25 лет назад я написал для небольшого журнала под названием National Interest статью «Конец истории?» (The End of History?). На дворе была весна 1989 года — потрясающий момент для всех, кто был причастен к политическим и идеологическим спорам холодной войны. Мой текст вышел за несколько месяцев до падения Берлинской стены, примерно тогда же, когда сторонники демократии протестовали на пекинской площади Тяньаньмэнь, и в разгар череды переходов к демократии в Восточной Европе, Латинской Америке, Азии и Тропической Африке.

Я доказывал, что история (в широком философском смысле) пошла совершенно другим путем, непохожим на тот, о котором говорили левые мыслители. Процесс экономической и политической модернизации — вразрез с заявлениями марксистов и Советского Союза — приводил не к коммунизму, а к тем или иным формам либеральной демократии и рыночной экономики. История, писал я, по-видимому, в итоге приходит к свободе: выборным властям, правам личности и экономикам, в которых капитал и рабочая сила циркулируют в условиях сравнительно скромного госконтроля.

Возвращаясь сейчас к этой статье, начнем с очевидного: в 2014 году ситуация выглядит совсем иначе, чем в 1989 году.

Россия стала грозным электоральным авторитарным режимом, подпитываемым нефтедолларами, запугивающим соседей и стремящимся возвращать себе территории, которые она потеряла, когда в 1991 году был распушен Советский Союз. Китай остается авторитарным, однако обзавелся второй в мире по величине экономикой и территориальными амбициями в Южно-Китайском и Восточно-Китайском море. Как недавно писал специалист по внешней политике Уолтер Расселл Мид (Walter Russell Mead), старомодная геополитика вернулась с большим шумом и теперь глобальная стабильность находится под угрозой с обоих концов Евразии.

Проблема современного мира заключается не только в том, что авторитарные державы на подъеме, но и в том, что у многих демократических стран дела идут не лучшим образом. Возьмем Таиланд, изношенная политическая структура которого в прошлом месяце поддалась военному перевороту, или Бангладеш, где политическая система порабощена двумя коррумпированными политическими машинами. Многие страны, казалось бы, успешно перешедшие к демократии — Турция, Шри-Ланка, Никарагуа, —скатываются к авторитарным практикам. Многие другие — в том числе такие новые члены Европейского Союза, как Румыния и Болгария, — по-прежнему поражены коррупцией.

У развитых демократий тоже есть некоторые трудности. В последнее десятилетие США и Евросоюз столкнулись с жестокими финансовыми кризисами, приводящими к низким темпам роста и к жестокой безработице, особенно среди молодежи. Хотя экономика США снова начала расти, плоды этого роста распределяются неравномерно, а расколотая межпартийной борьбой политическая система Америки явно не выглядит привлекательным примером для прочих демократий.

Не опровергает ли это мою гипотезу о конце истории, и если нет, то не следует ли ее, в любом случае, серьезно пересмотреть? На мой взгляд, ее основная идея остается, в сущности, правильной, однако теперь я также понимаю о политическом развитии ряд вещей, которые я не столь ясно видел в бурном 1989-м.

При наблюдении широких исторических тенденций важно не преувеличивать значение краткосрочных факторов. Признак прочной политической системы — это ее устойчивость в долговременной перспективе. Показатели каждого конкретного десятилетия не так уж важны.

Для начала рассмотрим, как сильно за последние два поколения изменились политические и экономические системы. На экономическом фронте в мировом масштабе резко возросло производство, увеличившееся за период с начала 1970-х годов до финансового кризиса 2007-2008 годов в четыре раза. Хотя кризис сильно ударил по экономике, уровень процветания в мире в целом заметно повысился — причем на всех континентах — благодаря глобальной либеральной системе торговли и инвестиций. Даже в таких коммунистических странах, как Китай и Вьетнам, господствуют законы рынка и конкуренции.

В политической сфере также произошли огромные перемены. По словам специалиста по демократии из Стэнфордского университета Ларри Даймонда (Larry Diamond), в 1974 году в мире было всего 35 выборных демократий, что составляло менее 30% от общего числа стран. К 2013 году их стало около 120, то есть более 60%. В 1989 году ускорилась давняя тенденция, которую покойный гарвардский политолог Сэмюэл Хантингтон (Samuel Huntington) называл «третьей волной» демократизации. Начало этой волне примерно на 15 лет раньше положили смены режимов в Южной Европе и Латинской Америке. Позднее она распространилась на Азию и тропическую Африку.

Возникновение глобального экономического порядка, основанного на рыночных принципах, и распространение демократии напрямую связаны. Демократия всегда опиралась на широкий средний класс, а в последние десятилетия ряды процветающих, обладающих собственностью граждан растут по всему миру. Более обеспеченное и образованное население обычно более требовательно к своему правительству. Так как они платят налоги, они чувствуют себя вправе призывать власти к ответу. Многие из наиболее упорных оплотов авторитаризма — это богатые нефтью государства. В России, Венесуэле, странах Персидского залива так называемое ресурсное проклятие позволяет правительствам извлекать гигантские доходы из естественных источников, а не благодаря налогам, получаемым с населения.

Однако даже если сбросить со счетов способность нефтяных автократий противиться переменам, мы увидим, что с 2005 года в мире проявляется тенденция, которую д-р Даймонд характеризует как глобальное «отступление демократии». По данным организации Freedom House, публикующей информацию о состоянии политических и гражданских свобод, в последние восемь лет наблюдается упадок как количества, так и качества демократий (честности выборов, свободы прессы и т.д.).

Однако давайте не будем упускать контекст. Можно тревожиться об авторитарных тенденциях в России, Таиланде или Никарагуа, но еще в 1970-х годах все эти страны были несомненными диктатурами. Несмотря на захватывающую революционную атмосферу, царившую в 2011 году на каирской площади Тахрир, Арабская весна, по-видимому, не принесет реальной демократии никому, кроме той страны, в которой она началась, — то есть Туниса. Но, тем не менее, в дальнейшем она может сделать политику в арабском мире гибче. Просто не следовало ожидать, что это произойдет быстро. Мы забыли, что после революций 1848 года —европейской «Весны народов» — демократии потребовалось еще 70 лет, чтобы укрепить свои позиции и восторжествовать.

Более того, на идейном уровне у либеральной демократии по-прежнему нет реальных конкурентов. Путинская Россия и Иран аятолл на практике попирают демократические идеалы, но вынуждены воздавать им формальное уважение. Зачем бы иначе России понадобились фальшивые референдумы о «самоопределении» на Восточной Украине? Радикалы на Ближнем Востоке могут мечтать о возрождении исламистского халифата, однако подавляющее большинство населения мусульманских стран их не поддерживает. Единственная система, способная хоть как-то конкурировать с либеральной демократией, — это так называемая китайская модель, которая предусматривает авторитарный политический режим при частично рыночной экономике и высоком уровне технократической и технологической компетентности.

Однако если меня спросят, что вероятнее — что США и Европа через 50 лет будут политически больше похожи на Китай, или что Китай через 50 лет будет больше похож на США и Европу, я без колебаний выберу второй вариант. Устойчивость китайской модели вызывает серьезные сомнения. Легитимность системы и господство партии опираются на высокие темпы роста, которые невозможно будет сохранить при переходе Китая из категории стран со средними доходами в категорию стран с высокими доходами.

