Майкл Шермер написал критическое эссе на книгу Роберта Фрэнка из Корнелльского университета “The Darwin Economy” (“Дарвиновская экономика“). Автор книги ответил на критику либертарианца.

Сочинение Фрэнка я не читал, потому мои претензии исключительно к двум, касающимся эволюции и экономики эссе, каковые, надеюсь, отражают взгляды и либертарианца, и социалиста (сам себя Фрэнк числит либертарианцем, но признается, что никто из его знакомых так не считает, на мой же взгляд его подходы ближе к социалистическим, т.е. примату государственных интервенций в бизнес и личные дела).

Мне кажется, что не только у упомянутых экономистов, но и у многих других взгляды на эволюцию отличаются от разделяемых мною. Возможно, мои представления неверны, тем не менее рискну поделиться ими.

Итак, что такое эволюция? Эволюция – процесс постепенных изменений, происходящий в природе благодаря появлению новых наследуемых признаков у живых организмов. Главной действующей силой эволюции является естественный отбор. Последний не является чьим-то осмысленным выбором или решением. Нет, никакой природы, решающей “это хорошее изменение, а это плохое”, или сознательного выбора живых организмов “это будет полезно мне или моим детям”. Всё, что есть – случайные изменения в генах, которые – как выясняется исключительно a posteriori! – повышают или понижают шансы потомства на распространение.

Если какая-то мутация позволяет тем, кто ее наследует, больше есть, успешнее избегать врагов и оставлять относительно больше потомства, то за сколько-то поколений данная мутация будет всё более и более распространяться в популяции, где она появилась, покуда не начнет преобладать.

Одно и то же изменение при одних условиях может повысить шансы потомства, а при других – уменьшить. Причем этими условиями будут изменения климата, конкуренция с другими видами и прочие, никак не связанные с конкретной мутацией факторы.

К примеру, в большинсте случаев двоякодышащие рыбы уступали обычным рыбам, потому имеется только 6 видов двоякодышащих против примерно 28 000 видов других костных рыб. Но в тех экологических нишах, когда их особенности повышали шансы потомства выжить, двоякодышащие рыбы сохранились.

Эволюция – слепая сила, не зависящая ни от чьего-то мнения. Причем выгода сегодня не означает выгоду завтра, если внешние обстоятельства изменились. И наоборот: то, что сегодня ухудшает шансы в каком-то конкретном месте на оставление потомства, может здорово их повышать завтра и/или в другом месте.

Что важно в эволюции, что она должна принести выгоду виду. Не одной особи, а виду в целом. Потому каждая мутация имеет значение исключительно в контексте множества последующих поколений, которые будут нести данную мутацию сравнительно с особями того же вида без данной мутации.

То, что несет пользу одной особи, но не виду в целом, можно смело игнорировать. Потому что если данная особь не оставит больше потомков, чем сосед, с течением времени эта мутация просто исчезнет из популяции. Вот если особь с мутацией оставляет “х+1” детенышей (где “х” – число детей у средней особи без обсуждаемой мутации), каждый из которых оставляет тоже “х+1” детенышей, то за 10-20-сто-тысячу-миллион поколений значительная часть, а после и вся популяция будет состоять из потомков той самой особи с мутацией.

Эволюция – слепая сила еще и потому, что репродуктивный успех в течение скольких-то поколений при изменении внешних условий может привести к обратным результатам, так что вид исчезнет или вымрут потомки той самой умозрительной особи с мутацией.

Роберт Фрэнк не может понять, зачем оленям рога, коль они цепляются за деревья и мешают бежать, мол, да, олень с большими рогами победил соперников и вместе с оленихой родил оленят, но последним будет трудно убегать по лесу от волков. Большие рога без более крепкой мускулатуры и должны были привести к тому, что всех носителей данного гена съели волки, выжить могли только те, у кого больший размер рогов соответствовал мускулатуре, чтобы, несмотря на цепляющиеся за ветки рога, убегать от врагов.

