Истина заключается в том, что из всех мировых обществ труднее всего оказывать длительное сопротивление абсолютистскому правлению там, где аристократии уже нет и быть не может… нигде более деспотизм не ведет к столь губительным последствиям, как в подобных обществах, поскольку он более иных форм проявления способствует развитию пороков, коим названные общества особенно подвержены. Тем самым деспотизм подталкивает их к пути, к которому они уже сами склонялись в силу естественных причин. Люди в этих обществах, не связанные более друг с другом ни кастовыми, ни классовыми, ни корпоративными, ни семейными узами, слишком склонны к занятию лишь своими личными интересами, они всегда заняты лишь самими собой и замкнуты в узком индивидуализме, удушающем любую общественную добродетель.

Деспотизм не только не борется с данной тенденцией — он делает ее неукротимой, поскольку лишает граждан общих страстей, любых взаимных потребностей, всякой необходимости взаимопонимания, всякой возможности совместного действия; он, так сказать, замуровывает людей в их частной жизни. Они и так уже стремились к разобщенности — деспотизм окончательно их изолирует; они и так уже практически охладели друг к другу — он их превращает в лед.

В такого рода обществах, где нет ничего прочного, каждый снедаем страхом падения или жаждой взлета. Поскольку деньги здесь стали мерой достоинства всех людей и одновременно обрели необычайную мобильность, беспрестанно переходя из рук в руки, изменяя условия жизни, то поднимая до общественных высот, то повергая в нищету целые семейства, постольку не существует практически ни одного человека, который не был бы принужден путем постоянных и длительных усилий добывать и сохранять деньги. Таким образом, желание обогатиться любой ценой, вкус к деловым операциям, стремление к получению барыша, беспрестанная погоня за благополучием и наслаждением являются здесь самыми обычными страстями.

Они с легкостью распространяются во всех классах, проникая даже в те сферы, которым были ранее совершенно чужды, и, если их ничего не остановит, в скором времени могут привести к полной деградации всей нации. Итак, самой природе деспотизма свойственно как разжигать, так и заглушать эти страсти. Расслабляющие страсти помогают деспотизму: они занимают внимание людей и отвращают их от общественных дел, заставляют трепетать от одной идеи революции. Один только деспотизм способен создать покров тайны, дающий простор алчности и позволяющий извлекать бессчетные барыши, бравируя своей бесчестностью. В отсутствие деспотизма эти пороки сильны: при деспотизме же они правят миром.

Судьба демократии на неолиберальном Западе

Процессы, происходящие сейчас в России, во многом напоминают процессы, происходящие на Западе, только в карикатурно-преувеличенном виде. Во всем так называемом демократическом мире крепнет ощущение, что с демократией происходит что-то не то. Что смена партий, независимо от их названия, у власти, происходящая во время выборов, не приводит к сколько-нибудь значимым переменам в жизни граждан, что растет социальное неравенство, что социальные гарантии, достигнутые за последние сто лет благодаря непрерывной борьбе рабочих и среднего класса, тают на глазах. Рабочие и средний класс в большинстве стран Европы из активных участников демократического процесса превращаются в пассивных наблюдателей — это заметно хотя бы по тому, что число участвующих в выборах в большинстве демократических стран все время падает.

Более того, власти предержащие, даже в самых демократических странах, в ужасе от перспектив активного участия граждан в решении политико-экономических вопросов. Когда в Греции левые политические партии решили было провести референдум об экономической политике правительства и ЕС, о том, кто должен отвечать за долги банков, вся бюрократия Европы объединилась, чтобы заставить греческих политиков отказаться от этой идеи, ведь она угрожала всей системе господства финансовой олигархии. Хотя, как показал пример Исландии, которая все-таки провела такой референдум, именно решение граждан отказаться от поддержки банков спасло экономику страны, хотя и стоило благополучия владельцам и менеджерам банков, доведшим их до краха. Но именно этого не может допустить современное государство, попавшее под пяту финансовой олигархии.

Превращения демократии в современном мире показали, что, как заметил известный российский политолог Борис Капустин, связь между капитализмом и демократией, о которой так любят говорить адепты капитализма в современной России, не является имманентным свойством капитализма, а была обусловлена «сугубо сопротивлением масс тем формам угнетения и эксплуатации, которые нес с собой капитализм».
Демократия была той ценой, которую платил капитализм «сопротивляющимся массам за свое сохранение». После победы революции в России, а особенно после победы Советского Союза во Второй мировой войне, эта плата многократно возросла.