Китай также навешивает на себя скрытое бремя, отравляя свою почву и свой воздух. Хотя его правительство гибче большинства авторитарных режимов, когда наступят трудные времена, растущий китайский средний класс вряд ли будет готов мириться с текущей системой коррупционного патернализма. Вдобавок, в отличие от революционных дней Мао, Китай больше не пытается принести всему миру свои идеалы, а с учетом растущего неравенства и огромных преимуществ, которыми пользуются люди с политическими связями, «китайская мечта» сейчас выглядит в первую очередь путем к быстрому обогащению для сравнительно немногих.

Все это, разумеется, не означает, что мы должны сложить руки и удовлетворенно смотреть, как демократия развивается в последние десятилетия. Моя гипотеза о конце истории никогда не подразумевала детерминизма и не предсказывала неминуемый триумф демократии по всему миру. Демократии выживают и процветают, потому что люди готовы бороться за законность, права человека и ответственность политиков. Общества такого рода серьезно зависят от качеств своих лидеров, от организационных способностей власти — и от чистого везения.

Главная проблема стремящихся к демократии обществ — это их неспособность дать людям то, что они, в сущности, хотят от правительства: личную безопасность, экономический рост и базовые государственные услуги (особенно, в областях образования, здравоохранения и инфраструктуры), необходимые, чтобы реализовывать индивидуальные возможности. Борцы за демократию, по понятным причинам, фокусируются на обуздании тиранических или хищнических государств. О том, как управлять эффективно, они предпочитают не задумываться. Говоря словами Вудро Вильсона, их больше интересует «сдерживание правительства, чем его укрепление».

Именно это и погубило украинскую Оранжевую революцию 2004 года, которая в первый раз свергла Виктора Януковича. Пришедшие к власти благодаря протестам Виктор Ющенко и Юлия Тимошенко утонули в междоусобных дрязгах и сомнительных сделках. Если бы к власти пришло эффективное демократическое правительство, которое справилось бы с коррупцией в Киеве и повысило бы доверие к государственным институтам, оно могло бы обеспечить себе легитимность на всей территории Украины, включая русскоязычный восток, еще в то время, когда г-н Путин не успел накопить достаточно сил для вмешательства. Вместо этого демократические силы себя дискредитировали, что привело к возвращению г-на Януковича в 2010 году и подготовило почву для идущего в последние месяцы напряженного и кровавого противостояния.

Индия на фоне авторитарного Китая также выглядит крайне неэффективной. Тот факт, что она сохраняет демократическое устройство с 1947 года, безусловно, внушает уважение. Однако ее демократия при ближайшем рассмотрении выглядит такой же неприглядной, как колбасное производство. В системе господствуют патронаж и коррупция. Как утверждает индийская Ассоциация за демократические реформы, против 34% победивших на последних выборах кандидатов выдвинуты уголовные обвинения. Некоторые из них подозреваются в таких серьезных преступлениях, как убийство, похищения и сексуальное насилие.

Законность в Индии существует, но работает настолько медленно и неэффективно, что многие истцы успевают умереть, так и не дождавшись начала судебного процесса. Hindustan Times пишет, что в Верховном суде Индии скопилось более 60 000 нерассмотренных дел. По сравнению с автократическим Китаем самая большая демократия в мире выглядит абсолютно неспособной обеспечить своим гражданам современную инфраструктуру, а также такие базовые вещи, как доступ к чистой воде, электричеству или начальному образованию.

В некоторых индийских штатах, по данным экономиста и активиста Жана Дреза (Jean Drèze), 50% школьных учителей просто не выходят на работу. Нарендра Моди (Narendra Modi), индийский националист, который в прошлом пугающе терпимо относился к направленному против мусульман насилию, был недавно с впечатляющим перевесом избран премьер-министром. Люди голосовали за него в надежде, что он не ограничится обычной для Индии политической трескотней и сумеет хоть что-то сделать.

Американцы больше прочих склонны недооценивать необходимость эффективной власти. Вместо этого они фокусируются на сдержках и противовесах. В 2003 году администрация Джорджа Буша-младшего, судя по всему, была уверена, что стоит уничтожить диктатуру Саддама Хусейна, как в Ираке сами по себе возникнут демократическое правительство и рыночная экономика. Американские чиновники не понимали, что такие вещи вырастают из взаимодействия целого ряда институтов—партий, судов, собственности, общей национальной идентичности,— укрепляющихся в развитых демократиях десятилетиями и столетиями.

Проблемы с эффективностью управления, к сожалению, есть и у самих Соединенных Штатов. Наша мэдисоновская конституция, осознанно нацеленная на предотвращение тирании и предусматривающая множество сдержек и противовесов на всех уровнях, превратилась в ветократию. В отравленной поляризацией политической атмосфере современного Вашингтона правительство оказывается фактически неспособным двигаться ни вперед, ни назад.

Вразрез с истерическими воплями, звучащими с обеих сторон, США, действительно, столкнулись с долгосрочными финансовыми трудностями, которые, тем не менее, вполне преодолимы с помощью разумных политических компромиссов. Однако Конгресс уже несколько лет не принимал бюджет в соответствии с собственными правилами, а прошлой осенью Республиканцы устроили приостановку работу правительства, не сумев договориться о выплате прошлых долгов. И хотя экономика США остается источником потрясающих инноваций, американское правительство в настоящий момент, определенно, не выглядит хорошим примером для соседей.

Сейчас, спустя 25 лет, самая серьезная угроза моей гипотезе о конце истории связана совсем не с тем, что в мире появилась лучшая модель, способная однажды превзойти либеральную демократию — на эту роль не годится сделать ни исламистская теократия, ни китайский капитализм. Когда общество встает на эскалатор индустриализации, его социальная структура начинает меняться и все более широкие общественные круги начинают требовать участия в политике. Если политические элиты уступают этим требованиям, мы приходим к той или иной версии демократии.

Вопрос в том, все ли страны неминуемо попадают на этот эскалатор. Проблема кроется в связи экономики и политики. Для экономического роста необходим некий минимум институтов — защищенные судом контракты, работающие государственные структуры и т. д. Однако в условиях крайней бедности и политического раскола такие институты создать трудно. Обычно общества вырывались из этой «ловушки» благодаря прихотям истории, в результате которых такие беды, как, например, война, иногда давали полезный эффект — например, порождали современное правительство. Однако нельзя гарантировать, что звезды сойдутся именно таким образом для каждой страны.

Вторая проблема, на которую я не обратил внимания 25 лет назад — это проблема постепенного упадка, в который в долгосрочной перспективе приходят любые политические институты. Это связано с их негибкостью и консерватизмом: нормы, соответствующие определенному историческому периоду не всегда сохраняют актуальность, когда меняются внешние условия.

Более того, современные институты, которые должны быть безличными, со временем нередко захватываются влиятельными политическими субъектами. Естественная человеческая склонность поддерживать друзей и родных сохраняется при любой политической системе, и это постепенно заставляет свободы перерождаться в привилегии. В демократических государствах данное правило действует точно так же, как в авторитарных (достаточно посмотреть на налоговый кодекс США). В этих обстоятельствах богатые дополнительно богатеют не только по причине большей доходности капитала, как предполагает французский экономист Тома Пикетти (Thomas Piketty), но и потому, что они имеют больше доступа к политической системе и могут использовать свои связи, чтобы защищать свои интересы.

Что касается технологического прогресса, то его плоды двойственны. Те же информационные технологии дают обществу власть, делая информацию дешевой и доступной, но одновременно подрывают занятость в сфере неквалифицированного труда и угрожают существованию широкого среднего класса.