Разумеется, оленихи ни о чем не думали, насколько важны рога, они не знали. Какие-то выбирали оленей с большими рогами, какие-то – с меньшими или безотносительно размера рогов по другим критериям (феромонам и т.д.). В итоге те, что выбирали самцов с большими рогами оставляли больше потомства, а те, что выбирали с меньшими – меньше, т.к. если олень с большими рогами и по лесу может убегать от волков не хуже, чем олень с меньшими, то на открытой местности (лугу, тропе и т.д.) у него явное преимущество.

Тот же самый смысл в боях: более сильный олень, способный нести более тяжелые рога – ведь его до поединка не съели! – явно оставит более здоровое потомство, чем более хлипкий. Разумеется, не все оленихи изначально выбирали более сильных, но постепенно – за много поколений, – остались только потомки тех олених, что выбирали сильных самцов с большими рогами.

Крайне важно избежать приписывания оленихам (в примере выше) разумного выбора: у них нет разума, потому они не могут принять более или менее разумное решение. Они принимают какое-то решение, но только то, что приносит выгоду и увеличивает численность потомства В ПОСЛЕДСТВИИ может быть признано разумным. Опять же признано исключительно ретроспективно.

То есть нет никаких “эгоистичных генов”, поскольку у гена нет никакого желания к размножению (это всего-навсего метафора!), есть постепенное вытеснение из популяции наименее приспособленных – относительно более приспособленными. В результате благодаря выживанию чуть большего числа потомков, несущих ген А, а не ген Б, с течением времени в популяции подавляющее большинство составят носители гена А. Потом может появиться вариант А1, который будет или относительно повышать, или относительно понижать шансы потомства, что приведет или к постепенному замещению носителей А – носителями А1, или исчезновению последних.

Подчеркну, что большая и меньшая приспособленность определяются внешними условиями, ни в коей мере не зависящими от конкретного гена.

Не менее важно подчеркнуть, что если русский перевод принципа дарвинизма “выживает сильнейший” в корне неверен и вводит в заблуждение. Выживает не сильнейший, но наиболее приспособленный. Последний может быть чуть слабее сильнейшего, но, к примеру, быстрее бегать или дольше заботиться о потомстве, повышая шансы последнего иметь больше потомков на протяжении поколений.

Процесс естественного отбора всегда полезен, поскольку всегда ведет к относительному увеличению численности наиболее приспособленных к данным обстоятельствам особей. И если некоторый признак наличествует у животных какого-то вида, значит в нем есть какая-то польза для данного вида. Даже если на сегодняшний день люди не понимают, чем именно некий признак полезен.

Три года назад я писал о книге Амоса Захави и обнаруженном им “принципе гандикапа”, форы или “да я его одной левой!”. В дискуссии между экономистами он стал одним из аргументов. К сожалению, одна из сторон напрочь не смогла понять, в чем дело.

Итак, если в двух словах, то павлиний хвост – длинный и очень красивый, – демонстрирует силу и здоровье его носителя, т.к. слабый павлин с длинным хвостом не смог бы убежать от преследователей, а наличие паразитов не дало бы появиться идеально симметричному узору.

Как Вы, дорогой читатель, уже поняли, дальше дело было не в эстетических предпочтениях или интеллектуальных способностях самок павлина, но в том самом постепенном, поколении за поколением распространении признака, когда сильные особи с красивым хвостом оставляли больше здорового потомства, чем слабые особи с коротким или особи с длинным, но не столь красивым хвостом. Самки отбиравшие самцов с красивыми хвостами оставляли потомство женского пола тоже отбиравшее самцов с красивым хвостом. А те самки, что не обращали внимание на хвост, оставляли в результате меньше потомства.

Демонстрация избыточной силы через механизмы эволюции должна влиять на практически все виды. Включая людей.