Именно неприятие этой зависимости породило на фоне ослабления Советского Союза реакцию в виде политики Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана, одним из проявлений которой была деиндустриализация развитых стран. Во многом это была цена, которую капитализм этих стран заплатил за то, чтобы избавиться от своего «могильщика», а заодно ослабить «путы» демократии и социальных обязательств.
Трагическую роль в этой истории сыграл европейский средний класс, который, увлеченный обещаниями снизить налоговый пресс и получить в свое распоряжение дополнительные возможности дешевого кредита и, как в Британии, приватизированное жилье в качестве обеспечения этого кредита, поддержал идеи экономики услуг, — ведь он был ее ядром. Что ж, теперь он расплачивается за это во всем развитом мире потерей этого жилья, непомерными долгами и падением доходов, потому что оказалось, что без индустрии не нужны и услуги. Текущий кризис это ясно показал.

На смену борьбы больших проектов — борьба харизм

Изменение социальной структуры западного общества обернулось серьезными трансформациями его политической системы и ее идеологических основ. Традиционные идеологии и опиравшиеся на них партии лишились своей классовой основы. На смену большим идеологическим проектам с далеко идущими целями, которые ставили перед собой политические партии от лица представляемых ими классов, пришли сиюминутные интересы мелких страт, объединить которые под крылом одной партии удается только благодаря харизме лидеров. На смену борьбе принципов пришла борьба имиджей. Характерна в этом смысле эволюция левых партий, самых последовательных проводников самого большого проекта современности — социализма в разных его ипостасях.

Например, Коммунистическая партия Италии, после нескольких преобразований превратившись в Демократическую партию, стала самой последовательной защитницей не столько трудящихся, сколько финансовых рынков. А Тони Блэр и Герхард Шредер, лидеры двух самых больших социал-демократических партий Европы — Лейбористской партии Британии и Социал-демократической партии Германии, — в своей нашумевшей статье «Европа: третий путь, новый центр» провозгласили: «Гибкие рынки — такова современная цель социал-демократов». И хотя этот призыв сопровождается ритуальными клятвами в верности социальной справедливости, это уже явно не путь к социализму, как его ни понимай. Но обмельчали и либеральные партии, некогда обещавшие построение свободного общества равных возможностей, которое они тоже теперь представляют скорее как рынок возможностей.

Соответственно размывается сама основа демократии. Как замечает известный английский политолог Колин Крауч, демократия все чаще определяется не как нормативный идеал, предполагающий постоянное вмешательство граждан в политический процесс, к которому традиционно стремились в первую очередь левые партии Европы, а как либеральная демократия. В которой самой главной, а часто и единственной формой массового участия оказывается участие в выборах, а главные возможности и свободы предоставлены для бизнес-лоббизма. При этом за спектаклем электоральной игры разворачивается непубличная реальная политика, которая опирается на взаимодействие между избранным правительством и преимущественно деловыми элитами. А гражданам оставляется внеполитическая активность, которая приветствуется как проявление гражданского общества.

Да и сами граждане, даже самые активные, все более и более теряя доверие к политической системе, отстраняются от нее, замыкаясь в неполитической активности. Не случайно поэтому, замечает Крауч, явная фальсификация выборов президента США в 2000 году в пользу Буша-младшего была с такой апатией встречена американской общественностью.

Вместе с Западом в Средневековье и обратно

В своей недавней книге «Как управлять миром» (How to Run the World) влиятельный американский политолог Параг Ханна пишет о стремительно наступающем новом Средневековье. Ассоциации современного мира со Средневековьем очень удачно раскрывает сущность нашего заимствованного либерализма — неолиберализма. Для Средневековья и был характерен высокий уровень дефрагментации политики (по феодам), отсутствие цельного структурно зрелого общества и вообще нации, слабость государства, сила олигархий, а для поздних Средних веков — доминирование того, что сегодня назвали бы финансовым капиталом. А также ощущение или убеждение, что время никуда не движется, что все смыслы завершены (тогда казалось, что смысловая точка поставлена в религиозных текстах, теперь так кажется в результате завершения прежних идеологических проектов).