Людям, живущим при устойчивых демократических режимах, не следует быть благодушно уверенными в том, что эти режимы обязательно сохранятся. Однако, несмотря на все краткосрочные превратности мировой политики, мощь демократического идеала по-прежнему велика. Она проявляется в массовых протестах, которые продолжают неожиданно возникать то в Тунисе, то в Киеве, то в Стамбуле и в ходе которых простых люди требуют, чтобы правительства признавали их человеческое достоинство. О ней свидетельствуют и те миллионы бедняков, которые каждый год отчаянно стремятся переехать из таких мест, как Гватемала или Карачи в Лос-Анджелес или Лондон.

Мы по-прежнему можем не сомневаться в том, какое общество лежит в конце истории — даже если пока трудно сказать, как скоро все страны до него доберутся.

Фукуяма — старший научный сотрудник Института международных исследований имени Фримена-Спольи при Стэнфордском университете и автор книги «Политический порядок и политический упадок: от промышленной революции до глобализации демократии» (Political Order and Political Decay: From the Industrial Revolution to the Globalization of Democracy), выходящей 1 октября в издательстве Farrar, Straus and Giroux.

Комментарий экономиста М. Хазина:

Начал Фукуяма с идейных проблем современного «западного» общества, в частности, он говорит, что глобальный финансовый кризис, начавшийся в 2008 г., и текущий кризис евро стали следствием функционирования модели слабо регулируемого финансового капитализма, которая сформировалась за последние 30 лет. Дальше он довольно долго рассуждает на тему «левых» и «правых», говорит об отсутствии новых идей у «левого» движения и тех сложностях, которые из-за этого возникают у правых либералов.

Тут можно поспорить о терминах: левые не обязательно консерваторы, они вполне могут поддерживать часть либеральных идей, это было даже в СССР, который активно поддерживал те индивидуальные ценности (например, желание учиться), которые не противоречили ценностям традиционным. Да и либерализм в современном «западном» понимании серьезно отличается от тех идей, которые двигали авторы концепции в XVIII веке. Но интересно другое – Фукуяма ничего не говорит о том, откуда взялся «финансовый капитализм», как он вытекает из идейно-философской базы либерализма, который Фукуяма считает базой капитализма и, главное, почему современная капиталистическая экономическая теория, «экономикс», не может объяснить причины современного экономического кризиса.

Собственно, проблемы отсутствия этого объяснения и есть главная мысль первой части статьи Фукуямы. Но ведь мало объяснить, что имеет место идейный кризис, желательно еще выявить, откуда, за счет чего и как он взялся. Понятно, что это значительно сложнее, чем просто констатировать факт, но без этого все построения автора повисают в воздухе, поскольку такого масштаба проблемы из пустоты появиться не могут. И, судя по всему, у Фукиямы, пока, во всяком случае, ответа на этот вопрос нет.

А вот у нас - есть. Причем этот ответ не только на вопрос о том, почему современная «западная» экономическая мысль не в состоянии дать объяснения кризису, но и на то, почему здесь буксует мысль «левая». Впрочем, обо всем по порядку.

Начнем с того, что с конца XIX века развитие «левых» идей шло под сильным влиянием идей К.Маркса, который создал системное и глобальное описание всего мира, так сказать, «от Адама». И история, и философия, и политэкономия – все это было переписано в рамках единого, «сквозного» языка, что и создало чрезвычайно убедительную и привлекательную концепцию, которая до 80-х годов прошлого века постоянно увеличивала свой авторитет в мире.

А вот у капиталистического мира такой «сквозной», единой концепции не было, и ее, в рамках начавшегося идеологического противостояня, решили создать. Веберовскую социологию, новые исторические концепции, новую экономическую теорию (ради создания которой даже отказались от введенного Адамом Смитом названия «политэкономия» в пользу безликого «экономикс») соединили в некоторую модель, которую сто лет шпаклевали и штукатурили, чтобы были незаметны достаточно грубые «швы». Но они остались – современный идейный кризис тому пример.

Поскольку идеологическое противостояние было очень серьезным, то и некоторые базовые принципы в рамках этой работы брались не из каких-то логических философских построений, а как жесткое отрицание соответствующих принципов марксизма. В частности, если марксизм исходил из логики конечности капитализма во времени, то вся базовая основа «экономикс», как и всей либеральной, «западной» теории, построена на том, что капитализм принципиально бесконечен.

Отметим, что идея о конце капитализма в марксизме взялась не с неба, более того, не исключено, что именно из-за ее понимания Маркс и пришел к выводу о необходимости разработки коммунистическим идей – как способа описания, неизбежного по его мнению, посткапиталистического общества. Но откуда Маркс взял эту идею?

Для понимания ее появления нужно вспомнить, что механизмом экономического развития при капитализме (да и при социализме, кстати, тоже) является модель (парадигма) научно-технического прогресса, который происходит благодаря углублению разделения труда. Это понимали еще натурфилософы XVI века, значительное место в своих трудах уделил этому процессу и Адам Смит. Но он пошел дальше и высказал замечательную мысль о том, что в рамках замкнутой экономической системы уровень разделения труда зависит от масштаба рынков.

Ее можно интерпретировать и немножко иначе: если расширение рынков по каким-то причинам ограничено, то, с какого-то момента, дальнейшее углубление разделения труда невозможно, а значит, экономика сталкивается с серьезным кризисом, который мы в своих работах назвали кризисом падения эффективности капитала. Отметим, что такие кризисы в истории были несколько раз: в начале ХХ века, в 30-е годы прошлого века, в 70-е годы ... И, наконец, такой кризис начался сегодня.

О сегодняшней ситуации мы поговорим чуть позже, а сейчас сделаем важный философский вывод: поскольку процесс расширения рынков ограничен размерами Земли, то научно-технический прогресс в своей нынешней модели принципиально ограничен во времени, он неминуемо должен, рано или поздно, закончиться! И сам Адам Смит, и Маркс, уж коли он занимался именно политэкономией, которую создали Смит и Рикардо, не понимать этого не могли. Другое дело, что для них эти рассуждения были достаточно далекой абстракцией, хотя уже Энгельс дожил до начала первого кризиса падения эффективности капитала в конце XIX века, но ученый масштаба Маркса не мог не понимать всей важности этого обстоятельства. И не исключено, что именно это понимание и подвигло его на разработку концепции посткапиталистического общества.

Насколько его конструкции оказались удачными – вопрос пока сложный, мнение Фукуямы, что эти идеи «умерли», явно преждевременны, об этом я еще скажу. Но во всей марксисткой политэкономии, вообще, всего комплекса марксистских идей, пункт о конце капитализма занимает принципиально важное место. При этом мы сегодня можем констатировать то, что сегодня идеи А.Смита дошли до своего логического завершения: дальнейшее расширение глобализированных рынков невозможно, а значит, кризис падения эффективности капитала, который идет уже несколько лет, закончиться в рамках сохранения прежней модели развития не может.

Напомним, что аналогичные кризисы случались и в прошлом веке, однако тогда причиной было то, что расширение рынков конкретной технологической зоны наталкивалось на другие такие же зоны (то есть, теоретически, по мере разрушения конкурентов, расширение было возможно). Сегодня ситуация изменилась принципиально – рынки стали глобальными, их невозможно расширить в принципе.

И вот здесь мы должны вернуться к либеральным «западным» концепциям описания мира вообще и экономики в частности. Повторим уже высказанную мысль: уж коли марксистские, коммунистические модели говорили о конце капитализма, альтернативные им, разрабатываемые в рамках идейного противостояния, выстраивались так, что имманентным, не выделяемым как отдельный тезис, образом содержали принцип «бесконечности» капитализма. И именно в этом трагедия современной «западной» экономической мысли: на ее языке современный кризис, как кризис конца парадигмы научно-технического прогресса, описать невозможно в принципе.