Экономист с социалистическими взглядами решил воспользоваться принципом форы для своих целей: мол, раз люди тоже любят широкие жесты, по сути являющиеся аналогами павлиньего хвоста, например, покупают бриллианты, давайте обложим оное поведение дополнительным налогом, а деньги отправим на ремонт дорог.

Не стоит упоминать о том, что достаточно быстро будет найдена альтернатива покупке заметно меньших, чем до введения налога, бриллиантов, – как бриллианты стали модой, так может стать и иной подарок. Куда важнее экономическая логика, восходящая к якобы ценимому Фрэнком нобелевскому лауреату по экономике Рональду Коузу: почему за ремонт дорог должны платить женихи, а не те, кто по дорогам ездит? Тот, кто больше ездит по дорогам, пусть платит большую долю ремонта, чем тот, кто ездит меньше, а тот, кто ходит пешком по лесным тропам вообще не платит за использование дорог. Подобно тому, как пользующийся пригородной электричкой через покупку билетов платит за ее содержание.

Далее Роберт Фрэнк пытается распространить эту логику на вообще все потребление богатых, мол, пусть пристраивают к своим усадьбам веранды меньшего размера, ездят на более скромных машинах и т.д. Наверняка, среди моих читателей могут быть те, кто не читал “Басню о пчелах”, но для англоязычного экономиста стыдно не знать 300-летней давности ответ на предложение отказаться от мотовства и роскоши – хуже будет всем!

Итак, давайте посмотрим на экономику через призму эволюции.

Безусловно, прямую параллель провести нельзя, но примерно тоже самое, что делает естественный отбор с новыми мутациями, рыночная экономика делает с новыми продуктами или подходами разных фирм. Хотя фирма не может быть приравнена к виду в плане отбора, но непредсказуемость внешних условий, которые влияют на успешность того или иного бизнес-решения, напоминает ситуацию с тем, как внешние условия влияют на успешность распространения какой-нибудь мутации.

Подобно тому, как мы можем разобраться в полезности признаков у занимающей всё больший ареал и вытесняющей других группы животных, мы можем разобраться в том, что помогает одной фирме увеличивать свою долю рынка за счет других.

Дизайн продукта у фирмы А может быть самым “крутым”, – эдакий аналог сильнейшего в животном мире, – но если ее продукт будет заметно дороже, чем у фирмы Б (чьи изделия лишь самую малость уступают в качестве и “крутизне”), именно последняя будет занимать всё большую долю рынка (аналог наиболее приспособленного среди животных).

И точно так же, как конкуренция между видами, делает оба вида сильнее, конкуренция между фирмами помогает каждой из фирм производить лучшую продукцию, причем производить ее более эффективно. Даже в случае если ни один из видов казалось бы не получает относительного преимущества, т.е. как в беге на месте мы заканчиваем там, где начали (это называется “эффектом черной королевы”, на английском “Red Queen Effect” по фразе из книжки Кэрролла о том, что надо бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте).

На самом деле необходимость бороться к одним видом, может помочь легче справиться с другим, как доказывает история эпидемий или вакцинации.

Роберт Фрэнк является сторонником большего вмешательства правительства – через законы и налоги, – в экономику. И в самом деле почему если мы можем прививать пшенице или кукурузе, или сое нужные нам качества (большее содержание витаминов или микроэлементов), нам не сделать тоже самое в отношении фирм – хорошие поддерживать, а плохие наказывать?

Первый вопрос, на который надо ответить: кто определяет “хорошесть” или “плохость” фирм? Сам Фрэнк предлагает наказывать через налоги производителей газировки. Но любовь к сладкому у нас появилась не в 20 веке, это совершенно четко обусловленный эволюционной выгодой признак, стоит ли за него наказывать? Значительная часть любителей сладкой газировки – подростки с интенсивным обменом веществ, зачем наказывать их? И почему вообще надо наказывать всех за то, что кто-то не может следить за собственным весом? В конце концов поправиться можно и на приготовленных в кляре и жаренных во фритюре овощах, на рыбе, мясе, рисе, макаронах и т.д. – вопрос в количестве потребляемых калорий сравнительно с потраченными, а не в том, из какого продукта получены калории.