Надо сказать, что позднесоветская и новая постсоветская элита чутко уловили средневековый дух неолиберализма в той его особенности, которая выдвигает на первый план прагматизм в форме максимизации личной выгоды как главного мотива поведения. Корыстолюбие элиты было совершенно органично Средневековью, где каждый местный властелин защищал свою собственную территорию, служил за землю и деньги, а власть означала прежде всего богатство — принципа raison d’?tat (государственных интересов) еще не существовало. Неолиберальная парадигма в западных странах отозвалась на качестве и поведении элит менее болезненно, поскольку там raison d’?tat держался за само наличие государства, у нас же оно само и рухнуло, как бы и не под давлением сильнейшего желания упомянутый принцип с себя сбросить.

А нынешнему поколению властей предержащих это идейно-психологическое наследство мешает управлять, поскольку произошедшая в элитах негласная легитимация принципа личной корысти как одного из главных привела к необходимости удовлетворять эту корысть налево и направо, откликаясь на запросы различных лоббистских групп. Оппозиция же предстает, по сути, как одна из таких групп, просто использующая доступные ей формы давления. Причем тоже в пародийно средневековой форме: апелляция ПР к скоморошеству не случайна.

Изменение тренда

Но новое Средневековье тоже подходит к концу. И западные политики заговорили о новой индустриализации. Этот ключевой пункт современной мировой повестки просмотрела оппозиция, что, впрочем, немудрено, поскольку она отражает интересы класса, порожденного другими процессами. Но его пытается подхватить часть правящей элиты. Хотя пока нельзя сказать, что это вылилось в достаточный объем решений, который переломил бы тенденцию нашего индустриального и социального распада. Потому что невозможно сочетать политику новой индустриализации и идеологию неолиберализма, все еще довлеющего над значительной частью нашего правительства. Чтобы новая тенденция возобладала, необходимо, чтобы ее подхватила количественно и интеллектуально значимая социальная страта общества, которая осознает реальную мировую повестку и мировые вызовы.

И только когда наше общество начнет разворачиваться к их пониманию, понемногу начнется формирование новой политической структуры. И это, скорее всего, будет сопровождаться новым витком идейной «борьбы за советское наследство». Потому что советский период нашей истории дал выдающиеся промышленные и научные достижения. К нему в первую очередь обратятся с вопросом: как теперь мы будем проводить новую индустриализацию?

Новая ипостась советского проекта

В самом общем виде советский проект — это одновременно и передовой проект западного модерна, осуществленный на периферии, в естественной «зоне экспериментов», и попытка создания второго, альтернативного западному, ядра капиталистической миросистемы.

Из того, что было уже реализовано в Советской России — или Советском Союзе (а как лучше сказать? — тоже один из вопросов), сразу вспоминаются передовая концепция социальной справедливости, национального мира, альтернатива обществу потребления, основанная на стремлении к самореализации, способность к осуществлению очень больших общенациональных проектов, к географическому освоению, к пространственному развитию, к освоению природных ресурсов. Общий новаторский, передовой дух.

Ощущение себя всеми гражданами независимо от нации, религии и состояния людьми, безусловно, «первого сорта», законодателями мировой моды во многих областях — науке, космосе, социальных отношениях, — которое только и может преодолеть искус национального и религиозного разделения, все более явно присутствующий в общественной жизни России. Разделения, чреватого распадом. В столь сложной стране, как Россия, только большой проект — научно-технический, культурный и, безусловно, светский — и большие достижения способны объединить граждан. Кроме того, советская власть в своем исходном понимании — это самоуправление широких масс. Не случайно известная исследовательница тоталитаризма (и автор этого термина) Ханна Арендт отличала реальность сталинского Советского Союза и советский проект в его исходной ипостаси как проявление подлинной свободы. Так что вся совокупность реальных и потенциальных характеристик проекта, включая, конечно, огромные его «отягощения», не может не быть идейно востребованной, причем в первоочередном порядке, на новом витке нашего развития.

Можно предположить, что идеология «нового индустриализма» как перехода из средневеково-неолиберальной отсталости к лидерским позициям в современной цивилизации науки и образования для России может одновременно оказаться не чем иным, как лучшей интерпретацией советского проекта. Вопрос лишь в том, найдутся ли в России социальные силы и лидеры для большого проекта или все сведется со стороны власти к пустым декларациям, а со стороны оппозиции — к пляскам на амвоне.

http://forum.polismi.org/