Здесь имеет смысл вернуться к обещанной ранее теме проблем «левых» идей. Поскольку в «западном» мире они точно также не могут развивать тезис о конце капитализма, то это их принципиально обедняет. И, еще один момент, которому, кстати, Фукуяма уделяет внимание, состоит в том, что вся марксисткая теория со времен Ленина разрабатывалась под в высшей степени практические цели, и главным ее актором был пролетариат – роль которого принципиально сократилась за последние 100 лет.

И главный вывод, который я могу сделать из рассуждений Фукуямы в начале его статьи, состоит в том, что все они появляются в связи с невозможностью признать (и тут даже неважно, явно для себя или неявно) то, что конец капитализма сегодня стал насущной реальностью. В некотором смысле, это попытки замаскировать факт самого наличия этого табу!

Дальше Фукуяма пишет о демократии и об идейной борьбе XIX и ХХ веков между либеральными и коммунистическими идеями, а также о роли демократии. Частично я дал описание этой борьбы в предыдущих абзацах, частично нужно сказать об этом еще несколько слов. В частности, он говорит о том, что снижение места и роли пролетариата в обществе, которое и решило судьбу коммунистических идей в «западном» мире в пользу их резкого угасания, стало следствием появления «среднего» класса, который и стал главным потребителем идей парламентской демократии и обязательного сохранения частной собственности.

Здесь нельзя не согласиться, но необходимо отметить одну важную вещь, вытекающую из сказанного ранее. А именно, само появление «среднего» класса стало следствием наличия СССР и всего социалистического лагеря, страх перед которым и вынудил буржуазию «поделиться» прибылью. Но с экономической точки зрения проблема состоит в том, что само наличие «среднего» класса возможно только в рамках постоянного экономического роста, поскольку создан он и поддерживается в рамках расширенного воспроизводства и постоянного увеличения кредитной накачки потребительского спроса!

Оценка масштаба падения частного спроса в развитых капиталистических странах, сделанная нами в рамках разработки теории современного экономического кризиса в 1999-2003 гг., как по балансу спроса и реально располагаемых доходов населения, так и по оценке межотраслевых балансов, показывает, что даже в самых богатых странах сохранение «среднего» класса по итогам нынешнего кризиса невозможно! А невозможность расширения рынков не дает возможности компенсировать этот спад за счет внешних по отношению к капиталистической системе источников (как это было в ХХ веке), в связи с их отсутствием.

Я не могу не признать выводы Фукуямы о роли «среднего» класса в современном обществе, но то, что он не признает политэкономических концепций А.Смита и К.Маркса о конце капитализма, существенно обесценивает всю его риторику, касающуюся будущего. Поскольку продолжать ту политику, которая привела «западное», капиталистическое общество к (относительному) успеху либеральных идей, демократии и роли «среднего» класса в будущем станет просто невозможно! В рамках текущего кризиса этот слой населения просто перестанет существовать как общественно значимый фактор! Примерно также, как во второй половине ХХ века это случилось с пролетариатом.

Это значит, что идейные проблемы «западного» общества состоят не только в отсутствии новых экономических, но и социально-политических идей. Вся социально-политическая устойчивость этого общества, весь комплекс его базовых идей сегодня базируется на «среднем» классе, который, как это следует из принципов, высказанных еще Адамом Смитом, в самом ближайшем будущем перестанет существовать!

В следующем разделе своего текста Фукуяма пишет о том, что сегодня реальной альтернативы демократии, для мира, а не для отдельных стран, с их особенностями, нет, и я не могу с ним не согласиться. Беда только в том, что этого мира, точнее, той экономической модели, на которой он построен, скоро не будет. Не будет и «среднего» класса – а значит, исчезнет и главный «потребитель» демократии, по мнению Фукуямы. Это не значит, что исчезнет «демократия» - но кто будет ее главным потребителем и какую она примет форму, будет ли эта форма похожа на сегодняшнюю «западную» - вопрос открытый.

Тем не менее, Фукуяма не был бы Фукуямой, если бы не понимал весь масштаб проблем, стоящих сегодня перед «западным» миром. И в следующем разделе, посвященном будущему демократии, он прямо пишет: «Сегодня в мире существует взаимосвязь между экономическим ростом, социальными изменениями и главенством либерально-демократической идеологии. И при этом конкурентоспособная идеологическая альтернатива не вырисовывается. Однако некоторые тревожные экономические и социальные тенденции, если они сохранятся, могут поставить под угрозу стабильность современных либеральных демократий и развенчать демократическую идеологию в ее нынешнем понимании.»

Таким образом, он вновь подтверждает свой тезис о важности «среднего» класса и начинает рассуждать о том, что тот сегодня находится под серьезной угрозой. Он говорит о негативных экономических тенденциях, об увеличении разрыва между богатыми и бедными, о перераспределении прибыли, о негативной роли глобализации и так далее, и тому подобное. Но при этом, в силу упомянутого выше табу, не понимает, что все эти процессы являются следствием необходимости смягчить все нарастающее влияние кризиса падения эффективности капитала, остановить который в рамках модели НТП сегодня невозможно.

Именно по этой причине его тезис о том, что «разумные идеи и здравая политика могли бы снизить ущерб» не может быть признан. Ни Германия, ни Китай, ни другие страны не могут тут дать полезных примеров – максимум о чем может идти речь, это о перераспределении падающих доходов между разными странами. Пока упомянутые Китай и Германия в этом процессе лидируют, однако общий процесс спада рано или поздно затронет и их.

И здесь Фукуяма возвращается к проблемам «левых» идей. Он говорит о том, что «левые» утратили доверие, что системы государственно перераспределения ресурсов работают не на общество и конкретных людей, а на бюрократию и, как следствие, сегодня популистские идеи выдвигают, скорее, «правые», чем «левые». Не могу не согласиться – однако тут нужно понимать, что, во-первых, «левые» в «западных» странах обязаны говорить на либеральном «языке», в котором многие их принципиальные идеи просто не могут быть выражены – о чем я писал в начале статьи.

Во-вторых, эти идеи разработаны и эффективны в рамках наличия того класса, который заинтересован в их реализации. Если нет пролетариата, который контролирует систему распределения, то она и не будет работать на пользу общества, все социальные реформы в современной России тому пример, что образование, что здравоохранение, что система защиты труда, что ювенальные технологии. Сам Фукуяма подробно излагает соответствующие аргументы в приложении к идеям демократии и «среднего» класса, который является их главным потребителем.

В-третьих, весь пласт «левых» идей разрабатывался как «научно-практический», целью которого было завоевание власти пролетариатом. Понятно, что практическая компонента в капиталистическом обществе была жестко искоренена, что существенно выхолостило весь их комплекс.

Отметим, что именно в этом разделе Фукуяма говорит о «смерти» марксизма и это, как мне кажется, серьезнейшая ошибка. Как только мощнейший пресс либеральной идеологии, поддержанный всей государственной машиной капиталистических стран, начнет давать сбои, а это, как следует из вышесказанного, практически неизбежно, так же неизбежно наступит мощнейший ренессанс коммунистических идей. И этот момент совершенно не за горами. Другое дело, что совершенно не очевидно, что это будет единственный комплекс новых идей.

