Когда-то, давным-давно, когда Европа еще была «старушкой», а Франция – Францией, часть французского народа не захотела подчиниться гитлеровскому «мировому порядку» и организовала «Движение сопротивления». Они боролись в меру своих сил и верили в свою Победу. В мае 1945 года они ее заслуженно получили, официально участвуя в принятии капитуляции Третьего рейха.

Славные времена ушли на страницы учебников истории, но снова во Франции зазвучали призывы идти бороться с «новым мировым порядком», теперь уже по американскому лекалу. И новое «Сопротивление» начало поднимать людей на защиту самого ценного в жизни – собственного будущего и будущего детей.

22 мая стало, по сути, днём подписания капитуляции нового французского сопротивления. Покончил с собой один из непримиримых борцов – 78-летний революционер, писатель, историк, ведущий радиопередач и один из идеологов борьбы за традиционные ценности Доминик Веннер. Покончил с собой страшно, бессмысленно и кощунственно – застрелившись у алтаря главной святыни Франции – Собора Парижской Божьей Матери через три дня после вступления в силу принятого парламентом и утвержденного президентом Франсуа Олландом законом об однополых браках.

«Отчаянный жест идеологии отчаяния» – именно так прокомментировал в твиттере смерть Венера один из идеологов местного троцкизма и либерализма Алексис Корбьер.

Но к отчаянию и капитуляции ведут поражения. Когда кандидат в президенты Олланд в своей предвыборной программе пообещал узаконить однополые браки, верилось в это слабо. Придя к власти с благословления госпожи Клинтон, он, вместе с поддержкой боевиков Аль-Каиды в Сирии, сделал вопрос гей-браков приоритетом национальной политики. Но даже не право жениться мальчика с мальчиком возмутили французов – вместе с правом на брак им предоставили право на усыновление детей, одновременно упразднив обращение девушка – мадмуазель – как дискриминационное. А в Гражданском кодексе слова «мать» и отец» должны быть заменены на «родитель А» и «родитель Б».

Возмутились все – церковь, националисты, традиционалисты, консерваторы и просто люди. Видный французский чиновник Франсуа Лебель предупредил, что признание однополых браков может привести к легализации многоженства, педофилии и инцеста. Вот так появились лидеры нового Сопротивления. Главный католический священник Франции – кардинал Андре Вен-Труа, лидер «Национального Фронта» Мари Ле Пен, лидеры главной оппозиционной партии UMP Жан-Франсуа Копе и Франсуа Филон, бывший помощник Саркози Анри Гэйно, политики поменьше, писатели, актеры, журналисты стали на защиту своей Франции и своей Европы, такой, какой они ее знали и любили. Вслед за ними пошел народ. Сотни тысяч, миллионы человек выходили на митинги, приезжая в Париж со всех концов страны, бурлила провинция.

В радиопередаче Веннера и на его сайте тоже постоянно звучали призывы не сдаваться: «Надо помнить, что брак – это не только вопрос любви. Это не просто договор, это созидание в целях наших будущих детей. Он гарантирует ребенку его личность в лице настоящего отца и настоящей матери».

Казалось бы, еще немного – и они смогут заставить власти отказаться от слома основных принципов существования общества, за которыми неминуемо последует крах самого общества, развал его на индивидуумы.

«Если личный интерес остается единственным фундаментом общественного договора, то каждый начинается пользоваться им в меру своих интересов и аппетитов, таким образом, чтобы наполнить карманы, если ему предоставляется возможность. Это похоже на речь купца, рекламу, который делает все, для того чтобы мы были обязаны пользоваться его товаром, больше точно не должно ничего существовать, кроме права наслаждаться» – писал о новом потребительском мире Доминик Веннер

О чем идет речь - писал Доминик Веннер (франзузский)

L’exclamation est un peu facile sans doute, mais elle résume le sentiment d’écœurement nauséeux qui se répand ces temps-ci dans le beau pays de France. Tandis que s’alourdissaient les impôts en faveur de diverses clientèles électorales, explosaient les révélations sur la corruption du ministre chargé de faire rentrer de force ces impôts. Ce joli scandale s’ajoutait à la colère montante d’une large fraction de l’opinion devant une évidente volonté de détruire, dont témoignent la politique d’immigration massive ou le projet de mariage gay.

La corruption et les malversations des gens de pouvoir, politiciens ou agents d’une administration pléthorique, n’est pas une nouveauté. Des bibliothèques entières ont été consacrées aux « affaires » des républiques successives, la Vème ayant cependant battu tous les records depuis sa fondation par le général de Gaulle, un homme intègre qui aimait s’entourer de coquins. Ce n’est pas seulement que les tentations étaient devenues plus nombreuses, alimentées par de nouveaux pouvoirs financiers accordés aux élus et par l’énorme pactole des administrations, syndicats et associations d’aide à ceci ou à cela. Non, il y avait autre chose.

Les raisons de la corruption publique sont multiples. Certaines sont historiques. Il m’est arrivé de rappeler que, lors des procès d’épuration en Haute Cour, après 1945, à l’encontre des ministres de l’État français, autrement appelé régime de Vichy, il fut impossible de relever un seul cas d’enrichissement frauduleux ou de corruption, en dépit des efforts d’enquêteurs acharnés (1). Les hommes qui ont alors exercé le pouvoir  étaient certainement critiquables à de multiples égards, mais, dans l’ensemble, ils étaient imprégnés par une idée presque militaire du devoir à l’égard de leur pays prisonnier d’une situation d’extrême détresse. Sans doute savaient-ils aussi qu’ils étaient surveillés par les grands corps de l’État restés en place. L’idée du devoir s’est ensuite évaporée chez beaucoup de leurs successeurs qui entendaient sans doute rentabiliser les périls réels ou supposés des années de guerre.