Второй вопрос: не принесет ли наказание якобы плохих вред? Ответ очевидный – да: вместо того, чтобы потребители выбирали то, что им больше или меньше нравится, выбор отдается на произвол бюрократов, ошибки коих будут иметь гораздо более серьезные последствия, т.к. влияют на всех, и ничего не стоить самим ошибающимся, что означает полное отсутствие обратной связи решающих с последствиями их действий.

Рынок поощряет наиболее эффективное использование ограниченных ресурсов, тогда как гос.регулирование и налоги дают преимущества тем, кто использует ресурсы неэффективно, что в конце концов приведет к дефициту, характерному для плановой экономики. Более того, вместо улучшения качества продуктов, вызываемого конкуренцией, мы получим застой в качестве, а то и снижение его, или заметно более дорогие сравнительно со своим качеством, поскольку критерии чиновников и политиков не имеют ничего общего с желанием потребителей иметь наилучший товар по наиболее низкой цене.

Еще один момент: манипуляция генами ради получения наиболее продуктивных сортов предполагает уничтожение конкурентов с помощью прополки, гербицидов, к коим не чувствительны модифицированные сорта и т.д. Если мы решаем провести параллель с экономикой, то в какой-то момент придется начать делать нечто похожее, т.е. уничтожать все те фирмы, что не укладываются в схему. Этим занимались нацисты, уничтожая еврейские бизнесы, этим же начали заниматься американские левые, решившие уничтожить не только угольную промышленность (попытка временно блокирована Верховным судом), но и нефтегазовую.

Мне трудно представить, чтобы сторонники гос.вмешательства, включая того же Роберта Фрэнка, готовы были согласиться с навязыванием налогов и решений, не совпадающих с их желаниями. Например, на ветровые и солнечные электростанции или “органические/экологически чистые” продукты питания. Они согласны играть роль садовника, но не цветка.

Как показывает практика, лишенные ограничений бюрократы неизбежно заходят так далеко, как и не снилось никаким маниловым, и всем прекраснодушным мечтателям приходится утирать сопли и тихо давиться баландой.

Воображающие себя кукловодами обычно заканчивают в качестве сломанной и выброшенной куклы.

Разумеется, как и эволюция, так и свободный рынок не свободны от ошибок: периодически появляются не особо удачные мутации или товары, которые дорого обходятся животному и его потомству или работникам фирмы (вместе с их кредиторами и потребителями). Эволюция и рынок не дают никаких гарантий в каждом конкретном случае. Однако они обеспечивают механизмы обратной связи, позволяющие минимизировать негативные последствия в долгосрочной перспективе и найти наилучший из возможных при существующих обстоятельствах и внешних условиях вариант.

Фактически рынок предлагает каждому из участников высказать свое мнение, послать одобрение или несогласие покупкой одного или другого товара, подобно тому, как все факторы внешней среды дают положительную или отрицательную оценку каждого наследуемого признака. И обилие этих сигналов позволяет добиться наиболее точного среднего, нивелирующего индивидуальные ошибки и искажения. Тогда как вмешательство в рыночные механизмы с помощью налогов и правительственных запретов повышает как риск ошибки, так и ее цену. Причем многократно!

PS. Критический разбор Майклом Шермером книги Роберта Фрэнка начинается с согласия первого с некоторыми предложениями второго, например, в случае велосипедных шлемов, кои требуются от участников велогонок. Как выясняется, отмена требования к мотоциклистам обязательно ездить в шлемах в Мичигане не привела к росту смертности в авариях с участием мотоциклов. Даже чуть снизила ее. Так что не стоит поддаваться на общие рассуждения этатистов – сторонников вмешательства политиков и чиновников в нашу жизнь якобы для нашего же блага, – никакой выгоды от того, что добрый дядя чиновник решит за Вас, дорогой читатель, Вам лично не будет.

Эволюция и экономика