А вот дальше Фукуяма приступает к попыткам описать идеологию будущего. Здесь я буду цитировать, поскольку именно в этом разделе начинаю с ним не соглашаться категорически. Итак, он пишет: «Она (новая идеология) содержала бы по крайней мере два компонента, политический и экономический. В политическом отношении новая идеология должна подтвердить превосходство демократической политики над экономикой, а также вновь закрепить легитимность государства как выразителя общественных интересов».

Я понимаю желания Фукуямы, но выше уже объяснил – не будет после кризиса крупных общественных групп, которым бы была нужна демократия. Как не было их в XIX веке, когда подавляющая часть населения не обладала собственностью. И есть серьезный вопрос, не трансформируется ли соответствующий пласт идей так же, как в конце ХХ века «исчез» марксизм. То есть не как мысль, а как ее практическое воплощение. И новые философы будут в середине XXI века писать о «смерти» идей либерализма и демократии.

«В экономическом отношении идеология не может начинаться с осуждения капитализма, как если бы старый социализм по-прежнему являлся жизнеспособной альтернативой. Речь должна идти о коррекции капитализма и о том, в какой степени государство должно помогать обществу приспособиться к изменениям», - пишет дальше Фукуяма, и снова с ним никак нельзя согласиться. Корректировать можно только то, под чем есть ресурс развития, как, например, «рейганомика», то есть тот самый «финансовый капитализм», о котором упоминал Фукуяма в начале своего текста, скорректировала в 80-е годы ХХ века предыдущую модель капитализма. Что позволило приостановить очередной кризис падения эффективности капитала 70-х годов, разрушить СССР и в последний раз расширить рынки сбыта.

А в нынешней ситуации ресурса развития нет. И значит, ругай капитализм, или нет, ситуацию это принципиально не изменит. Никак. Но, поскольку альтернативных моделей сегодня нет, более того, пока имеет место монополизм либеральной идеологии, сказать об этом вслух нельзя – и мы возвращаемся в проблеме идейного кризиса, с которого начал свой текст Фукуяма.

Далее он пишет о том, что глобализацию нужно рассматривать не как неотвратимый факт, а как вызов и возможность, которые необходимо тщательно контролировать политически. «Новая идеология не будет считать рынок самоцелью, скорее она должна оценивать мировую торговлю и инвестиции с точки зрения не только накопления национального богатства, но и вклада в процветание среднего класса», говорит Фукуяма и снова ошибается. Идеи Адама Смита работают не только вперед, но и назад. Углубить разделения труда можно, но, с какого-то момента, исключительно за счет расширения рынков, значит, их неизбежное сокращение по мере падения стимулировавшегося почти 30 лет частного спроса, неминуемо вызовет уменьшение уровня разделения труда и распад глобальных рынков.

Фактически, если речь пойдет о сохранении капитализма, то это будет капитализм того времени, которое обеспечивало уровень доходов большей части населения такой же, как будет после кризиса. Сегодня средний доход домохозяйства в США по его покупательной способности в реальных долларах соответствует 60-м годом прошлого века, по мере сокращения кредита и падения экономики он может упасть и до уровня начала 30-х годов. Тут уж никакого «среднего» класса не будет – а значит, картина мира будет разительно отличаться от той, которую рисует Фукуяма.

Дальше он критикует современные экономические идеи и ряд управленческих технологий и с ним снова нельзя не согласиться. Но все равно, в заключение, он возвращается к идее о том, что автором и проводником новой, альтернативной, идеологии, должен стать «средний» класс, то есть вновь упирается в тот же самый базовый идейный тупик, который был заложен в комплекс «западных» либеральных идей еще при их возникновении. Поскольку описывать конец капитализма нельзя, поскольку идеи либерализма и демократии, в его понимании, обязаны побеждать, Фукуяма не может трезво и ясно представить себе проблемы посткризисного общества. Прежде всего в той части, что экономически «средний» класс существовать в этом обществе не сможет.

Таким образом, мы видим, что анализ статьи одного из самых глубоких и ярких представителей современной «западной» мысли, сделанный с точки зрения разработанной нами теории кризиса и в рамках признания права на существование тезисов политэкономии, а не экономикс, показывает, что тупик этой мысли на самом деле, еще более глубок, чем описывает Фукуяма. Более того, если рассматривать эту статью как начало работы над теми самыми новыми идейными принципами, о которых в самом конце своего текста говорит автор, то можно только констатировать, что на выбранном им пути найти их точно не удастся.

Собственно, я пока вообще не могу себе представить, как в рамках сохранения базовых принципов этой системы мыслей, можно выйти из описанного тупика. Притом, что вне базовых идейных основ либеральной «западной» мысли, этого тупика вообще нет – что хорошо видно по нашей теории кризиса, разработанной более 10 лет назад.

Первый ответ (выше), касался предыдущей программной статье Фукуямы «Будущее истории». Вообще, как видно из этой, предыдущей, статьи, Фукуяма очень тонко чувствует, так сказать, «движение исторических пластов». Именно по этой причине в ней он отметил, что либеральная мысль зашла в некоторый тупик, и как-то не очень понятно, как именно она будет на практике осуществлять то самый «конец истории», который прославил Фукуяму четверть века назад.

Он пытался нащупать, какой могла бы быть эта мысль и вот здесь обнаружилось, что при всей тонкости своих ощущений, в экономике и социологии он жестко ограничен теми самыми табу, которые не дают современной «мэйнтримовской» экономической мысли разработать теорию современного кризиса. В частности, он категорически не понимает, что тот самый «средний класс», на котором он строит свои надежды, в рамках этого кризиса сохраниться не сможет ... А потому - не родит этот класс и никаких идей о «свободе» и «демократии», которые и должны были бы, по мысли Фукуямы, организовать «конец истории».

Прошло два года и, судя по всему, Фукуяма понял, что новых интеллектуальных  прорывов либерального толка ждать не приходится. Но в этом случае возникает серьезная проблема - что делать с «концом истории»? Признавать то, что концепция оказалась некорректной? И появилась новая статья, в которой уже есть прямые оправдания за допущенные ошибки, которую, собственно, я и собираюсь обсудить.

Итак, Фукуяма пишет:

«25 лет назад я написал для небольшого журнала под названием National Interest статью «Конец истории?» (The End of History?). На дворе была весна 1989 года — потрясающий момент для всех, кто был причастен к политическим и идеологическим спорам холодной войны. Мой текст вышел за несколько месяцев до падения Берлинской стены, примерно тогда же, когда сторонники демократии протестовали на пекинской площади Тяньаньмэнь, и в разгар череды переходов к демократии в Восточной Европе, Латинской Америке, Азии и Тропической Африке.

Я доказывал, что история (в широком философском смысле) пошла совершенно другим путем, непохожим на тот, о котором говорили левые мыслители. Процесс экономической и политической модернизации — вразрез с заявлениями марксистов и Советского Союза — приводил не к коммунизму, а к тем или иным формам либеральной демократии и рыночной экономики. История, писал я, по-видимому, в итоге приходит к свободе: выборным властям, правам личности и экономикам, в которых капитал и рабочая сила циркулируют в условиях сравнительно скромного госконтроля».

Здесь уже нужно сказать несколько слов. В соответствии с нашей экономической теорией, после 1945 года в мире остались две системы разделения труда и победить должна была одна из них. При этом явного преимущества не было ни у одной из них - победить могла любая, что хорошо видно по ситуации начала 70-х годов, когда казалось, что СССР выиграл «соревнование двух систем».  В этом смысле победу «Западного» глобального проекта конца 80-х не следует преувеличивать, тем более, что та же самая наша теория показывает, что он неминуемо должен был после своей победы попасть в новый кризис, по механике, точно совпадающей с кризисом СССР конца 80-х. Собственно, сегодня мы это кризис и видим.