Mais, puisque je viens d’invoquer les mentalités, autrement dit les “représentations” que chacun se fait de l’existence et qui conditionnent la façon de se comporter, il faut certainement creuser plus loin encore.

En Europe, depuis l’Antiquité la plus ancienne, avait toujours dominé l’idée que chaque individu était inséparable de sa communauté, clan, tribu, peuple, cité, empire, à laquelle il était lié par un lien plus sacré que la vie elle-même. Cette conscience indiscutée, dont l’Iliade offre la plus ancienne et poétique expression, prenait des formes diverses. On songe au culte des ancêtres à qui la cité devait son existence, ou encore à la loyauté pour le prince qui en était l’expression visible. Une première menace fut introduite par l’individualisme du christianisme primitif. L’idée d’un dieu personnel permettait de s’émanciper de l’autorité jusque-là indiscutée des dieux ethniques de la cité. Pourtant, imposée par l’Église, la conviction se reconstitua qu’aucune volonté particulière ne pouvait ordonner les choses à son gré.

Pourtant le germe d’une révolution spirituelle avait été semé. Il réapparut de façon imprévue avec l’individualisme religieux de la Réforme. Au siècle suivant, se développa l’idée rationaliste d’un individualisme absolu développée avec force par Descartes (« je pense donc je suis »). Le philosophe faisait sienne également l’ancienne idée biblique de l’homme possesseur et maître de la nature. Sans doute, dans la pensée cartésienne, l’homme était-il soumis aux lois de Dieu, mais ce dernier avait donné un fort mauvais exemple. Contrairement aux dieux antiques, il n’était dépendant d’aucun ordre naturel antérieur et supérieur à lui. Il était l’unique créateur tout puissant et arbitraire de toute chose, de la vie et de la nature elle-même, selon son seul vouloir. Si ce Dieu avait été le créateur affranchi de toute limite, pourquoi les hommes, à son image, ne le seraient-ils pas à leur tour ?

Mise en mouvement par la révolution scientifique des XVIIe et XVIIIe siècle, cette idée n’a plus connu de bornes. C’est en elle que réside ce que nous appelons la « modernité ». Cette idée postule que les hommes sont les auteurs d’eux-mêmes et qu’ils peuvent recommencer le monde à leur gré. Il n’y a d’autre principe que la volonté et le bon plaisir de chaque individu. Par voie de conséquence, la légitimité d’une société n’est pas dépendante de sa conformité avec les lois éternelles de l’ethnos. Elle ne dépend que du consentement momentané des volontés individuelles. Autrement dit, n’est légitime qu’une société contractuelle, résultant d’un libre accord entre des parties qui y trouvent chacune leur avantage (2).

Si l’intérêt personnel est le seul fondement du pacte social, on ne voit pas ce qui interdirait à chacun d’en profiter au mieux de ses intérêts et de ses appétits, donc de se remplir les poches si l’occasion lui est offerte par sa position. Cela d’autant plus que le discours de la société marchande, par le truchement de la publicité, fait à chacun l’obligation de jouir, plus exactement de n’exister que pour jouir.

Longtemps, en dépit de cette logique individualiste et matérialiste, le lien communautaire de la naissance et de la patrie s’était maintenu, avec toutes les obligations qui en découlent. Ce lien a été progressivement détruit un peu partout en Europe dans les décennies qui ont suivi la Seconde Guerre mondiale, alors que triomphait la société de consommation venue des États-Unis. À l’instar des autres pays d’Europe, la France a donc cessé peu à peu d’être une nation (fondée sur la natio, la naissance commune) pour devenir un agrégat d’individus rassemblés par leur bon plaisir ou l’idée qu’ils se font de leur intérêt. L’ancienne obligation de « servir » a donc été remplacée par la tentation générale de « se servir ». Telle est la conséquence logique du principe qui fonde la société sur les seuls droits de l’homme, donc sur l’intérêt de chacun.

Et voilà que, sous nos yeux, cette répugnante logique se heurte à une révolte qui vient des profondeurs. Nous assistons à l’éveil inattendu de tous ceux qui, par réflexe atavique, sentent au fond d’eux-mêmes que l’appartenance ancestrale indiscutée est ce qui fonde un clan, un peuple ou une nation.

Tous pourris…

Чтобы прочитать, откройте вкладку

К сожалению, битва  за «старую добрую Францию» оказалась проиграна. Миллионы, выходящие на площади, и миллионы, их поддерживающие, оказались не услышанными властями, а активно выступающие за сохранение традиционной семьи стали приравниваться к экстремистам. Постепенно притихла церковь, с оправданиями, что он не гомофоб и по сути ничего не имеет против этих браков, выступил Анри Гэйно, зачем-то прыгнула в пустой бассейн и сломала позвоночник Мари Ле Пен. И 17 мая, несмотря ни на что, закон вступил в силу.

Новая волна протестов должна начаться 26 мая, но она уже вряд ли что-то изменит. Отныне Франция присоединилась к Нидерландам и скандинавам на пути в «счастливый мир толерантности и истинной демократии», где больше не будет девушек, а за кофту с изображением традиционной семьи забирают в полицию.

У отчаявшихся тоже есть права – либо заткнуться, либо пулю в лоб, как и поступил французский старик, поступив по принципу: «Чтоб глаза мои вас не видели». Вот так, после непродолжительных информационных и уличных боев, Франция стала 14-м государством, полностью легализовавшим приоритет нетрадиционной семьи над обычной. Кто следующий в очереди?

http://www.odnako.org/blogs/show_25796/