С конца 20-го века, богатая традиция французской мысли стала все большеи больше деформироваться. Налицо многочисленные симптомы кризиса – начиная с широко распространившегося мнения о закате французской художественной и интеллектуальной креативности. В 2007 году Time вышел под обложкой “Смерь французской культуры” с жестоким выводом: “Все эти мощные дубы в лесу французской культуры падают – но звук падения едва ли слышен в остальном мире”. Даже философские идеи противостояния тирании и пропаганды революционного изменения, бывшие визитной карточкой французского мышления начиная с эпохи Просвещения, утратили универсальный резонанс.

Очень показательно, что ни крах коммунизма в советском блоке, ни Арабская Весна не видели интеллектуального вдохновения во французском мышлении. Европейский проект, дитя таких французских деятелей, как Жан Монне, точно также завяз в болоте. Европейцы все более скептичны по отношению к европейским институтам, представляющимися им слишком удаленными от их жизни и слишком технократичными, не думающими о демократическом и патриотическом наследии континента.

Зеркальным отражением этого отката является превалирующее настроение пессимизма, охватившее французскую нацию. В опросах общественного мнения французы мрачны относительно своих перспектив в качестве нации. Французское мышление теперь направлено преимущественно внутрь – и этот кризис проявляет себя в подъеме ксенофобского Национального Фронта. Фронт превратился наиболее динамичную политическую силу современной Франции, что порождает уныние среди ее интеллектуальных элит. Совершенно не случайно, что бестселлерами последнего времени стали памфлеты Алена Финкельштейна L’Identité malheureuse и Le suicide français Эрика Земмура, также как и новейшая антиутопия Soumission Мишеля Уэлльбека, повествующая об избрании во Франции исламистского президента.

Яркий пример этого кризиса – дискуссия об интеграции пост-колониальных меньшинств из Магриба – одна из горящих проблем современной французской политики. Ее корни – в универсалистской модели французского гражданства, и глубоко укоренившейся уверенности в том, что французская цивилизация принесла человечеству неисчислимые блага.

Из-за веры в это и освободительного характера собственной культуры, французские прогрессисты постоянно продвигали политику ассимиляции населения колоний, игнорируя расизм и социальное неравенство, порождаемое создаваемой ими империей. Некритичная вера в превосходство французской цивилизационной миссии была наиболее наглядно продемонстрирована в ходе алжирской войны. Тогдашний глава французского правительства, Ги Молле отверг любые манифестации алжирского национализма как “реакционные ” и “обскурантистские”.

Это колониальное наследие все еще бросает длинную тень на то, как Франция воспринимает и как относится к представителям меньшинств, специфически, к людям Магриба. Из-за отрицания “коммунитарных” групповых идентичностей по американскому или британскому шаблону, у французов нет никаких возможностей даже определить эти меньшинства (единственным подходящим словом является слэнговое beur) – за исключением как по стране их происхождения.

Хуже того, эти меньшинства постоянно демонизируются в консервативной прессе и крайне-правыми экстремистами. Задача очернения облегчается типично абстрактным и бинарным набором терминов, в которых ведется дискуссия об интеграции меньшинств. Поэтому принцип laïcité (секуляризм) применяется не для защиты религиозных свобод меньшинств Магриба, но для того, чтобы поставить под вопрос их принадлежность к французскому обществу.

Хиджаб был запрещен во французских школах, и те, кто противился этой мере были обвинены в “коммунитаризме” и “исламизме” – термины еще более устрашающие из-за того, что никто не потрудился их четко определить. С момента атак против Charlie Hebdo в январе 2015 года, по стране ширится призыв к гражданам магрибинского происхождения доказать свою привязанность к нации. Презентация проблемы интеграции в подобных схематических определениях ведет к еще большему расколу, в немалой степени из-за того, что они оторваны от реальных проблем, с которыми сталкивается эти группы – безработица, расовая дискриминация и низкая успеваемость в школах и учебных заведениях.

Французская любовь к абстракции проявляется в самых парадоксальных (и извращенных) формах в отсутствии какой бы то ни было статистической информации о магрибинских меньшинствах, поскольку сбор данных об этнических и религиозных меньшинствах во Франции является незаконным ( редакционная статья в одном из августовских выпусков Le Monde констатировала, что в стране “живет от 2 до 5 миллионов мусульман”). Таким образом, из-за отсутствия понимания специфических социальных фактов и трендов, дебаты об интеграции меньшинств погрузились в болото идеологических упрощений.

Секуляризм приравнивается к “французскому духу”( невзирая на тот факт, что в некоторых частях страны, таких как Эльзас-Мозель закон 1905 об отделении церкви от государства никогда не исполнялся),мэйнстри негласно предполагает, что белые французы – носители “разумности”, в то время как те, кто практикует ислам – “реакционеры” (тот же термин ранее применялся в отношении любых вопросов о характере французского колониального правления), а в обществе широко распространено почвеническое предположение о существовании некоей незыблемой, и в то же время чрезвычайно хрупкой французской “национальной идентичности”.

Нынешний интеллектуальный кризис галльской мысли – часть мучительной коллективной реакции на скукоживание французского места в мире с доминирующей англо-саксонской культурой. Disneyland под Парижем, полки книжных магазинов, забитые переводами американских и британских бестселлеров, разрешение вести некоторые курсы в университетах на английском языке – лишь некоторые из примеров глубокого проникновения этой культуры в самое сердце Франции. Глобальное отступление французской культуры наиболее наглядно проявляется в международных рейтингах университетов, и признаваемой всеми импотенции спонсируемой государством франкофонии, которая мало чего производит, кроме ежегодных роскошных саммитов с участием глав государств.

В интеллектуальных терминах галльская болезнь выражается в эрозии классических сильных сторон французского мышления( универсализм, динамизм и изобретательность) и засилии его менее благотворных свойств: чрезмерной абстрактности, семантического фетишизма, тенденции взгляда внутрь в пространстве и назад – во времени, и отступлении в комфортабельных границах узконаучных спекуляций. Как выразился ведущий историк Пьер Нора в интервью в мае месяце Le Figaro – французское мышление во все большей степени страдает от “национального провинциализма”.

Все эти негативные элементы сплавлены в дискуссию о национальной идентичности в рамках французского мэйнстрима, демонстрирующего отказ французских элит признать реалии мультикульурного и постколониального французского общества. Результат – зачастую догматичная привязанность к унитарному чувству французского коллективного “себя”. Оно проистекает, в том числе, и от мощной декартовской традиции философской рациональной основы мира. Этот идеал (эхом которого стала классическая концепция “единой и неделимой республики”) широко распространена среди французских элит и по сей день. Как сказал редактор Лорен Джоффрин: “Лишь абстрактная концепция Человека может даровать единство Франции”.

Но и в этом мрачном видении есть луч надежды. Гуманизм и интеллектуальная креативность республиканской традиции все еще живы, и в реальности все сильнее оттесняют пессимизм упадочничества. Такие голоса можно услышать в прогрессивной прессе – например, в примечательном по своей мощности памфлете Эдви Пленел Pour les musulmans (2015), красноречивой демонстрации того, что мультикультурализм на деле интегральная (хотя и не признанная) часть французского национального наследия, в социологических теориях Бруно Латура, в чьих исследования совмещены великая теория и гносеологический плюрализм, и признанное исследование Тома Пикетти о врожденных характеристиках неравенства в современном капитализме.

http://postskriptum.org/2015/11/12/dim/