«Возвращаясь сейчас к этой статье, начнем с очевидного: в 2014 году ситуация выглядит совсем иначе, чем в 1989 году.

Россия стала грозным электоральным авторитарным режимом, подпитываемым нефтедолларами, запугивающим соседей и стремящимся возвращать себе территории, которые она потеряла, когда в 1991 году был распушен Советский Союз. Китай остается авторитарным, однако обзавелся второй в мире по величине экономикой и территориальными амбициями в Южно-Китайском и Восточно-Китайском море. Как недавно писал специалист по внешней политике Уолтер Расселл Мид (Walter Russell Mead), старомодная геополитика вернулась с большим шумом и теперь глобальная стабильность находится под угрозой с обоих концов Евразии.

Проблема современного мира заключается не только в том, что авторитарные державы на подъеме, но и в том, что у многих демократических стран дела идут не лучшим образом. Возьмем Таиланд, изношенная политическая структура которого в прошлом месяце поддалась военному перевороту, или Бангладеш, где политическая система порабощена двумя коррумпированными политическими машинами. Многие страны, казалось бы, успешно перешедшие к демократии — Турция, Шри-Ланка, Никарагуа, —скатываются к авторитарным практикам. Многие другие — в том числе такие новые члены Европейского Союза, как Румыния и Болгария, — по-прежнему поражены коррупцией.

У развитых демократий тоже есть некоторые трудности. В последнее десятилетие США и Евросоюз столкнулись с жестокими финансовыми кризисами, приводящими к низким темпам роста и к жестокой безработице, особенно среди молодежи. Хотя экономика США снова начала расти, плоды этого роста распределяются неравномерно, а расколотая межпартийной борьбой политическая система Америки явно не выглядит привлекательным примером для прочих демократий».

Ну, про авторитарность мы говорить не будем - поскольку с точки зрения здравого смысла США сегодня куда более авторитарная страна, чем, скажем, Россия, не говоря уже о СССР. Одно увольнение главного редактора «Нью-Йорк Таймс» за упоминание о том, что на стороне ополченцов Юго-Востока Украины воюют местные жители чего стоит! «Свобода слова», однако! А вот упоминание про «начавшийся» экономический рост оставляем на совести Фукуямы - тут явно попытка сделать хорошую мину при плохой игре, поскольку реальная ситуация явно ухудшается. Впрочем, к смыслу текста эти замечания отношения не имеют - просто показывают, что Фукуяма вполне находится в рамках идеологической матрицы Запада, что, естественно, сильно ограничивает его возможности как аналитика.

«Не опровергает ли это мою гипотезу о конце истории, и если нет, то не следует ли ее, в любом случае, серьезно пересмотреть? На мой взгляд, ее основная идея остается, При наблюдении широких исторических тенденций важно не преувеличивать значение краткосрочных факторов. Признак прочной политической системы — это ее устойчивость в долговременной перспективе. Показатели каждого конкретного десятилетия не так уж важны. 

Для начала рассмотрим, как сильно за последние два поколения изменились политические и экономические системы. На экономическом фронте в мировом масштабе резко возросло производство, увеличившееся за период с начала 1970-х годов до финансового кризиса 2007-2008 годов в четыре раза. Хотя кризис сильно ударил по экономике, уровень процветания в мире в целом заметно повысился — причем на всех континентах — благодаря глобальной либеральной системе торговли и инвестиций. Даже в таких коммунистических странах, как Китай и Вьетнам, господствуют законы рынка и конкуренции в сущности, правильной, однако теперь я также понимаю о политическом развитии ряд вещей, которые я не столь ясно видел в бурном 1989-м.».

Главное тут - фраза «резко выросло производство». Только маленькая ошибка - не с начала 70-х, а с начала 80-х, в 70-е годы на Западе был серьезный спад (в СССР еще продолжался рост). И эта ошибка не случайна - «мэйнстримовская» теория тщательно уводит взгляд от 1981 года, когда, в рамках «рейганомики», началась политика стимулирования частного спроса, которая и позволила обеспечить значительный экономический рост. Разумеется, в четыре раза - это номинальные цифры, разумеется, в реальности рост, все-таки, существенно ниже. А вот с точки зрения реально располагаемых доходов граждан картина выглядит несколько иначе ...

Максимум реально располагаемых доходов домохозяйств в США был достигнут в 1972-73 годах. Затем он довольно сильно упал - к 1980 году до уровня начала 60-х. А затем, после начала «рейганомики», стал расти уровень расходов (за счет роста долгов), а вот доходы домохозяйств (с учетом реальной инфляции!) с тех пор *не росли!* Тут, конечно, можно не верить и ссылаться на официальные цифры МВФ и ФРС, которым, впрочем, не верят даже вполне официальные эксперты, но я сошлюсь на два источника. Первый - расчеты авторитетного отечественного аналитика Сергея Егишянца (http://worldcrisis.ru/crisis/wc_market_review ), второй - книга Роберта Райха «Послешок» (М.,»Карьера Пресс», 2012), как раз посвященной вопросу доходов американских граждан.

Весь рост экономики с 1981 года был связан с ростом кредитного долга! И, соответственно, увеличивалась роль банковской и финансовой системы в экономике, поскольку имено они обеспечивали этот рост. И в процессе рассуждений о развитии политической системы отдельных стран и всей геополитической системы это обстоятельство необходимо учитывать. Как и то, что кредитный механизм стимулирования экономики себя исчерпал, поскольку принципиально зависел от снижения стоимости кредита, которая (в виде учетной ставки ФРС США) упала с 19% в 1980 году до, практически, нуля в декабре 2008 года. Но вернемся к тексту Фукуямы:

«В политической сфере также произошли огромные перемены. По словам специалиста по демократии из Стэнфордского университета Ларри Даймонда (Larry Diamond), в 1974 году в мире было всего 35 выборных демократий, что составляло менее 30% от общего числа стран. К 2013 году их стало около 120, то есть более 60%. В 1989 году ускорилась давняя тенденция, которую покойный гарвардский политолог Сэмюэл Хантингтон (Samuel Huntington) называл «третьей волной» демократизации. Начало этой волне примерно на 15 лет раньше положили смены режимов в Южной Европе и Латинской Америке. Позднее она распространилась на Азию и тропическую Африку. 

Возникновение глобального экономического порядка, основанного на рыночных принципах, и распространение демократии напрямую связаны. Демократия всегда опиралась на широкий средний класс, а в последние десятилетия ряды процветающих, обладающих собственностью граждан растут по всему миру. Более обеспеченное и образованное население обычно более требовательно к своему правительству. Так как они платят налоги, они чувствуют себя вправе призывать власти к ответу. Многие из наиболее упорных оплотов авторитаризма — это богатые нефтью государства. В России, Венесуэле, странах Персидского залива так называемое ресурсное проклятие позволяет правительствам извлекать гигантские доходы из естественных источников, а не благодаря налогам, получаемым с населения. 

Однако даже если сбросить со счетов способность нефтяных автократий противиться переменам, мы увидим, что с 2005 года в мире проявляется тенденция, которую д-р Даймонд характеризует как глобальное «отступление демократии». По данным организации Freedom House, публикующей информацию о состоянии политических и гражданских свобод, в последние восемь лет наблюдается упадок как количества, так и качества демократий (честности выборов, свободы прессы и т.д.)».

