Эти же внутренние обстоятельства вынуждают КНР к сохранению высокой (по мировым меркам, но уже привычной для хозяйства) нормы инвестиций, что не исключает ее снижения – постепенного и уже осуществляемого, в т.ч. в ходе борьбы с очередным «перегревом» экономики в 2009-2010 гг.

Выход из кризисов, как известно из классики, немыслим без повышения накопления. В уже упоминавшемся докладе аналитиков McKinsey прогнозируется рост спроса на инвестиции (и повышение цены капитала), который может достичь уровня, «не наблюдавшегося со времен послевоенного восстановления Европы и Японии или эпохи стремительного роста развитых рынков. На рынках Азии, Латинской Америки и Африки уже отмечается всплеск инвестиционной активности, вызванный растущим спросом на новые дома, транспортную инфраструктуру, системы водоснабжения, заводы, офисы, школы, больницы и торговые центры»26.

То, что капитал подорожает – еще не факт. Но то, что Китай внес немалый вклад в повышение экономической температуры на планете – свершившееся событие.

***

Так уж получается, что под влиянием кризиса зародилась и развивается новая биполярность современного мира: но в ней США уже не могут, а КНР вроде бы еще и не очень хочет выполнять лидерские функции в одиночку. Так на то и полицентричный мир, более демократичная «двадцатка» и прочие международные организации, включая, разумеется, «бабушку» ООН. Проблема заключается в том, что повестка дня многих форумов в наше сжатое кризисом время часто не успевает за стремительным бегом событий. Поэтому закончу примерно тем же, с чего начал: укрепление национальных государств и расширение свободы их действий в хозяйственной политике видится мне естественным путем выхода из нынешнего состояния.

Усилится и роль двусторонних связей между государствами. Здесь вполне уместна аналогия с двусторонними соглашениями о свободе торговли, которые, хотя и напоминают «клубок спагетти», однако успешно дополняют многосторонний режим ВТО и региональные преференции. Объяснение очень простое – такого рода соглашения гораздо лучше учитывают индивидуальные особенности, размеры и уровень развития национальных хозяйств – в т.ч. экономически слабых стран.

Отмечу также, что формирующаяся новая биполярность, на мой взгляд, благоприятнее докризисного этапа для «третьих лиц»: прежде всего расширением возможностей выбора (и в т.ч. в рамках ревизии или модернизации неолиберализма) – как стратегий развития, так и ориентации экономических связей. Причем частичная ревизия неолиберализма и реиндустриализация в США – вполне вероятный вариант развития событий, который может стать своего рода ответом на вызов зарождающейся биполярности или солидерства двух держав. Не исключена, разумеется, и кейнсианская окраска такого поворота, апелляции к «новому курсу» Ф.Д.Рузвельта, меры по существенному перераспределению доходов.

Единых рецептов при этом нет: где-то нужна либерализация и приватизация, где-то нелишне провести аграрные реформы, а где-то не помешает планирование ключевых отраслей или их национализация. Где-то исчерпала себя экспортная ориентация, где-то лучше вернуться к валютным ограничениям или выйти из валютных союзов, где-то – привлечь в экономику зарубежный капитал. Успехи национальных хозяйств и благосостояние населения – вот, в конечном счете, главный критерий ответственности правительств перед мировым сообществом. Это давний тезис «пекинской пропаганды», но в наши дни он не кажется мне недостаточно актуальным.

Салицкий Александр Игоревич, доктор экономических наук, главный научный сотрудник ИМЭМО РАН, ИДВ РАН, специально для Интернет-журнала «Новое Восточное Обозрение».



11 Исследование международной стратегии мирного развития Китая (Чжунго хэпин фачжань гоцзи чжаньлюэ яньцзю). Под ред. Кан Шаобана. Пекин: издательство школы ЦК КПК, 2007. С.310.

12 В 2007-2010 гг. доля развивающихся стран в прямых инвестициях из развитых стран повысилась с 26 до 45%, в инвестициях из развивающихся государств – с 58 до 63% World Investment Report 2011. UNCTAD: New York and Geneva, 2011. Р. 14.

13 Михеев В.В. Китай – Япония: стратегическое соперничество и партнерство в глобализирующемся мире. М. ИМЭМО РАН, 2009. С. 323.

14 Эта необходимость, по-моему, уже осознается частью американских либералов, включая Б. Обаму, и, конечно же, бизнесом.

15 Воскресенский А.Д. Российско-китайское стратегическое взаимодействие и мировая политика. М.: Восток-Запад, 2004. С. 35.

16 Комментируя выступление Б. Обамы в июле 2011 г., П. Кругман назвал «трагическим» призыв к сокращению расходов.

17 Перенос в Китай этих работ из США принимает массовый характер. Корпорация General Electric, например, недавно объявила о дополнительных инвестициях в НИОКР в Китае в 0.5 млрд. долл. – вдобавок к уже вложенным 2 млрд. долл.

18 О малочисленности сектора и очень скромном вкладе высоких технологий в ВВП и занятость даже в США не раз писал П. Кругман. «Цифры о новых рабочих местах в США, – отмечал в сентябре 2011 г. П. Робертс, – не имеют ничего общего с пропагандой о новой экономике».

19 Singh, Dorawat Zauret. The Global Economic Crisis and its Aftermath// World Affairs. 2011. Vol. 15. No 1. P. 46.

20 Любопытно, что именитые американские либералы (П.Кругман, Р.Райх и Дж.Стиглиц) – все, замечу, «фритредеры» – в один голос сетуют на «заниженный курс» юаня. Ни Тайваню, ни Индии, где этот курс еще более «занижен» и где, так же как и в Китае, есть валютные ограничения, подобных претензий не предъявляют.

21 Бергер Я.М., Михеев В.В. Общественный строй Китая: «постсоциалистический капитализм?»// Общество и экономика. 2005. № 7-8. С. 63.

22 Среднегодовая температура в Китае в 2007-2011 гг. снизилась с 10.1 С° до 9.3 С°.

23 Она уверенно набирает темп: в 2011 г. объем внешней торговли КНР с расчетами в юанях составил 410 млрд. долл., свыше 11% ее общего оборота.

24 Салицкий А.И. Жэньминьби – он же юань// Валютный спекулянт. 2003. № 11.

25 Этим выражением П. Кругман характеризует резкое усиление равномерности в распределении доходов в США в 1940-1950-е годы в результате воплощения идеологии «нового курса». К такому маневру в США наших дней призывают и другие американские экономисты-либералы.

26 Farewell to cheap capital: The implications of long-term shifts in global investment and savings. McKinsey Global Institute, 2011. Р. 7.

http://journal-neo.com/?q=ru/node/15336

http://journal-neo.com/?q=ru/node/15338