Давайте на секунду задумаемся. «Средний» класс вырос - но в части потребления, а не в части доходов. При этом по словам самого же Фукуямы интерес к демократии испытывает только «средний класс»: богатые свои проблемы могут решать сами, бедным защищать нечего. Но если доходы не растут, а долги - растут, то представители того самого «среднего класса» не могут не ощущать рост беспокойства, чтобы не сказать ужаса. В такой ситуации запрос на «демократию» неминуемо ослабевает - зато резко растет запрос на справедливость. А справедливость в либеральной терминологии имеет ярко выраженные коннотации с автократией и тоталитаризмом.

«Однако давайте не будем упускать контекст. Можно тревожиться об авторитарных тенденциях в России, Таиланде или Никарагуа, но еще в 1970-х годах все эти страны были несомненными диктатурами. Несмотря на захватывающую революционную атмосферу, царившую в 2011 году на каирской площади Тахрир, Арабская весна, по-видимому, не принесет реальной демократии никому, кроме той страны, в которой она началась, — то есть Туниса. Но, тем не менее, в дальнейшем она может сделать политику в арабском мире гибче. Просто не следовало ожидать, что это произойдет быстро. Мы забыли, что после революций 1848 года —европейской «Весны народов» — демократии потребовалось еще 70 лет, чтобы укрепить свои позиции и восторжествовать.

Более того, на идейном уровне у либеральной демократии по-прежнему нет реальных конкурентов. Путинская Россия и Иран аятолл на практике попирают демократические идеалы, но вынуждены воздавать им формальное уважение. Зачем бы иначе России понадобились фальшивые референдумы о «самоопределении» на Восточной Украине? Радикалы на Ближнем Востоке могут мечтать о возрождении исламистского халифата, однако подавляющее большинство населения мусульманских стран их не поддерживает. Единственная система, способная хоть как-то конкурировать с либеральной демократией, — это так называемая китайская модель, которая предусматривает авторитарный политический режим при частично рыночной экономике и высоком уровне технократической и технологической компетентности.

Однако если меня спросят, что вероятнее — что США и Европа через 50 лет будут политически больше похожи на Китай, или что Китай через 50 лет будет больше похож на США и Европу, я без колебаний выберу второй вариант. Устойчивость китайской модели вызывает серьезные сомнения. Легитимность системы и господство партии опираются на высокие темпы роста, которые невозможно будет сохранить при переходе Китая из категории стран со средними доходами в категорию стран с высокими доходами.

Китай также навешивает на себя скрытое бремя, отравляя свою почву и свой воздух. Хотя его правительство гибче большинства авторитарных режимов, когда наступят трудные времена, растущий китайский средний класс вряд ли будет готов мириться с текущей системой коррупционного патернализма. Вдобавок, в отличие от революционных дней Мао, Китай больше не пытается принести всему миру свои идеалы, а с учетом растущего неравенства и огромных преимуществ, которыми пользуются люди с политическими связями, «китайская мечта» сейчас выглядит в первую очередь путем к быстрому обогащению для сравнительно немногих».

Здесь, в общем, комментировать нечего, это чистая идеология. «Мы» - хорошие, «они» - плохие. Содержательная часть отсутствует., одни «фальшивые референдумы» чего стоят.

«Все это, разумеется, не означает, что мы должны сложить руки и удовлетворенно смотреть, как демократия развивается в последние десятилетия. Моя гипотеза о конце истории никогда не подразумевала детерминизма и не предсказывала неминуемый триумф демократии по всему миру. Демократии выживают и процветают, потому что люди готовы бороться за законность, права человека и ответственность политиков. Общества такого рода серьезно зависят от качеств своих лидеров, от организационных способностей власти — и от чистого везения.

Главная проблема стремящихся к демократии обществ — это их неспособность дать людям то, что они, в сущности, хотят от правительства: личную безопасность, экономический рост и базовые государственные услуги (особенно, в областях образования, здравоохранения и инфраструктуры), необходимые, чтобы реализовывать индивидуальные возможности. Борцы за демократию, по понятным причинам, фокусируются на обуздании тиранических или хищнических государств. О том, как управлять эффективно, они предпочитают не задумываться. Говоря словами Вудро Вильсона, их больше интересует «сдерживание правительства, чем его укрепление». 

Именно это и погубило украинскую Оранжевую революцию 2004 года, которая в первый раз свергла Виктора Януковича. Пришедшие к власти благодаря протестам Виктор Ющенко и Юлия Тимошенко утонули в междоусобных дрязгах и сомнительных сделках. Если бы к власти пришло эффективное демократическое правительство, которое справилось бы с коррупцией в Киеве и повысило бы доверие к государственным институтам, оно могло бы обеспечить себе легитимность на всей территории Украины, включая русскоязычный восток, еще в то время, когда г-н Путин не успел накопить достаточно сил для вмешательства. Вместо этого демократические силы себя дискредитировали, что привело к возвращению г-на Януковича в 2010 году и подготовило почву для идущего в последние месяцы напряженного и кровавого противостояния».

А вот здесь уже начались оправдания. Уж если «конец» истории, то конец, а говорить о двойственности через двадцать с лишним лет после «победы» «либерализма» и «демократии» как минимум смешно. А вот если вспомнить нашу экономическую теорию, то проблема становится прозрачна и понятна: вся либеральная идеология (включая «свободу» и «демократию») работает только и исключительно в ситуации повышения уровня жизни населения и наличия того самого «среднего класса», который требует довольно много денег. Экономические реалии продолжение этого счастья противоречат - и что в этой ситуации делать тем, кто жаждет сохранения и развития этих либеральных «ценностей»? Фукуяме в том числе?

Это самая главная проблема идеологов подобных ценностей. Если они всерьез приняли ту позицию, что в конце 80-х они одержали «окончательную» победу, то сегодня их позиция выглядит крайне бледно - признать реальность в виде существенного падения уровня жизни населения и фактической ликвидации того самого «среднего класса», на котором они и строят все свои конструкции, никак невозможно. И что остается? Причем они даже готовы признать, что от резко обедневших людей ожидать поддержки либеральных «ценностей» невозможно - но они категорически отказываются верить в неизбежность такого обеднения. И здесь мы сталкиваемся именно с *верой* - а против нее, как известно, логика не работает.

«Индия на фоне авторитарного Китая также выглядит крайне неэффективной. Тот факт, что она сохраняет демократическое устройство с 1947 года, безусловно, внушает уважение. Однако ее демократия при ближайшем рассмотрении выглядит такой же неприглядной, как колбасное производство. В системе господствуют патронаж и коррупция. Как утверждает индийская Ассоциация за демократические реформы, против 34% победивших на последних выборах кандидатов выдвинуты уголовные обвинения. Некоторые из них подозреваются в таких серьезных преступлениях, как убийство, похищения и сексуальное насилие.

Законность в Индии существует, но работает настолько медленно и неэффективно, что многие истцы успевают умереть, так и не дождавшись начала судебного процесса. Hindustan Times пишет, что в Верховном суде Индии скопилось более 60 000 нерассмотренных дел. По сравнению с автократическим Китаем самая большая демократия в мире выглядит абсолютно неспособной обеспечить своим гражданам современную инфраструктуру, а также такие базовые вещи, как доступ к чистой воде, электричеству или начальному образованию.

В некоторых индийских штатах, по данным экономиста и активиста Жана Дреза (Jean Drèze), 50% школьных учителей просто не выходят на работу. Нарендра Моди (Narendra Modi), индийский националист, который в прошлом пугающе терпимо относился к направленному против мусульман насилию, был недавно с впечатляющим перевесом избран премьер-министром. Люди голосовали за него в надежде, что он не ограничится обычной для Индии политической трескотней и сумеет хоть что-то сделать».

Ну, тут я даже не очень могу понять, для чего это написано.

«Американцы больше прочих склонны недооценивать необходимость эффективной власти. Вместо этого они фокусируются на сдержках и противовесах. В 2003 году администрация Джорджа Буша-младшего, судя по всему, была уверена, что стоит уничтожить диктатуру Саддама Хусейна, как в Ираке сами по себе возникнут демократическое правительство и рыночная экономика. Американские чиновники не понимали, что такие вещи вырастают из взаимодействия целого ряда институтов—партий, судов, собственности, общей национальной идентичности,— укрепляющихся в развитых демократиях десятилетиями и столетиями.

Проблемы с эффективностью управления, к сожалению, есть и у самих Соединенных Штатов. Наша мэдисоновская конституция, осознанно нацеленная на предотвращение тирании и предусматривающая множество сдержек и противовесов на всех уровнях, превратилась в ветократию. В отравленной поляризацией политической атмосфере современного Вашингтона правительство оказывается фактически неспособным двигаться ни вперед, ни назад. 

Вразрез с истерическими воплями, звучащими с обеих сторон, США, действительно, столкнулись с долгосрочными финансовыми трудностями, которые, тем не менее, вполне преодолимы с помощью разумных политических компромиссов. Однако Конгресс уже несколько лет не принимал бюджет в соответствии с собственными правилами, а прошлой осенью Республиканцы устроили приостановку работу правительства, не сумев договориться о выплате прошлых долгов. И хотя экономика США остается источником потрясающих инноваций, американское правительство в настоящий момент, определенно, не выглядит хорошим примером для соседей».

А это опять оправдания. Глобальные тенденции они потому и глобальные, что реализуются независимо от конкретных субъективных факторов, которые их могут ускорить илии замедлить, но никак не остановить. Ну, скажем, как ни борется государственный аппарат США (который в этом месте проявляет и эффективность управление и железную волю) с кризисом, он все равно продолжается. А тут ... В общем, логика Фукуямы тут дает резкий сбой: либо процессы «конца истории» носят глобально объективный характер и тогда не нужно искать оправдания, либо это, скорее, чьи-то «хотелки», которые могут быть остановлены совершенно случайными процессами.

«Сейчас, спустя 25 лет, самая серьезная угроза моей гипотезе о конце истории связана совсем не с тем, что в мире появилась лучшая модель, способная однажды превзойти либеральную демократию — на эту роль не годится сделать ни исламистская теократия, ни китайский капитализм. Когда общество встает на эскалатор индустриализации, его социальная структура начинает меняться и все более широкие общественные круги начинают требовать участия в политике. Если политические элиты уступают этим требованиям, мы приходим к той или иной версии демократии.

Вопрос в том, все ли страны неминуемо попадают на этот эскалатор. Проблема кроется в связи экономики и политики. Для экономического роста необходим некий минимум институтов — защищенные судом контракты, работающие государственные структуры и т. д. Однако в условиях крайней бедности и политического раскола такие институты создать трудно. Обычно общества вырывались из этой «ловушки» благодаря прихотям истории, в результате которых такие беды, как, например, война, иногда давали полезный эффект — например, порождали современное правительство. Однако нельзя гарантировать, что звезды сойдутся именно таким образом для каждой страны».

Если перевести эти рассуждения Фукуямы на экономический язык, то выглядят они так: поскольку для повышения уровня жизни в индустриальную эпоху нужен высокий уровень разделения труда, он требует и наличия институтов, которые обеспечивают нормальное функционирование сложных производственных систем. Отметим, что «западная» демократия тут совершенно необязательна - в СССР вполне успешно строили индустриальное общество и проблемы там были не в отсутствии демократии, а в недостатке потребителей.  Но самое главное в другом: сегодняшний уровень разделения труда в мировой экономике обеспечивается за счет *завышенного* , по сравнению в реально располагаемыми доходами, спроса, для США и Евросоюза -  на 20-25%.  Частный спрос неминуемо будет падать, это вызовет существенное упрощение производственной и финансовой инфраструктуры - то есть, в соответствии с самим Фукуямой, сокращение «спроса на демократию». Наивно рассчитывать, что она в такой ситуации будет в серьезном выигрыше ...

«Вторая проблема, на которую я не обратил внимания 25 лет назад — это проблема постепенного упадка, в который в долгосрочной перспективе приходят любые политические институты. Это связано с их негибкостью и консерватизмом: нормы, соответствующие определенному историческому периоду не всегда сохраняют актуальность, когда меняются внешние условия.

Более того, современные институты, которые должны быть безличными, со временем нередко захватываются влиятельными политическими субъектами. Естественная человеческая склонность поддерживать друзей и родных сохраняется при любой политической системе, и это постепенно заставляет свободы перерождаться в привилегии. В демократических государствах данное правило действует точно так же, как в авторитарных (достаточно посмотреть на налоговый кодекс США). В этих обстоятельствах богатые дополнительно богатеют не только по причине большей доходности капитала, как предполагает французский экономист Тома Пикетти (Thomas Piketty), но и потому, что они имеют больше доступа к политической системе и могут использовать свои связи, чтобы защищать свои интересы».

Это уж, простите, демагогия. Подобная ситуация имеет место всю историю человечества. Управленческая структура государства до сих пор устроена вполне себе по феодальному принципу, недаром ее называют «вертикалью власти». Исторические закономерности от таких мелочей, уж простите, зависеть не должны.

«Что касается технологического прогресса, то его плоды двойственны. Те же информационные технологии дают обществу власть, делая информацию дешевой и доступной, но одновременно подрывают занятость в сфере неквалифицированного труда и угрожают существованию широкого среднего класса.

Людям, живущим при устойчивых демократических режимах, не следует быть благодушно уверенными в том, что эти режимы обязательно сохранятся. Однако, несмотря на все краткосрочные превратности мировой политики, мощь демократического идеала по-прежнему велика. Она проявляется в массовых протестах, которые продолжают неожиданно возникать то в Тунисе, то в Киеве, то в Стамбуле и в ходе которых простых люди требуют, чтобы правительства признавали их человеческое достоинство. О ней свидетельствуют и те миллионы бедняков, которые каждый год отчаянно стремятся переехать из таких мест, как Гватемала или Карачи в Лос-Анджелес или Лондон.

Мы по-прежнему можем не сомневаться в том, какое общество лежит в конце истории — даже если пока трудно сказать, как скоро все страны до него доберутся».

А вот здесь начинаются отступления от позиции четвертьвековой давности. То, что тогда казалось неизбежным, сегодня для Фукуямы уже не очевидно! Иными словами, оправданий и поиска причин того, почему тот прогноз не реализовался, оказалось недостаточно, он прямо говорит, что для каждой конкретной страны и каждого конкретного человека результат совершенно не очевиден. И утверждение о том, что он знает, какое общество лежит в конце истории тут явно повисает в воздухе.

Я же в заключение отмечу, что наш анализ экономических процессов показывает, что победа либеральных концепций два с лишним десятка лет тому назад оказалась пирровой. Мир, скорее всего, ждет распад на достаточно независимые кластеры, в каждом из которых будет своя модель экономического развития и нас ждет еще один раунд глобального идейного противостояния. И кто в нем победит - совершенно непонятно!

http://worldcrisis.ru/crisis/1555021

http://worldcrisis.ru/crisis/949319

http://perevodika.ru/articles/24874.html%28